Писатель - 4

Алексей Гиршович





       «ПИСАТЕЛЬ»
                Том 3



               














ИЕРУСАЛИМ
2025
 
УДК 821. 161. 11
ББК 84 (2 Рос=Рус) 65







Алексей Гиршович.
              «Писатель т.3». 2025. –  94 с.
Alexey Girshovich.
               «The Writer b.3». 2025 – 94 р.



Редактор/корректор: Владимир Френкель
Макет и верстка: Евгений Минин




© Алексей Гиршович, текст, 2025
© Сергей Иванов, обложка, 2025
© Изд-во «Evgarm», макет, подготовка к печати, 2025



               

ISBN 978-965-7209-25-7/3






Отпечатано в типографии «Клик».               
ГОДА ВОСЬМОЙ И ДЕВЯТЫЙ

Пыль жизни

Пятнадцать лет за решеткой, в неволе. Это был мой сознательный выбор – криминальная дорожка, а нынешний срок я вообще сам себе организовал, своими ногами пришел в тюрьму. Эти пятнадцать лет – довольно приличный кусок жизни, причем жизни изолированной, в системе правил и нравов, напрочь лишенных красоты, добра и благочестия.
Тут и стареть начал. Замечаю это не столько по физическому состоянию организма, сколько по неотступному желанию вновь и вновь прокручивать в памяти всю свою жизнь, дать оценку всему содеянному. Главным стремлением, мечтой – все более настойчиво становится тихое место уединения и покоя. В прежние срока я строил планы, обдумывал и готовил варианты того, чем буду заниматься после выхода из лагерных ворот, старался приобрести какие-то знания и навыки, которые мне могут пригодиться на воле. А сейчас прошлое, прожитое занимает меня больше, чем будущее. И все чаще задумываюсь о своем смертном часе.
Болезнь и смерть зависят не только от физических причин, от бактерий и патологии, но также от всего того, что разрушает нашу внутреннюю жизненную силу, от того, что можно назвать отрицательными чувствами и мыслями, от всего, что подрывает внутреннюю силу жизни в нас, не дает жизни свободно изливаться чистым потоком. Начав писать, я предложил себе разобрать не только внешне, но и внутренне всё, что в моих взаимоотношениях с людьми, с самим собой, с обстоятельствами жизни было «не то», начиная с настоящего времени. А при успехе – выправить все или хотя бы главное в настоящем, идти дальше и дальше в прошлое, примиряясь со всем и со всеми, развязывая всякий узел, вспоминая все зло, примиряясь через покаяние, через приятие с благодарностью, со всем, что было в моей жизни. А жизнь-то была совсем нелегкая. Я хочу сейчас, пока еще достаточно бодр и здрав, а не лежу в постели, ослабев настолько, что не в силах сам держать ложку, обнаружить, что жизнь зависит не только от тела, что я – не только тело, хотя тело – это я; обнаружить в себе нечто такое, чего не может уничтожить смерть тела.
Когда мы молоды, нас увлекает наша сила, наше участие в жизни, наша реальная или мнимая способность строить жизнь, и поэтому мы сосредоточены на себе, на крепости своей, на возможностях своих. Потом проходят годы, и мы уже встретились с тем, что жизнь не гнется, что жизнь сопротивляется нашим усилиям, что она ставит свои требования, что она не сдается, что не сдаются и люди вокруг нас, потому что они тоже хотят гнуть жизнь и строить ее по-своему, а не по-нашему. И мы тогда жестеем; но жестея, мы продолжаем быть сосредоточенными на самих себе: мы должны устоять, мы должны победить, мы должны продолжить свой путь – и опять не видим ни жизни, ни людей вокруг себя, проходим мимо каждого и всех, мимо каждого события. Потом, может быть, вспомним, а когда оно перед нами раскрывается, разверзается, мы его даже не видим, мы только смотрим, что в нем есть такого, что можно использовать, или что в нем для нас опасно, страшно, вредно. А когда стареем, тогда начинаем или горько вспоминать то, что было, и с горечью думать о том, что могло бы быть, или уходим в себя и делаемся уже вполне для других бесплодными.
Жить – значит различать, ценить и выбирать; кто этому не научится, тот, по выражению Ивана Ильина, будет засыпан пылью жизни. Все ничтожные мелочи нашего существования – все эти несчастья, низменные и пустые «обстоятельства» жизни, которые желают иметь «вес», а на самом деле лишены всякой значимости, вся эта праздность, все эти засыпающие нас пошлости, которые претендуют на наше время и на наше внимание, которые раздражают нас, возбуждают и разочаровывают, развлекают, утомляют и истощают, – все это пыль, злосчастная и ничтожная пыль жизни.
У Бродского есть такие строки:
Не в том суть жизни, что в ней есть,
но в вере в то, что в ней должно быть.
Думаю, что каждый человек имеет определенную ступень достижимого для него совершенства. Всю жизнь свою он созревает, восходя к этой ступени; всю свою жизнь он зреет к смерти. И земная смерть его наступает тогда, когда ему не дано подняться выше, когда ему нечего больше достигать. Как говорил оптинский старец Амвросий, Бог только тогда прекращает жизнь человека, когда видит его готовым к переходу в вечность, или же когда не видит никакой надежды на его исправление. Хотя с этим его утверждением можно было бы и поспорить.
Я хочу верить, что буду отозван так, как если бы я созрел для этого, как если бы я оказался достоин приобщиться новому, ныне для меня невообразимому, сверхземному, – чтобы воспринять его неким внутренним, непосредственно-интимным способом. Все, что я упустил, утратил, все, что я как чувственно ограниченное земное существо не сумел воспринять, и в чем я смутно предчувствовал невыразимое в словах…
А жизнь лагерная продолжается. Впереди еще десятка.

USB

Давно я хотел перебраться обратно в «иксы» – двухместные камеры в соседнем здании, соединенном с нашим корпусом длинным переходом, закрытым со всех сторон решетками и листовым металлом. Больше года ждал. Наконец «кумовья» дали мне разрешение, освободилось место, и я собрал баулы.
С третьего этажа вниз спустились на лифте. Трехсотметровый переход менял уровни, и я порядочно вспотел, тягая по ступенькам вверх-вниз баулы, набитые книгами. Сопровождавший меня надзиратель равнодушно дымил в сторонке электронной сигаретой, пока я корячился в узких проходах и дверных проемах. Спасибо, хоть согласился понести вентилятор.
В иксовый барак, однако, мне войти не дали. Начальник отряда велел прежде пропустить мои баулы через «телевизор» – аппарат-рентген, который просвечивает все находящееся в сумках, до мельчайших булавок. И мне пришлось тащить свою поклажу по лестницам этажом ниже.
Во всех тюрьмах это обязательная процедура – проверка личных вещей заключенных, чтобы не допустить заноса в лагерь опасных и запрещенных предметов. А в израильских, помимо рамки-металлоискателя, в «приемной» каждой тюрьмы обязателен такой вот телевизор, той же конструкции, что установлены в аэровокзалах. Раньше, при переходе из отряда в отряд внутри тюрьмы, никогда к телевизору не прибегали, с новым Режимником пришли и новые порядки. Да и после участившейся в последнее время резни между зэками стали особенно тщательно обыскивать камеры и личные вещи в поиске разного рода заточек, лезвий и прочего колющего и режущего. Ну, и наркотики, само собой, – где только и в чем не прячут их зэки.
Я взгромоздил первую сумку на ленту-транспортер. Сотрудник, обслуживающий аппарат, нажал кнопку, и баул пополз на просвечивание. Обычно улыбчивый, с монголоидными чертами лица Феликс сегодня был угрюм, не реагировал на мои шуточки по поводу этого нововведения с рентгеном шматья местных сидельцев. Я, как всегда, с ментами, выходцами из Союза, заговорил по-русски, но этот бурятский еврей на сей раз либо бросал в ответ пару слов на иврите, либо вообще молчал.
Когда баул с книгами скрылся за плотными светонепроницаемыми шторками, Феликс остановил транспортер, и воткнувшись глазами в монитор, стал пристально изучать содержимое сумки. Через пару минут он врубил обратный ход, и баул вернулся на исходную позицию.
– Доставай все, – нахмурив брови, потребовал Феликс, и скрестив руки на груди, внимательно следил за каждым движением моих рук, чтобы я втихаря что-нибудь не заныкал, не сбросил.
– Что ж ты там углядел? Я сегодня пистолет с гранатой не брал с собой, – лукаво подмигнув, я изобразил печальный вздох и принялся выгружать свою тщательно упакованную библиотеку, обмотанные полотенцем и покрывалом DVD, радио, аудио-плейер, большие наушники, посуду, всевозможные коробочки и пакеты с записными книжками, проводами, болтиками и прочей мелочевкой. Собираясь переезжать, я оставил в прежней камере немало из своего разросшегося арестантского хозяйства, но что-то взял и с собой, ведь неизвестно, в какую хату заеду, возможно, придется обустраивать бытовуху.
– Дай-ка мне вот эти коробки, – дернулся в мою сторону Феликс и цапнул с пола картонные футлярчики, плотно набитые блокнотами, моими мини-дневниками, куда я записывал свои мысли и рассуждения о текущих тюремных событиях.
«Неужели местных кумовьев заинтересовало мое писательство?» – подумал я, и сразу припомнились невеселые картинки того, как в мордовской интерзоне регулярно шмонали мои личные вещи, перетряхивали-просматривали книги и тетради в тумбочке, подвергали цензуре или просто сжигали мои письма. Не раз и не два я оказывался там в штрафном изоляторе за свою писанину, а записки-дневники мне приходилось шифровать и тщательно прятать.
Пока я предавался грустным воспоминаниям, Феликс прогнал через аппарат обе коробочки, при этом чуть не елозя носом по экрану монитора. Потом одну отбросил на пол, а из второй, просветив ее еще раз, стал вынимать блокнотики. И тут-то до меня дошло, что он там обнаружил.
Было время, мы паковали на промке зарядные устройства для мобильников и другие электронные прибамбасы. Тогда я умыкнул несколько портов-гнезд для подключения USB-флешек. Мы эти гнезда обзывали «мамой». Я снабдил ими все русские хаты, вмонтировал и в свой DVD-плейер, а одну «маму» с припаянными проводками заныкал в коробочку с блокнотами. Я уже успел забыть о ней. Вот ее-то и умудрился разглядеть Феликс в своем шмональном азарте.
Вытянув из коробочки за проводки «маму», он покрутил ее перед своим носом, и обернувшись ко мне, процедил:
– Это запчасть для подключения ю-эс-би. Запрещено. Я составляю акт.
В тюрьмах опцию USB использовать нельзя. Во всех современных и DVD аппаратах при заводской сборке установлена эта функция. Уже давно всю бытовую электротехнику тюремная служба закупает на бюджетные деньги, и перед тем, как она поступает на лагерные склады и в камеры сидельцев, ее «кастрируют» – из телевизоров и DVD-приставок удаляют порты-гнезда USB. Но среди зэков немало умельцев, которые способны восстановить эту функцию. Смастерить паяльник из подручных материалов – не проблема для смекалистых ребят, а уж припаять четыре проводка к нужной плате и замаскировать «маму» – это вообще элементарно. Флешки заносят с воли через открытые и личные свидания. Редкий случай, когда их обнаруживают при обыске родственников. Флешка, вынутая из корпуса, – размером с ноготь; не звенит она и при сканировании металлоискателем. Десятки фильмов и сериалов можно записать на одну флешку. Кроме кино, закачивают всевозможные ролики с интернета, аудиокниги, ну и, конечно, порнуху, которая тут в особой цене. Тюремщики знают о том, что зэки мастырят у себя USB, но специальные шмоны с раскручиванием DVD и телевизора происходят редко, и как правило, по наводке стукачей. Это становится понятным, когда менты с порога направляются к тайникам, где запрятаны флешки. Ну, а сейчас меня подвел склероз.
– Слушай, Феликс, на фига тебе вся эта канитель, вызывать дежурного, Кума, рапорт писать? – убрав улыбку, я попробовал договориться. – Ты просто выброси эту фиговину в мусорку, а я пойду в отряд. Лады?    
На секунду Феликс задумался, но потом помотал головой, и ничего не ответив, потянулся за рацией. Похоже было, что он недавно получил какой-то серьезный нагоняй от начальства, возможно, даже сегодня. А ведь раньше он делал немало послабух, особенно русским. 
Вскоре подошел дежурный помощник начальника лагеря. Сначала он закрыл меня в камеру-клетку тут, в «приемке», а переговорив по телефону с главным Режимником, распорядился водворить меня в цинок – штрафной изолятор…
Как же я обрадовался этому карцеру! Один, и тишина-а! Сколько светлых мыслей, открытий и радостей духовных я обрел в одиночных камерах за все свои годы лагерщины. И задумка писать тоже там родилась.
Принесли обед. Я перекусил, выкурил сигарету и полез в баул за какой-нибудь книжкой. Вещи мне оставили до «суда». На допросе у Кума я сказал, что эту «маму» подобрал в курилке на промзоне, кто-то, видать, выбросил; ну, а я, как гоголевский Плюшкин, всё в дом тащу. Кум посмеялся, конечно, не поверил, и назначил «суд» на завтра: «Замначальника тебе наказание определит. Думаю, что отделаешься денежным штрафом, ну, и может быть, еще на месяц лишат кантины и свиданки».
Так и вышло. Меня оштрафовали на сто шекелей и вернули в прежний отряд. Переезд не состоялся. 

Письмо от Александра Зорина

Дорогой Алексей! Только вчера Полинька принесла мне ваше письмо. Только вчера она заехала в Москву и открыла почтовый ящик. Они все лето живут на даче.
Ну что… Замечания Френкеля дельные. Жаль, что он мало пишет о достоинствах текста. А таковые есть. Я, кажется, их отметил. Но Володя – читатель взыскательный, имеющий дело с классическими произведениями, и замечательно их разбирающий. К другому уровню ему трудно снизойти. Это и ценно в данном случае. Он очень серьезно вас читает. Это вовсе не значит, что я читаю несерьезно. Но мне кажется, в живом авторе важно учитывать человеческое присутствие – со всеми нюансами биографии, характера настоящего мо-мента. В любом случае вы в нас имеете двух профессиональ-ных читателей…
Пунктиром живем, пунктиром дышим, пунктиром отвечаем на письма. Такова аритмия московской жизни. Так что за пунктир простите. Завтра уезжаю до конца ноября (в Польшу), не хочу оставить вас в ожидании письма, которое обещал. Увы, получается короткое. Что я хотел сказать?..
Первое. Вы переводите на иврит свой текст для печати. Но чтобы перевод был адекватен оригиналу, необходимо знать оба языка. Знаете ли вы иврит как русский? Сомневаюсь. А то ведь получится в лучшем случае калька. Что вас так тянет к публикации? С точки зрения писательской это несерьезно. В данный момент. Но есть, возможно, другие, привходящие причины. Тогда я умолкаю. Вам, как говорится, виднее.
Второе. Давно хотел сказать, да все как-то уходило. В вашем герое, а значит, и в вас, есть одно скорбное чувство. Он одинок, никого близких у него нет, надеяться не на кого. Согласен. Многие и на воле в таком положении. Люди разъединены в огромном большинстве, даже так называемые верующие. Отличаются они одним: одни жалуются и постаны-вают (есть у меня из самых близких и такие), другие мудро молчат и пытаются преодолеть свое одиночество. А как – вы сами знаете. Жертвуя собой, иначе не преодолеешь. Вы со своим героем это учтите, воспитывайте его в этом духе, чтобы не вызвал недоверия.
Дорогой Алексей, вынужден прерваться, уже до ноября. Завтра деньги будут в Израиле переданы Френкелю.
Ваш АЗ.

«Литературный Иерусалим»

Однажды Владимир Френкель предложил напечатать отрывки моей повести «Четыре дня на воле» в журнале «Литературный Иерусалим» и подумать об издании сборника рассказов из интерзоновского и другого материала, что скопился у него в компьютере.
Вот это был сюрприз!
Не скрою, эта неожиданность была для меня приятной – мой труд может получить публичную оценку и известность. Владимир Френкель, входящий в состав редколлегии журнала, рассказал, что главный редактор журнала, с которым они вместе издают журнал, Евгений Минин, прочитав что-то из моих рукописей, согласился напечатать в одном из следующих номеров несколько рассказов. Он даже хотел даже навестить меня в тюрьме вместе с Владимиром.
Сделать же выборку для журнала я полностью доверил Владимиру Френкелю.
И вот в середине этого лета произошло «историческое событие» – моя первая публикация! А через две недели после выхода тиража Владимир приехал ко мне на свиданку и привез пару номеров журнала.
Чем чёрт не шутит, полагал я, может быть, эта публикация и общественный интерес к писателю в застенках как-то поспособствует досрочному освобождению. Кстати, Евгений Минин ввёл меня в круг постоянных авторов журнала, и передо мной открылась перспектива дальнейших публикаций.
Я не удержался, чтобы не похвастаться своими литературными достижениями всем своим знакомым, что меня признали писателем. Пару месяцев назад освободился мой сокамерник Лёха-Боксер. Он хотел поставить мне деньжат на кантину, но я попросил его выкупить несколько журналов с моей публикацией. Лёха и мне деньги поставил, и передал шестьсот шекелей Владимиру Френкелю, который на эту сумму взял у Минина двадцать экземпляров и разослал-раздал б;льшую их часть всем моим знакомым в России и в Израиле. А в первую очередь, конечно, тем, кто был так или иначе причастен к моему творчеству: набирал и пересылал тексты, читал мои рукописи или был моим союзником в разные годы.
Пожалуй, только тогда я окончательно поверил, что сумею создать большую книгу об интерзоне, возможно, даже выстроить роман из уже набранных лагерных записок и дневников. В конце концов, давал же я слово своим товарищем-сидельцам: поведать миру об этом уникальном спец-учреждении в лесах Мордовии. И, похоже, вырисовывается реальный шанс сделать это.

Художники

Каждое утро, выбравшись из постели, мы с Сергеем почти сразу же включаем телевизор и поздравляем друг друга с праздником. В бегущей строке, повторяющейся в течение всей программы «Доброе утро» на Первом российском телеканале, нам подсказывают, кого и что нужно сегодня чествовать. На той неделе, например, мы радостно присоединились к защитникам африканских слонов; до этого праздновали День пингвина, День улыбки, день рождения Пола Маккартни и не менее знаменательный День водителей троллейбусов.
Эта традиция однажды нарушилась на пару месяцев – нам вырубили российские телеканалы: и Первый, и РТР-планета. Вместо в них включили 9-й – израильский русскоязычный. Просмотр передач на этом канале регулярно вызывал приступ тошноты от кривляния, ужимок и напыщенного всезнайства местных политологов, всякого рода экспертов и журналистов, приехавших в разные годы из бывшего Советского Союза. Но, хвала Всевышнему, это истязание моей нервной системы прекратилось: снова включили российский канал, но только один – Первый. РТР-планета по-прежнему заблокирована, хотя в других тюрьмах работают обе эти кнопки.
Сергей просыпается раньше всех в хате. Его и еще нескольких «системных» наркоманов выводят сразу после утренней проверки в санчасть за положенной дозой – пить одулан. Сегодня он включил телек, вернувшись с «бензоколонки» на бодрячке.
– Поздравляю с днем работников коммунального хозяйства, – я выпростал руки из-под одеяла и потянулся спросонья, уже успев прочитать на экране бегущую строку.
– И с днем рождения Альберта Эйнштейна, – весело хмыкнул в ответ Сергей, помешивая ложечкой в кружке свой традиционный утренний коктейль из турецкого кофе, нес-кафе и эспрессо, добавив в него три ложки сахара и щепотку корицы.
Приняв метадоновый допинг, Сергей, как правило, испытывает прилив энергии. После первого «прихода Золушки» – так мы называем возникающее вдруг желание перебирать, раскладывать свои вещи в тумбочке или наводить порядок в камере – Сергей садится за свой накол;нный мольберт, включает дискмен и до полудня отгораживается наушниками от камерной суеты: рисует. К нему не иссякает очередь заказчиков из сидельцев не только нашего барака, но и со всей тюрьмы. Почти все просят портреты детей, родителей, друзей и близких. Принесенные фотографии Сергей цветными авторучками или в черно-белом варианте очень точно копирует на листах плотной бумаги любого формата, но чаще на «марочках» – на отрезах белой ткани, которые мы заботливо таскаем ему из швейного цеха.
Часов в 11 «батарейка» у Сереги подсаживает. Он принимает на шконке горизонтальное положение и может проспать до вечера. Следующую рисовальную вахту он обычно начинает, предварительно пыхнув «веселым дымом», или закатывает для вдохновения «творческое колесо». В таком режиме, почти без выходных, он тут уже много лет. С этого фактически и живет: сигареты, телекарты и деньги на хату добывает исключительно своим ремеслом. Да и еще и немало уделяет на общак со своих гонораров. Очень ценный кадр для братвы – придворный художник. С воли грев ему заходит довольно редко, и совсем небольшие суммы. А срок у Сергея – пожизненный…
В России, да, думаю, и в лагерях всех стран, художник – весьма уважаемая персона. Такой умелец всегда в почете и ни в чем не знает нужды. А если еще умеет набивать наколки, то такого сидельца на руках носят. До недавнего времени в нашем бараке у Сергея был конкурент – Игорь, художник и кольщик. Как художник он – самоучка, а вот искусством кольщика он владел в совершенстве, выписывал иглами шикарные картины на телах арестантов. До того, как Игорь угрелся на восемнадцать лет, он имел в Иерусалиме свой тату-салон, который до сих пор функционирует.
Сергей же получил профессиональное образование и рисовал всю свою жизнь. Выяснилось, что мы жили с ним в Ленинграде почти в одно время, в конце 80-х. Я учился в Театральном институте, а он – в училище при Академии художеств, в том самом, где Виктор Цой овладевал профессией резчика по дереву, пока не ушел в музыку. На питерских воспоминаниях мы с ним и сошлись.
Я тоже сподобился заказать Сергею рисунок на марочке. В прошлом году, во время своего трехдневного визита в Израиль, когда мой друг детства Паша вместе с Френкелем навещали меня в тюрьме, они гуляли по Иерусалиму в Старом городе. Паша много фотографировал там. Вернувшись в Москву, он через некоторое время отправил по электронной почте часть своих снимков. А один мой приятель распечатал их в фотосалоне и прислал мне. На одной фотографии – Павел на фоне Стены Плача. Я попросил Сергея поместить Пашин портрет в центре композиции, а за ним в Стене изобразить два пролома-окна с лицами в них – моим и Владимира Френкеля, в стиле пинк-флойдовского перфоманса «Стена».
Ежели срастется-таки издание моей книжки, то непременно попрошу Сергея оформить обложку, а может быть, даже и текст проиллюстрировать…

Записная книжка

Перечитал еще раз недавнее письмо от Зорина – короткое послание-отклик на последние заметки об «Интерзоне» и повесть «Четыре дня на воле». Там он пишет: «В вашем герое, а значит, и в вас, есть одно скорбное чувство. Он одинок, никого близких у него нет, надеяться не на кого».
Не таким я задумывал выписать своего героя – ни в нем, ни тем более во мне и в помине нет безнадеги и какого-то там «скорбного чувства». Где он это увидел? Разве что в отрывках из дневника, который я вел в своем длительном одиночном заточении. Но там же я показывал, как на смену зафиксированным минутам отчаяния и всеми-оставленности приходили именно тесная взаимосвязь с людьми, поиск своей нужности им и уверенность в том, что все ниспосланное мне на пользу. А через молитвы-крики Богу напрочь исчезало ощущение безродности, ведь мы всегда при Отце.
Да, у главного персонажа действительно в описанном отрезке его жизни нет близких ни по крови, ни по мироощущению. И он старается разобраться в причинах этого. Родство по крови, от которого никого не осталось, было грубо и прочно; родство по избранию – тонко. Где тонко, там и рвется. А в обстоятельствах полной изоляции в ШИЗО надеяться ему приходилось только на себя. Но вера в людей у него никогда не пропадала, как и мечта о встрече с другом. Скорбеть же ни я, ни мой герой вообще не умеют долго в силу своего жизнелюбия и легкого цинизма, приобретенного долгими годами скитальчества и нелегальщины.
Одиночество главного персонажа не выписывается точно лишь по причине корявости языка автора. Все эти мои километровые изъяснения, порой сбивающие с толку читателя, можно заменить одним стихотворением Иосифа Бродского:

Воротишься на родину. Ну что ж.
Гляди вокруг, кому еще ты нужен,
кому теперь в друзья ты попадешь?
Воротишься, купи себе на ужин
какого-нибудь сладкого вина,
смотри в окно и думай понемногу:
во всем твоя, одна твоя вина,
и хорошо. Спасибо. Слава Богу.
Как хорошо, что некого винить,
как хорошо, что ты никем не связан,
как хорошо, что до смерти любить
тебя никто на свете не обязан.
Как хорошо, что никогда во тьму
ничья рука тебя не провожала,
как хорошо на свете одному
идти пешком с шумящего вокзала.
Как хорошо, на родину спеша,
поймать себя в словах неоткровенных
и вдруг понять, как медленно душа
заботится о новых переменах.

Вот именно таким был в то время герой моего повествования. И где тут скорбное чувство? Нет, с Зориным надо обязательно поговорить обо все этом.
Кстати, он уехал из России. Оформляет вместе с женой вид на жительство и пенсию в Германии. Там уже много лет живет его дочь. А ведь покидать Россию он давно перестал хотеть. По крайней мере, мне он так говорил, и не раз. У него даже стихотворение есть: «Куда уж ехать? Мне за пятьдесят…». Это было написано в 90-х годах во время массового исхода из Союза. Ныне ему зашкалило за семьдесят, и вот пожалуйста – эмигрант. Хотя не совсем – в Москву он периодически наведывается.

Табуретовка

– Ваша камера закрыта на 24 часа, – не скрывая удовольствия, сказал через решку Режимник нашего корпуса после того, как шмон-бригада вынесла из хаты телевизор, DVD, электрочайник, плитку, и на двери навесили замок.
Обычное наказание, когда при обыске обнаруживают что-то запретное. У нас снова нашли брагу и недопитую поллитровку самогона. Зэки всегда ищут способы как-то расслабиться, хоть ненадолго отвлечься от невольничьей жизни и режимного прессинга в опостылевших тюремных стенах. Я – не исключение. Основная масса местных сидельцев озабочена поисками наркоты, ну, а те, кто не травится, балуются самогоном. Не всегда получается провернуть этот процесс в тайне. Нюхастые надзиратели давно научились определять по запаху – в какой камере курят гашиш, где настаивается брага и делают водку. Не дремлют и кумовские стукачи; а бывает, что и завистники доносят на самогонщиков.
Через несколько минут рядом зазвенели ключи, громыхнула тяжелая щеколда, наша дверь приоткрылась, и дежурный контролер, обведя взглядом всех находящихся в камере, ткнул связкой ключей в мою сторону:
– Гиршович, пойдем со мной!
Я поднялся со шконки, сунул ноги в тапочки, и выходя, кивнул сокамерникам:
– Делаем как договорились.
Мы заранее условились: кто загрузится – возьмет на себя ответственность за бухло. По согласованию с администрацией, чтобы не наказывали всю камеру, осуждают кого-нибудь одного, а остальные отрицают свою причастность – мол, мы вообще не пьем. Кум или Режимник дает команду открыть камеру и вернуть электротовары. Виновника, как правило, штрафуют на пару сотен шекелей и на месяц лишают ларька и свиданок. Остальные ребята в знак солидарности поддерживают страдальца сигаретами и телекартами.
На подходе к дежурной будке, за которой находятся кабинеты начальника отряда и социального работника, мне шибанул в нос запах сивухи.
– Вы что там, дегустируете наш продукт? – расплывшись в улыбке, подмигнул я шедшему рядом русскоязычному надзирателю.
– Щас сам все увидишь, – осклабился в ответ этот криворожский увалень, который, отслужив срочную в армии, недавно пополнил ряды тюремщиков.
– Алексей, что это?! Из чего вы сделали эту бомбу? – сразу, как вошел, набросились на меня находящиеся в дежурке сотрудники.
Все возбужденно галдели, а Режимник, морщась, оттирал салфеткой свою забрызганную одежду. На полу, в раскрытом тюремном бауле, белели раздутые от бродильных газов четырехлитровые баклажки. Одна была без пробки. Вот ее-то и рвануло, когда захотели понюхать содержимое емкости. Всё вокруг – мебель, пол, стены и даже плафон светильника на потолке – изрядно окропило.
Коротко взгрустнув, учуяв, как из полуоткрытой двери служебного туалета сифонило еще и слитым в унитаз самогоном, я снова вернул себе веселое расположение духа.
– Какая бомба? – сдерживая смех, пожал я плечами, – это просто тонизирующий напиток, как квас. Хлеб, сахар и вода. Ничего там больше нет.
– Не может быть. Вы что-то еще добавляете, – любопытство у Режимника все же взяло верх над раздраженностью от порчи новенькой, тщательно отутюженной формы. – Ты меня не дури. Я сам дома пиво варю. Даже рецепт свой изобрел. Могу похвастаться, что в Израиле такого ни у кого нет. Мне интересно: что вызывает такое сильное брожение, и как вы умудряетесь в тюрьме крепкую водку делать? Я поджег ее в ложке, и судя по пламени, в ней не меньше шестидесяти градусов. Поделись секретом!
– А мы с табуретки гоним, – я приблизил свое лицо к уху Режимника, будто признав в нем подельника, которому намерен раскрыть некую важную тайну нашего общего ремесла.
– Как это? – не понял он.
– А вот это уже секрет, – отпрянул я от него, выставив перед собой ладонь. – Ты же не выдаешь никому рецепт приготовления своего пива. И я тебе не скажу, как мы водку делаем.
Оправившись от недоумения, Режимник рассмеялся и погрозил мне пальцем:
– Рано или поздно я вас все равно поймаю, когда вы варите.
– Флаг вам в руки! – пожелал я, принимая скучающий вид. Говорить мне с ним больше было не о чем…
С этого дня наша камера была под особым контролем – регулярные шмоны в любое время дня и ночи.

Три письма

Какие же все-таки разные мои читатели. Разные – по восприятию того, что я пишу. Один и тот же сюжет, глава, зарисовка вызывают у каждого из них порой совершенно противоположные чувства и оценки. Это, наверно, нормально и неизбежно. Опять же, через эти отклики лучше узнаешь людей своего ближнего круга, их отношение к тебе, и не только как к автору…
 
Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей!
Рассказ ваш я Зорину отослал, он должен был уже получить, но ничего мне не сообщал. Что же сказать о самом рассказе… Не сомневаюсь, что он вызвал живейший интерес у з/к просто как справочник по воровским законам. Иные вещи и для меня были новостью. Но вот с чисто литературной точки зрения он не очень получился. Говорю не о стиле, а о композиции и, так сказать, ситуации. Не совсем правдоподобно, что старый вор вдруг начал читать лекцию об этом воровском законе юному фраеру, по его понятиям. И собственно, весь рассказ этой лекцией и ограничивается, там нет действия, а я вообще-то ждал какой-то неожиданной концовки. Вы пишете – «зарисовка на пересылке», но и зарисовка должна быть более мобильной, что ли.
Кроме того – но это уже не о рассказе, а вообще о ситуации, – насколько мне известно, в России в криминальные 90-е воровские законы полетели в тартарары. Воры обзавелись недвижимостью, поперли во власть, и никаких законов, даже воровских, не признавали.
В 80-е скорее была имитация этих законов, судя по моему опыту. Впрочем, возможно, это было на общем режиме, а не на строгом.
В 70-е эти законы еще работали, да. Мне рассказывали, что после выхода фильма «Калина красная» Шукшин получил письмо из зоны от воров в законе, где его упрекали в неправдоподобности окончания фильма: воры в законе убивают Егора Прокудина за отказ вернуться к братве. Шукшину писали, что по воровским законам этого не может быть. Вора могут убить, если он ссучился, т.е. стал сотрудничать с ментами и лагерной администрацией, ну, и, конечно, за стукачество. Но вор может завязать, если захочет, и если у него нет долгов перед братвой, то к нему не будет претензий.
Вообще-то говоря, воры, написавшие письмо, даже не знали, насколько они правы. Дело в том, что Шукшин заканчивал сценарий иначе: Егор Прокудин кончал с собой, не найдя своего места в новой жизни и уйдя от старой. Но идеологическая цензура поменяла окончание фильма, испортив его: вместо человеческой драмы получилась криминальная история…
Пока мне никто не звонил насчет книг: ни по поводу книги Зорина, ни о книгах о. Александра Меня.
Об исторических работах, переводы которых я редактировал. К сожалению, в компьютере они у меня не сохранились, а новых работ мне не предлагают: в издательстве сменилось начальство, и я, кажется, выпал из обоймы. Что ж, селяви.
А на прощание – стихи, которые вам понравились.

Восемь строк, короткое дыханье
Ритма в неоконченных стихах,
Пусть не объясненье – оправданье
Жизни, промелькнувшей впопыхах,

Жизни, что явилась и промчалась,
– До свиданья, – бросив на ходу,
Может, даже и не начиналась
Вовсе. Ну и ладно. Подожду. 

Всего доброго, храни вас Господь.

Письмо от Александра Зорина

Дорогой Алексей!
Прочитал, перечитал и снова перечитал рассказ, отмечая в нем с превеликой радостью и художество, и ненавязчивую авторскую мудрость. С радостью – за вас. Ну, прежде всего язык. Не потому, что – феня, отдающая экзотикой воровского мира. А потому что язык, речь лепит образ объемно, скульптурно. Хотя и помимо речи экономные зрительные детали дорисовывают и того, и другого, и третьего персонажа. Обстановка пересылки не просто видна, а пропитана тем запахом, который, как там у вас: «…не забудешь вовек, если довелось им подышать когда-либо». Я даже форточку открыл у себя в комнате, чтобы ее немного проветрить.
Умиляет в «моральном» кодексе вора вера в Бога. Здесь бы остановиться, потоптаться на этой вере, разоблачить ее как чистое суеверие. Но вы этого не делаете, пусть разоблачает читатель, если он, конечно, отличает веру от суеверия. Это и многое другое подчеркивает компактность (емкость) повествования, когда в малом умещается многое.
Но и, конечно, финал, где сказано о свободе в любых условиях. О духовной свободе, о подлинном смирении, когда «уже нет толкотни за «место под солнцем». У вас еще: «…где нет страстей». Вот здесь не соглашусь. Бесстрастность – состояние трупа. Страсти есть, но они удерживаются в должном направлении. Возьмите любого святого, в нем действует сублимированная энергия. «Отсутствие страстей» попахивает декларацией взглядов, предвзятостью. Здесь надо немножко как-то подумать, чтобы справиться со «страстями».
Я поздравляю вас. И с Рождеством Христовым, и с Новым годом, и с этим замечательным рассказом. Не ленитесь, мой друг. Ни дня без строчки – либо в дневник, либо в черновик новой вещи.
Ваш АЗ.
P.S.
Моя книга будет в Израиле в начале января, попросим Владимира Френкеля переслать вам ее в тюрягу.

Письмо от Людмилы Ивановны

Алексий, здравствуйте.
Наконец-то набранный материал считан и отправлен в два адреса: Владимиру и Александру Ивановичу.
Вы знаете, что бы я вам ни говорила, главное – чтоб записки о здравии не забывала подавать. Эта помощь – наилучшая.
Ваше творение – нужно, конечно же рассматривать целиком, а не впечатления по фрагментам.
При считывании стала обозначать места, куда вносила исправления. Есть фрагменты, где просто по правилам русского языка нельзя иначе. А некоторые слова – оставляла. Имеет право быть «авторское» тире или запятая.
Встретились с отцом Александром в храме Космы и Дамиа-на, минутки на три-четыре. Он очень загружен – один входит, второй в дверях со своим вопросом. Он-то меня и не помнит. Так, на слово верить пришлось, что я посыльная от того-то, передаю тому-то для того-то. Но взгляд у него чистый, светлый. Его видела давно, на первой службе после лечения, осталось в памяти более изможденное лицо.
На днях была на богослужении в кремлевском соборе. Соборная площадь сформирована квадратом: колокольня Ивана Великого, соборы Архангельский, Благовещенский, Успенский, и еще здание, напоминающее трапезную в лавре с широким крыльцом ступенчатым – часто показывают хронику императорской семьи, когда они проходят по этой лестнице в торжественный день. Пение хора – приглашенные хоры никогда не повторяются. Правда, за последние пять лет повезло побывать там раз в десятый всего. Есть что-то гипнотическое в этих богослужениях (ваше имя на богослужениях там читают тоже). Первое длительное ощущение, что ты в кино. В таком интерьере и клир воспринимается нереальным, и песнопения без греческих вариаций – такое старинно-киношное песнопение. Площадь, стены, панорама Москвы – как будто в Москве живем, отшучиваюсь.
Прочитала полученный от Александра Ивановича ваш рассказ про «новохода» и «бывалого» сидельца – грустно мне все это читать. Опять же задумываешься про «от тюрьмы да от сумы не зарекайся» – Господи, помилуй. По опыту знаем, если уж какие «тренинговые-подготовительные» события возникают, значит, не все испытания тобою пройдены.
Ой, в домах напротив темно – уже три часа ночи.
По компоновке текста рассказа, возможно, надо подредактировать. Более «легкий» текст: внешний вид и местопребывание – в начало, а уж после все расклады-«премудрости» о сноровке выживания, и концовка. Мне как-то сразу было тяжеловато воспринимать это жаргонное детализирование «что-чего-почем». Наберем когда текст, что-то увидится по-другому. При отправке, может, задам этот вопрос Александру Ивановичу – а ему текст понравился, все мы разные. Но вот первое впечатление такое.
Желаю вам оптимизма, и простите, что не так. Прощаюсь. С молитвами за вас и за Владимира, Людмила Ивановна.
Еще мои любимые стихи Н. Зиновьева. Дышу ими:

* * *
Меня учили: «Люди – братья,
И ты им верь всегда, везде».
Я вскинул руки для объятья
И оказался на кресте.

Но я с тех пор об этом «чуде»
Стараюсь все-таки забыть.
Ведь как ни злы, ни лживы люди,
Мне больше некого любить.

* * *
Не понимаю, что творится.
Во имя благостных идей
Ложь торжествует, блуд ярится…
Махнуть рукой, как говорится?
Но как же мне потом креститься
Рукой, махнувшей на людей?..

Записная книжка

Все годы, проведенные за решеткой, число которых уже перевалило за полтора десятка, мне было некому поверять мои огорчения. Некому излить мою душу. Все то, что печалило меня, – а бывало это часто, хотя и незаметно для посторонних взглядов, – все то, чему я хотел бы найти отклик в уме, в сердце друга, я подавлял в самом себе. В силу легкости моего характера, нежелания заморачиваться на том, что неприятно или враждебно, и неумения долго злиться на что-то, на кого-то, я всегда умудрялся быстро забывать все неурядицы, печали и огорчения. Но в первых же моих литературных опытах вдруг выяснилось, что эта спасительная забывчивость была лишь до времени.
Я заметил, что прежде меньше думал о чем-то важном: о том, что нравственно и безнравственно, хорошо и плохо, важно и неважно. Думать о жизни не всегда весело и приятно, но всегда полезно, это просто необходимо для любого вменяемого человека.
Тогда же я осознал необходимость дисциплинировать волю и мышление. Без этой дисциплины легко стать беспомощным мечтателем, анархистом, авантюристом, прожигателем жизни, хотя и сохранять при этом свое добродушие, – собственно, кем я и был до того, как взялся за перо в тюрьме.
Когда начал водить авторучкой по бумаге, быстро понял, насколько же я малообразован. И пришло еще одно, четко осознанное, – я почувствовал, что есть вещи, к которым нужно относиться серьезно, есть тонкие материи, к которым нужно прикасаться бережно, даже если ты их толком не знаешь, но о них хоть что-то слышал. Под этим углом зрения видно, как что-то из уже написанного требует правки, дабы не поджариваться потом от стыда перед читающими мои опусы.
Замах на большую книгу становится все серьезней.

Доброхоты

На автоответчике сообщение от Аркадия: «Алексей, бандероль с распечатками твоего романа вернулась по почте обратно…».
И это уже второй возврат! Местная тюремная система продолжает избыт моего терпения. На этот раз лагерный сотрудник отказался принимать присланную на имя зэка заказную бандероль.
– Скажи своим, чтобы посылали обычные письма. Мы не имеем права за тебя расписываться, когда приносят заказные, – ответила мне главная «кумиха», когда я поймал ее на промке во время еженедельного обхода зоны.
Я просил Аркашу послать мне распечатанные на принтере рукописи заказной почтой по двум причинам: во-первых, это быстрее, а во-вторых, чтобы можно было отследить все пересыльные пункты и было с кого спросить в случае пропажи корреспонденции, что случалось нередко. Но тюремщики оказались хитрее – просто не стали принимать заказные отправления.
Нервотрепная эпопея с рукописями длится уже много лет. Начальники отряда, через которых я отправляю свои писания, – один другого ленивее, письма неделями валяются у них на столе. Забрать пришедшие мне письма с цензуры – тоже канитель неизбывная.
Когда я кому-нибудь рассказываю о кочевании моих лагерных дневников, чтобы они превратились в печатный текст, – люди поражаются больше всего географией этих заморочек. Вышедшее из-под пера я отправляю письмами через Владимира Френкеля в Россию – в Москву и Омск, откуда материал, по мере набора в компьютере, возвращается по электронной почте обратно в Иерусалим Владимиру. Он вычитывает текст, редактирует, и мы потом ищем доброхота с принтером, чтобы распечатки попали ко мне в тюрьму для окончательной редакции.
Мой приятель Алексей, не раз помогавший мне в этом деле, все еще продолжает интенсивную борьбу с алкогольной зависимостью. Он недавно перебрался в другой реабилитационный центр при какой-то христианской общине. Живет там почти в затворе.
Я попросил Джамиля забрать у Алексея принтер и передать его Аркадию, заодно познакомив бывших сокамерников, ломавших со мной хлеб в разное время и в разных тюрьмах, а теперь разбросанных по городам и весям Израиля…
Владимир Френкель, похоже, всерьез настроен помочь мне издать книгу. Из накопленных за восемь с лишним лет записок о мордовской интерзоне, мне с его и Зорина профессиональной помощью удалось-таки вылепить цельное произведение, выстроить сюжетную линию. После окончательной расстановки глав, отрывков из дневника и писем Зорина и о. Александра Борисова, я разделил весь текст на две части.
Первая – почти вся посвящена описанию моих многочисленных залетов в штрафной изолятор и длительного, около года, пребывания в одиночной камере. Вторая часть – это живые картинки из жизни сидельцев интерзоны с ее специфическим многонациональным колоритом. А третьей частью стала повесть «Четыре дня на воле», которая фактически является продолжением интерзоновской истории, с намеком на возможную встречу с главным героем этой трилогии в будущем.
Материал в полном объеме уже набран в компьютере, и Френкель все главы в нужном порядке выложил на один файл под общим названием «Шизоиада». После чего еще раз вычитал весь текст, проделав финальную корректуру. На следующей неделе он идет договариваться со знакомым издателем о сумме за изготовление макета и верстке книги, а также о стоимости типографских услуг.
Зорин заново прочел полученную от Френкеля мою писанину в уже оброманенном виде. Делясь своими впечатлениями в электронной переписке, он сказал, что некоторые отрывки из «Шизоиады» он хочет опубликовать в России, в каком-нибудь большом журнале; попытается воспользоваться своими знакомствами в редакциях «Дружбы народов», «Знамени» и где-то еще.
Сообщив мне об этом в телефонном разговоре, Владимир добавил: «Я тоже подберу что-нибудь из отредактированного материала и отправлю в журнал «Грани». Может быть, примут к публикации».
– Эвона как!.. – только таким вот междометием и сумел я отреагировать на подобные известия…   

Квадрокоптер

Финальный матч Лиги чемпионов близился к концу. Вся хата, болеющая за «Реал Мадрид», прилипла к телевизору, возбужденно комментируя каждый удар по мячу. К тому же кое-кто через друзей поставил немалую сумму в тотализаторе на победу «Реала», и страсти футбольных фанатов накалились до предела. Рассевшись вокруг стола, кто-то нервно пыхал сигаретой, кто-то хрустел чипсами и орешками под кока-колу.
– Го-о-о-о-л! – подскочили все со стульев, спрыгнули со шконок и начали плясать и обниматься, когда мяч влетел в сетку ворот соперников «Реала».
Дежурный надзиратель – тоже болельщик. Услышав, кто забил, он принялся скакать по продолу с поднятыми над головой кулаками. Дикие вопли радости, хлопание в ладоши и топот ног доносились из множества камер в отряде, а через окно слышалось, как ликуют болельщики на всех четырех этажах тюремного здания.
Сквозь этот восторженный шум и гам вдруг за окном откуда-то сверху послышался приближающийся гул мотора. Прошло полминуты, и на уровне нашего окна, метрах в трех, пронзительно жужжа, завис квадрокоптер.
Разглядев свисающую на шнурке «колбаску» груза, мы сразу поняли, что этот летающий посланец с воли доставил кому-то из сидельцев приличную партию наркотиков.
Словно пчела в поисках своего улья, аппарат, свистя пропеллерами, сместился влево, вправо, потом поднялся этажом выше. А через считанные секунды оттуда донесся громкий звук удара о металл, лязг и треск, будто кто-то жахнул куском тяжелой арматуры по решетке, а потом, прижав, музыкально протащил его по прутьям, как палку о штакетник. Вслед за этим, вниз на бетонную площадку грохнулось уже понятно что.
Интересно, гадали мы, успел ли адресат посылки затянуть в хату груз крючком через решетку? Наверняка по телефону все было заранее согласовано по минутам, и эту славную пташку ждали. А потерять простенький квадрокоптер было не жалко, потому что стоимость содержимого той заветной «колбаски» многократно больше потраченных денег на летающую полуигрушку.
Через некоторое время многочисленная шмон-бригада, усиленная сотрудниками из соседней тюрьмы, начала тотальные обыски во всех камерах на верхнем этаже. Прошлись и по нескольким хатам в нашем отряде, поскольку на записях видеокамер наружного наблюдения было видно, как квадрокоптер зависал и на нашем уровне.
Похоже, что этот грандиозный обыск не увенчался успехом. Наркоту успели растасовать и надежно запрятать. Хозяин тюрьмы приказал запереть на замок все камеры на обоих верхних этажах, а выборочный шмон налётами продолжался еще несколько дней.
Для тюремной администрации это большое ЧП и жирный минус в службе безопасности. Ловить карлсонов-наркодилеров менты пока не научились.

Бдикат-шетен*   

Я сделал еще одну попытку перебраться в «иксы» – в другой отряд, с камерами на двоих. Писательство стало-таки потребностью, а сосредоточить мысли, дабы из-под пера выходило нечто читабельное, мне удается с большим трудом в суетном многолюдье больших хат. Даже плеер с наушниками перестал выручать. Хочу тишины. Раньше я умел легко отключаться с карандашом и тетрадкой в руках, даже будучи окружен самыми балаганистыми соседями. Сколько всего написано было именно в гуще камерной круговерти страстей и напрягов. Старею, наверное.
Через пару недель после того, как я подал просьбу о переводе, начальник отряда сказал, что я должен сдать мочу на анализ. В местных тюрьмах процедура эта обычная и даже регулярная. Делается это отнюдь не в заботе о здоровье заключенных, а с единственной целью – выяснить, не употребляет ли зэк наркотики, и какие.
После употребления героина, кокаина и всякого рода барбитуратов, когда глотают таблетки, нюхают их в толченом виде или пьют разведенные в воде химические порошки, типа MDMA, – через два-три дня их следы уже трудно обнаружить. А вот гашиш и марихуана очень медленно выводятся из организма – более трех недель.
Поэтому у заядлых планокуров для сдачи анализа всегда наготове компактный пузырек и человек, который не травится, дабы наполнить этот пузырек чистой мочой.
Бдикат-шетен происходит подчас нежданчиком. Отрядные надзиратели заводят зэка в свой служебный туалет, дают в руки специальную пластиковую баночку с этикеткой, на которой написано имя этого сидельца, и оставив дверь уборной открытой, стоят у него за спиной, пока он прицеливается и цедит свою урину. Вот в этот-то момент ушлые наркоманы и исхитряются перелить в баночку чистую мочу из припасенного пузырька. Для таких случаев кое-кто пришивает в нужном месте потайной кармашек на своих трусах.
Можно отказаться от сдачи анализа, но тогда ты сразу попадаешь в черный список, должен быть готов к внезапным обыскам личных вещей, и напрочь лишаешься открытых и личных свиданий, а также возможности получать отпуска.
Те, к кому приезжают на личные двенадцатичасовые свидания жёны, на следующий после этого день повторно сдают мочу. Если анализы будут грязные, обнаружатся любые следы наркотиков, то личные свидания закрывают надолго, могут и вообще больше никогда не дать. Отпускники, вернувшись в зону, также обязательно писают в баночку. и ежели с друзьями на воле зэк закинулся каким-нибудь кайфом, то об отпусках впредь можно забыть.
Бдикат-шетен, эта добровольно-принудительная процедура, имеет двойное назначение: контроль за наркоманской движухой в зоне и способ держать на коротком поводке тех, кто желает получить или не потерять определенные привилегии.
Я – человек, от наркотиков далекий. Давно. Надеюсь, тюремным властям не придет в голову ввести тест на алкоголь. Признаться, грешен – люблю пропустить рюмочку в тесной компании, да под хорошую, сделанную с душой закуску. Тяга к маленьким арестантским радостям, особенно запретным, во мне неистребима…
В переводе мне отказали. Нет мест.

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей!
Посылаю вам две мои статьи – из «Вестника РХД» и из альманаха ХРIСТIАNОС, который издают в Риге мои друзья. Пусть это будет моим скромным подарком на ваш день рождения.
Отвечаю на ваше последнее письмо.
Не совсем понял ваше возражение, что я напрасно отношу то, что вы пишете, к вам, а на самом деле это услышанное от людей или прочитанное. Я ведь отвечаю на ваши письма, поэтому и считаю, что вы излагаете свои мысли.
Возможно, и есть люди, для которых вера – что-то вроде сделки. Хотя я таких людей не встречал. Да и что это за вера!
Но вы-то сами как думаете, чувствуете?
Дело в том, что утверждение – я верю, но «обряды» мне не нужны, я действительно часто встречал, это такое интеллигентское кредо. Я не отрицаю, что верить можно и так, только это не надо называть христианством или иудаизмом.
Постараюсь еще раз пояснить.
Вы занимались когда-либо альпинизмом? Я – нет, но более или менее представляю это занятие. Так вот, можно, конечно, смотреть на гору, стоя у ее подножья, и медитировать, как японцы у Фудзиямы. Это и есть чувствовать Бога в себе, не нуждаясь в «обрядах». Можно и так. Для медитации этого достаточно.
Но для христианства, для библейской веры – недостаточно. Потому что такая вера – не просто «чувствовать» Бога, а стремиться к Нему. Т.е. это – духовный путь. Как альпинист идет к вершине горы, а не просто смотрит на нее. И тут без альпинистского снаряжения не обойтись. Как и без тренировки. Это и есть т.н. «обряды», правила, которые, конечно, не цель, а средство. Как в христианстве, так и в иудаизме. В последнем их значительно больше. Почему – это другой вопрос.
Что же касается утверждения рава Д;вида, что в Торе любовь важнее Закона, то это, конечно, верно. Но для Д;вида, с детства выросшего, как я полагаю, в религиозной среде, выполнение Закона, толкование его в сомнительных случаях есть нечто естественное, он в этом живет. Другое дело – бааль-тшув;, человек, приходящий к иудаизму: он неизбежно должен понять, как важен в иудаизме именно Закон, без чего нельзя стать «хорошим евреем».
И еще. Возможно, и следует различать «веру» и «религию», но они взаимосвязаны. Религия есть форма веры, а вовсе не общественное и социальное явление. Евхаристия будет совершаться при любом общественном и социальном порядке, она не зависит от него – это соединение с Христом. Это я и хотел сказать.
Вл. 

Ольмерт   

В третий раз по почте пришли распечатки всех моих рукописей – полторы сотни листов, аж в десяти конвертах. К Аркадию на сей раз подключился рав Давид. В ешиве, где он дает уроки истории еврейского народа и преподает Талмуд, свободный доступ к принтеру и расходникам. Владимир Френкель переслал ему по е-мейл мои новые, уже набранные рассказы и черновой вариант повести «Сверка», которую я переименовал в «Раздрай». Хорошо, что Давид не понимает русский. В тексте, который он распечатывал, приведены цитаты из трудов христианских святых отцов, где содержатся враждебные высказывания об иудеях. А если бы руководство этой, одной из самых старых иерусалимских ешив узнало о подобном кощунстве, то Давид наверняка имел бы большие неприятности.
Я долго не мог получить свою почту из цензуры, да и узнал о ней случайно – проговорился отрядник, когда я просил его проверить, нет ли для меня писем.
Опять пришлось ловить Хозяина на обходе зоны, чтобы пожаловаться на нерасторопность его подчиненных. На этот раз обходную делегацию возглавлял не он, а его заместитель – женщина-подполковник. Улучив момент, я представился ей писателем, творящим свои произведения в узах. Выслушав мой рассказ о заморочках с отправкой и получением писем, она уже было хотела дать указание представителю соответствующей службы во всем разобраться, но что-то вдруг ей припомнилось в ту минуту. Она повернулась, пристально оглядела меня с ног до головы, и подозрительно прищурившись, сказала:
– Надо проверить, есть ли у тебя разрешение писать книги. А то Ольмерт уже наделал проблем тюремной администрации.
Я никогда не слышал раньше о необходимости какого-то разрешения от администрации тюрьмы на сочинительство. Но еще больше удивился тому, что меня приравняли к Эхуду Ольмерту, бывшему премьер-министру Израиля, который в недавнее время сидел в тюрьме за взятки.
Кто я, и кто Ольмерт!.. Да, я знал эту историю о том, как Ольмерт во время своей отсидки написал книгу и через адвоката вынес рукопись на волю. Об этом долго шумели все средства массовой информации. Тогда полетели головы у руководства тюрьмы, где он отбывал наказание, и у чиновников Службы безопасности повыше. И это понятно: ведь Ольмерт, будучи главой правительства, имел доступ к государственным тайнам. Администрация зоны должна была обеспечить специальные условия его содержания под стражей, максимально оградить его от контактов с обычными сидельцами; но и, конечно, опера должны были отслеживать всю его переписку с кем бы то ни было, контролировать телефонные разговоры, тем более, когда стало понятно, что он пишет мемуары, связанные с его работой в высших органах власти.
Но я не Ольмерт! Да и про Израиль ничего не пишу. Мои мемуары – это, скорее, художественное исследование того, как может преобразиться душа преступника, когда он приходит к вере в Бога через злоключения в российских лагерях.
Тюремные власти после того прокола перестраховываются, действуя своим традиционным способом: ограничить, запретить, не пущать. Наверняка мою персону теперь возьмут на заметку, и цензуру усилят. Отсылку рукописей через лагерную почту придется тормознуть и искать другую дорогу.
Радует, что хватились они только сейчас, когда многолетняя рукописно-почтовая работа над романом «Шизоиада» уже практически завершена, и книга почти готова к печати.

Договор

Владимир Френкель написал предисловие к моему роману. Я попросил прочесть мне текст по телефону или записать на автоответчик. «Книга выйдет, там и прочитаете сами. Оно довольно большое получилось», – отнекивался поначалу Владимир, но потом все же распечатал его и отправил письмо в тюрьму.
Это первая настоящая профессиональная рецензия – оценка моей лагерной писанины как литературного произведения. Читая ее с большим волнением, я отмечал, как глубоко Френкель погружен в материал, как метко четко он характеризует описанные события, персонажи и главного героя повествования, как совершенно неожиданно для меня он сравнивает стиль и форму этого романа с произведениями других «тюремных» писателей – с Довлатовым, Солженицыным, Достоевским. Я – под впечатлением.
Мой сосед по камере Сергей Иванов сделал эскиз обложки для книги в цвете. Нам удалось спартизанить: освобождался русский сиделец, наш товарищ, он вынес на волю эти рисунки и заказным письмом отправил их Владимиру Френкелю для завершения работы над макетом.
Собственно, сам макет – подготовку рукописи к печати – осуществляет издатель. Френкель проделал огромную работу: собрал и упорядочил весь материал, отредактировал, вычитал текст, и самое важное – заключил договор с издательством. Директор этого издательского дома – давний знакомый Владимира, он регулярно подкидывает ему заработок, предлагая редактировать разного рода рукописи. Однако это ничуть не помешало ему выставить «акульи» расценки за изготовление оригинал-макета и прочие издательские услуги. По настоятельной просьбе Френкеля он согласился на рассрочку и пару тысяч шекелей все же скинул, выслушав рассказ Владимира об авторе – бедолаге-зэке, не имеющего ни кола ни двора и ни единого родственника в Израиле. В лице заказчика Владимир оформил официальный договор с издательством.
Мне удалось приболтать социальную работницу нашего отряда и получить через нее копию этого договора по факсу. И вот он, «исторический» документ, лежит передо мной на столе.

Договор на издание книги
Алексея Гиршовича «Шизоиада»
между издательством «Филобиблон» в лице его директора
Леонида Юниверга
с одной стороны
и заказчика Владимира Френкеля
с другой стороны

Смета издательских и типографских
расходов на издание

Параметры издания:
Объем: 550 стр.
Тираж: 100 экз.

Подготовка оригинал-макета книги

Форматирование книги: (за страницу по 8 шек.) 550Х8 шек = 4400 шек.
За внешнее и внутреннее оформление – 300 шек.
Наблюдение за изготовлением книги в типографии и другие организационные вопросы – 300 шек.
Международный № ISBN – 100 шек.

Итого: 4400+300+300+100=5100шек.

Стоимость типографских работ – 5000 шек.

Всего: 5100+5000=10100 шек.

Примечания:

- выплата гонорара издателю предполагается в два приема: при заключении договора и по окончании подготовки рукописи к печати и передачи оригинал-макета в типографию.
По взаимной договоренности возможна выплата второй половины гонорара частями до завершения оригинал-макета.

- за типографские работы автор расплачивается напрямую с владельцем типографии: треть суммы – по получении сигнального экземпляра, и две трети – по завершении изго-товления тиража.

- все права на книгу и дальнейшие ее переиздания принад-лежат исключительно автору.

Начиная свои лагерные записки, я, конечно, мечтал о том, чтобы когда-нибудь сделать из них книгу. Когда-нибудь – это, вероятней всего, после освобождения, если доживу до этого дня. А ежели не сподоблюсь дотянуть свой немалый срок до конца, то передать весь накопленный материал кому-то надежному, кто сумеет доработать и опубликовать его, пусть даже в соавторстве или вовсе под своим именем. Ведь записки об этом уникальном лагере для иностранцев в России можно расценивать теперь как историческое свидетельство – хронику жизни обитателей интерзоны, которой уже нет на карте ГУЛАГа. Этот лагерь расформирован, и теперь это обычное исправительное учреждение общего режима.
Но мир не без добрых людей. И увидеть свою книгу изданной оказалось возможным уже сейчас, на среднем перевале срока – в застенках.
Теперь дело за деньгами.

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей!
В дополнение к предисловию пишу вам письмо, где хотел бы сказать о вашем повествовании то, что не считаю нужным писать в предисловии, – это просто несколько мыслей по поводу.
Тема священства, то есть священников. Как я понял, у вас не очень хорошее к ним отношение, и вы пришли к выводу, что священник вам не нужен, поскольку это посредник, а вы хотите общаться с Богом без посредника. Кроме того, вы видели слишком много недостойных священников и чуть ли не виновников в преступлениях, а в монастырях увидели вообще непотребные вещи.
Что сказать об этом… Поделюсь сначала собственным опытом. С 1973 года, когда я принял крещение, у меня было несколько священников – не скажу, что духовных отцов, с этим мне не повезло, – но скажу так: наставников. И с ними мне, я думаю, повезло. В основном это были священники досоветского времени, и это чувствовалось. Ведь советская власть пришла в Латвию только в 1940 году, а потом еще – в 1944-м, и в 70-х годах в Риге еще служили священники, большинство из которых были местными, учились в 30-х годах в рижской православной семинарии, иные потом – и в Париже, в Свято-Сергиевском православном богословском институте (эмигрантском), где преподавали известные богословы и философы предреволюционного времени. Эти священники были людьми образованными, не чуждыми культуре, толерантными в лучшем смысле этого слова, без вражды к католикам, вообще к инославным, да и к иноверцам. Нет, они не были идеальны, в них чувствовались и иные предубеждения дореволюционного времени, но не переходящие во вражду. До сих пор помню, как о. Николай Трубецкой (да, и такие фамилии были) строго сказал мне, тогдашнему излишне пылкому неофиту: «Православие – не дубина, не нужно им размахивать».
Кроме того, я несколько раз приезжал в т.н. Пустыньку – филиал рижского Свято-Троицкого женского монастыря. В Пустыньке духовником был очень известный иеромонах – архимандрит Таврион (Батозский), к нему многие приезжали, не только из Латвии. Он не был местным или эмигрантом, но с начала 20-х годов до 50-х (почти тридцать лет) провел в лагерях, и специфически советского в нем ничего не было. Он был ревностный исповедник и священник, у него по благословению причащались все за каждой литургией, он считал это обязательным. За эту ревность его многие не любили, в том же монастыре.
А вообще-то местные священники сидели почти все, после 44-го года, поскольку служили и во время немецкой оккупации. Помню, что наш владыка, митрополит Леонид (Лев Поляков, военный врач во время войны), всегда 7 ноября служил молебен о властях, к неудовольствию батюшек, большинство из которых сидели в конце 40-х – начале 50-х годов. Митрополит оправдывался тем, что пусть лучше народ в этот день в церковь пойдет, чем будет пьянствовать. Если же серьезно, то, может быть, власти тогда, да и сейчас, более всего нуждались в том, чтобы о них молились, об их вразумлении.
Вы спросите – а других священников я не встречал? Встречал, и самых разных, но в любом случае как-то с самого начала я знал и чувствовал, что прихожу в храм не к священнику, а к Богу. Священник – такой же человек, как я, только с другим служением, и на это служение он поставлен Церковью, и поэтому не мне судить его, даже если он мне не нравится. Я и сам не идеален. Бывает ведь и так, что к батюшке нет претензий, и все же как-то не хочется с ним общаться, несовместимость какая-то. Кстати, о. Александр Мень, с которым я тоже был знаком – приезжал несколько раз к нему в Новую Деревню, – сам благословлял иных прихожан найти другого духовника, не его, если видел, что для этого человека его дух, служение, проповеди не подходят.
Так вот, священник – это не посредник между вами и Богом. На исповеди он только свидетель, на литургии – служитель, совершающий то, что мирянин не может совершить, как духовник – всего лишь детоводитель, буквально – педагог, направляющий вас, чтобы вы не упали, на молебне – со-молитвенник. Если вы сами не стремитесь быть наедине с Богом, то никакой священник вам не поможет. Так меня наставляли, и так я чувствую.
Недостойного священника, вернее, того, чью недостойность вы видите, надо пожалеть, помолиться о нем, а не вставать в обличительную позу. Вы верно пишете об интеллигентах, пришедших в Церковь и начинающих все, что им кажется неверным, обличать, протестовать, судить, словом, вести себя именно как интеллигенты, привыкшие «противостоять». Но разве и вы сами подчас не ведете себя так же? Да, в вашем повествовании приехавший в зону о. Анатолий был явно не на высоте, не знал, что ему делать, даже совместно помолиться не решился. Всё так. Но ведь приехать ему велел епископ, и он, не привыкший общаться с зэками в лагерях, действительно растерялся, и его можно пожалеть. Не исключено, что он всю жизнь и на всю жизнь был напуган. Конечно, это недостойно священника.
Но вы вообще-то знаете, под каким страшным прессом власти были в советское время священники, не говоря уже о епископате? И даже в то время, когда массовые репрессии остались позади – священников уже не расстреливали, не сажали. Но достаточно было одного слова уполномоченного по делам религии (гэбистская должность), и священник мог остаться без «регистрации», т.е. без служения. А у него семья, между прочим, и его епископ не может ему помочь, сам под прессом власти. Нет, Алексей, не нам с вами судить духовенство, каким бы оно ни было. И в советское время, и в наше, когда нет пресса власти, зато есть полная зависимость от епископа.
Действительно, мне как-то неловко было читать главу, где вы рисуете образ настоящего священника, как вы его представляете. Уж такой идеальный образ, разве что ангел мог ему соответствовать. Но у ангелов иная служба.
Но вот о. Федор вам пришелся по душе. Хоть он тоже едва ли может соответствовать нарисованному вами идеалу. Нет, он не худший вид батюшки, общительный, может душевно поговорить с человеком, понять его. Но… он все же больше хороший хозяйственник, чем священник. На месте приходского старосты он был бы более уместен. А еще меня заинтересовал его рассказ, как он стал священником. Был человек шофером у архиепископа, и вот однажды владыка сказал ему, что пора принимать священство, и отправил в семинарию. Так тут уж вроде бы и не призыв Бога, а призыв архиерея. В общем, ситуация понятна: владыке нужен был свой человек в клире…
Я заметил, Алексей, что у вас есть противоречие: то вы хотите найти настоящего идеального священника, то говорите, что священник вообще не нужен, поскольку вы напрямую общаетесь с Богом. Поймите меня правильно: конечно, сейчас и еще немалое время вы все равно не можете общаться со священником, это так. Но ведь сколько верующих в лагерях тоже были этого лишены, и их вера не пострадала. Я только хочу, чтобы вы не относились с предубеждением к священникам вообще. А перед Богом мы все предстанем без посредников, в любом случае.
Вот то, что я хотел вам сказать, Алексей. А книга ваша должна получиться интересной, и я уверен, ее будут читать.
Храни вас Господь!
Ваш Владимир.

Fundrising

Решили собирать деньги на банковском счету Френкеля. В свободное время я принялся обзванивать всех, чьи телефонные номера за годы отсидки скопил мой блокнот.
Первым откликнулся о. Александр Борисов. Он благословил 600 долларов и поинтересовался, как и кому их передать. Я попросил своего друга Павла подъехать в храм и забрать это вспоможение. К деньгам о. Александра Павел добавил свои пару сотен, а до этого встретился по моей просьбе с Людмилой Ивановной, также согласившейся мне помочь с изданием книги. Он взял у нее еще 150 долларовв и отправил всю собранную в Москве сумму по Western Union Френкелю.
После обмена на израильскую валюту на счету у Владимира оказалось более трех тысяч шекелей. Вновь встретившись с издателем, он, согласно договору, проплатил аванс, и работа над изготовлением оригинал-макета книги началась.
А я тем временем продолжил свой fundrising – сбор пожертвований. Мой арабский спонсор Талаль, к которому я обращаюсь очень редко, выслушав просьбу, сразу спросил: «А сколько нужно?». Я назвал недостающую сумму, но из скромно-сти попросил хотя тысчонку. Эти деньги, взяв банковские реквизиты, он и перевел на счет Френкеля.
Джамиль, первый тюремный читатель моих записок, подкинул еще полтысячи шекелей.
Так очень быстро собралось пять тысяч для расчета за все издательские услуги. Сто шекелей за международный регистрационный номер издаваемой книги – ISBN – Френкель заплатил из своего кармана.
Теперь столько же – пять тысяч – надо найти на типографию. В моем телефонном списке больше не осталось законопослушных абонентов, и как-то в разговоре с Френкелем я пошутил: «Ну что, Владимир, будем печатать тираж на бандитские деньги». В его реакции я заметил некое смущение – нежелание как-либо соприкасаться с моими криминальными связями, даже через перевод добытых сомнительными способами денег на его банковский счет. На что я возразил: «Но вы же знаете, сколько храмов и монастырей было построено на разбойничьи да на купеческие обманные капиталы. А мы всего-то книжку на свет Божий выпускаем. Причем книжка эта – как раз о преступной душе, ищущей покаянные пути и жаждущей своего спасения». Это, как мне показалось, несколько успокоило протесты его совести. И он смирился, согласившись с тем, что иными способами денег на типографию мне из тюрьмы будет трудно сыскать.

Закручивание гаек

Новая Режимница – заместитель начальника тюрьмы по режи-му – сходу принялась вводить жесткие порядки. Первое, что она сделала, – запретила что-либо выносить из отряда на промзону и в хинух (школу), в том числе продукты, посуду, книги, диски. Многие зэки брали с собой на работу и в школу бутерброды, овощи, консервы, всяческие закуски, печеньки-шоколадки и напитки. Теперь все это воспрещается под угрозой закрыть работу или учебу.
Потом она взялась за жилые бараки. Велено убрать в камерах все картины и фотографии со стен, снять занавески, шторки, скатерти со столов, выбросить из камер самодельную мебель – полочки, столики, шкафчики. Весь уют, который создают зэки в своих камерах, собираются разрушить. Многие сидят по десять, по двадцать, по тридцать лет, среди них немало осужденных и на пожизненный срок. За долгие годы, проведенные в одной и той же камере, сидельцы по-домашнему налаживают быт.
Новая Режимница решила, что отныне все будет «по уставу» – ничего лишнего, по типу американских федеральных тюрем. Говорят, что она в свое время проходила в США стажировку по обмену опытом.
Во всех отрядах на доске объявлений вывесили списки того, что положено иметь заключенным в камерах, а все не полагаю-щееся необходимо сдать на склад или выбросить. Самое бурное волнение до возмущенного визга вызвал у читающих это объявление перечень ограничений в одежде. Дозволялось держать в тумбочке и на бауле: столько-то футболок, столько-то шорт, спортивных костюмов, обуви, вплоть до трусов и носков. У любителей щегольнуть фирм;й баулы были забиты шмотками, и расставаться со своим шикарным гардеробом им очень не хотелось.
А меня насторожил другой пункт в этом списке: каждому заключенному разрешалось иметь при себе в камере до десяти компакт-дисков с музыкой, фильмами, и до семи книг. В моей фонотеке собралось около сотни пластинок, а книги уже давно не помещаются на полке и в тумбочке. Я даже притащил крепкую картонную коробку из кантины для своей разросшейся библиотеки, в которую регулярно заныриваю, вытягивая ее из-под шконки.
Попробую схитрить: раскидать на сокамерников свое книжное и музыкальное хозяйство. Нас в хате шестеро, и далеко не все книгочеи, а дискмен есть только у меня.
Ну что ж, поживем-увидим, как будет реагировать на это щемилово местный контингент. Меня-то удивить лишениями невозможно после БУРов и карцеров в российских лагерях, где, кроме куска мыла, тюбика с зубной пастой и смены исподнего белья, в камере держать ничего больше не полагалось…
День большого шмона был давно ожидаем, и вот сегодня он случился, наконец. С утра отряд закрыли, никого не вывели на работу и на учебу. Для проводимого обыска в нескольких каме-рах сразу нагнали более трех десятков сотрудников со всей тюрьмы и, как всегда в подобных случаях, привлекли свободных от дежурства надзирателей из соседней зоны.
Погром начался с камер в другом конце продола, и мы, вы-сунув в щель кормушки «обезьянку» – маленькое зеркальце, – как в горизонтальный перископ, наблюдали по очереди проис-ходившее там побоище. Сотрудники крушили, выворачивали, обдирали самодельные журнальные столики, книжные и посудные полки, шкафчики, и вышвыривали всю эту, с любовью и старанием сделанную из пластика, фанеры и картона мебель, на продол. Вслед летели шторки, занавески, салфетки и скатерти, пошитые нашими умельцами на «швейке». Причем проделывали они все это с каким-то особым остервенением, получая явное удовольствие от своего беспредела.
В нашей хате тоже не обошлось без потерь. Забрали «холодильник» – собранный из упаковочного пенопласта ящик, изнутри выложенный фольгой, а снаружи плотно обернутый старым одеялом. Четырехлитровая пластиковая баклажка со льдом, ежедневно сменяемая на такую же из морозильной камеры, хорошо держала холод внутри этого ящика, где мы постоянно хранили масло, сметану, яйца, сыр, колбасу и прочие скоропортящиеся продукты для ежедневного пользования. Сорвали полку для кастрюль и прочей кухонной посуды, приделанную над раковиной умывальника. Оставили в камере только один вентилятор. До этого – у каждого сидельца был свой персональный. Но больше всего пострадал телевизор, к которому были подсоединены фирменные басовые колонки, прилично усиливавшие звук. Их выдрали вместе с проводами. Теперь наш телеящик – без звука, можно слушать только через беспроводные наушники, которые есть не у каждого.
Книги перепотрошили, но все тома остались в хате. С дисками тоже обошлось без особых потерь. Мы заранее насобирали и отложили самые поцарапанные, треснутые, которые не поднимались ни на DVD, ни на дискмене, и те, что мы уже по многу раз пересмотрели. Вот всю эту некондицию мы и отдали – отправили на склад к личным вещам одного из наших сидельцев, хотя б;льшую часть можно было смело выбросить на помойку.
Ревизию одежды у нас не стали проводить, пообещав сделать это в другой раз. Но, видимо, что-то очень дорогое и ценное кое у кого отобрали. Когда шмон-бригада уже вышла из барака, местные евреи подозвали нашего охранника к своей камере и окатили его кипятком через дверную решетку. Тут же объявили мац;в хир;м*. Через несколько минут в барак влетели «маски-шоу» – спецотряд отдела безопасности – со щитами, дубинками и неизменными баллонами с перечным газом. Троих буянов скрутили и вывели, а весь отряд закрыли – навесили замки на все камеры. И это, похоже, надолго...

Фрагмент письма

Мы до сих пор разгребаем последствия вчерашнего погрома. На время обыска всех, кроме одного, вывели в прогулочный дво-рик. А когда мы вернулись, то застали такую картину: все наши вещи из баулов и из тумбочек – одежда, книги, продукты, посуда, бумаги, – все это свалено и раскидано вперемешку на шконках и на полу.
Мои папки с рукописями, письмами, документами и фотографиями распотрошили нещадно, и я долго их собирал по всей хате, а потом полночи рассортировывал свой архив и постранично раскладывал растрепанные рукописи, не жалея матерных слов в адрес тюремщиков.
Я давно привык к потерям, всякого рода утратам, и научился обходиться малым, даже без самого необходимого. А уж в тюрьме – тем более всегда нужно быть готовым к тому, что тебя могут лишить всего, вплоть до пайки, особенно если ты решил пободаться с этой системой. Но потерять сейчас вот эти рукописи – плод многолетних раздумий и сомнений, художественно выписанные образы и картинки из жизни, что я вряд ли сумею еще раз повторить, – все это потерять мне было бы очень жаль. Как и письма, в каждом из которых – крупица души небезучаст-ных к моей судьбине людей.
Слава Богу, ничего не пропало. Кроме одного письма. От него я нашел лишь окончание, небольшой фрагмент. Я помню, что это было большое послание на трех листах. Остался только один.

Вспомнила ваше письмо. Об одиночестве. Впервые почувствовала ваше дружелюбие без подковырок. Теперь уже думаю – может, это мой эгоизм? По большому счету, все письмо направлено на позитивизацию моего настроения, оттолкнувшись от строчки «с оптимизмом не в ладу».
Есть всякие биоритмы, этакие волновые, может, спираль-ные, смены света, тепла, настроения. Пишете – отвечали не сразу. Чувствуется, что вы как раз дождались как бы гребня позитивной волны – и вовремя зафиксировали все на бумаге. Этакий гребень позитива.
Слог, которым написано, – вспомнилась характеристика Александра Ивановича Зорина, – «поверьте, что эти записи представляют литературную ценность».
Видно, что и тетрадный лист максимально загружен (у меня обычно так все размашисто, неубористо). И подборка слов – максимально кратко, лаконично. В общем, приятно по-общаться было с вами в формате письма. Прощаюсь. С мо-литвами за вас и за Владимира.
Людмила Ивановна.

Фото

К выпуску юбилейного номера журнала «Литературный Иерусалим» его главный редактор Евгений Минин попросил всех, кто когда-либо печатался в этом альманахе, прислать свои фотографии. Об этом мне сообщил по телефону Владимир Френкель, и еще сказал, что для книги «Шизоиада» также требуется мое фото. Это вроде как необходимое условие в издательстве «Филобиблон».
Вопрос – где его взять? Кроме протокольных снимков для тюремных документов, других фотокарточек у меня нет. Когда был в бегах, во время своей почти двадцатилетней нелегальщины, я старался нигде особо не светить свою физиономию, даже и не припомню, чтобы кто-то меня фотографировал или снимал на камеру. Нет, пара снимков все же у меня есть – групповое фото в лагерных робах на фоне деревянного сруба. Священник, с благословения и при активной помощи которого мы строили храм в мордовской интерзоне, сфоткал нас «для истории». Потом, когда он распечатал и привез к нам в лагерь эти фотографии, начальник режима у него их конфисковал, и батюшка имел серьезный разговор с Хозяином. Ведь на территории режимного объекта посещающим его гражданским лицам фотографировать категорически запрещено. Но о. Сергий утаил пару карточек в кармане своей рясы и втихаря сунул их мне, когда сопровождавший его лагерный контролер зазевался.
Снимки эти вышли не очень удачными, и мое лицо на них выглядит как бы засвеченным, как на старых выцветших фотокарточках. Но, может быть, в издательстве найдется профессиональный фотограф, и он сумеет, вынув мою физиономию из общего фото, как-то ее подретушировать. Других фотографий у меня нет. А в здешней тюрьме сделать официальную фотографию непросто – придется очень долго объясняться и согласовывать это «мероприятие» на всех уровнях. И не факт, что в итоге дадут «добро».
Я уже начал подумывать: как и через кого вынести на волю эту мордовскую фотографию, перебирал кандидатуры из отпу-скников и освобождающихся в ближайшее время. И тут фортуна мне вновь улыбнулась.
На промзоне затеяли смену электропроводки и осветительных приборов. В том числе и на складе, в помещении, где мы вдвоем с напарником крутили бривки – складывали фирменные конвертики под бриллианты для тель-авивской алмазной биржи. Тюремное руководство наняло бригаду электриков из вольной строительной организации. Двое пожилых мужичков несколько дней около нас колупались с проводами. Мы познакомились и очень весело общались. Дядьки оказались компанейскими и с юмором.
– Правда, что ли, книжки пишешь? – спросил меня один из них, когда мы разговаривали о тюремном житье-бытье, и я об-молвился, что в свободное время пишу мемуары о своих приключениях в российских лагерях.
– Да, вот скоро в Иерусалиме должен выйти из печати мой роман, – ответил я.
И тут внезапно мне пришла в голову идея:
– Слушай, Володя, а у вас мобильники на входе не забирают?
Мужик заметно напрягся. Видимо, их жестко проинструктировали на предмет того, что ушлые зэки будут обращаться с разными просьбами: дать им какой-нибудь инструмент, что-то принести с воли или воспользоваться их мобильным телефоном.
– Ну, вообще-то нас просили сдавать, – хитровато прищурив-шись, ответил он. – Но я бригадир, мне необходимо быть на связи со своим начальством и снабженцами. Постоянно приходится согласовывать то-се, чего-то, бывает, нужно подвезти. А ты что, позвонить хотел?
– Нет-нет, – замахал я руками, чтобы сразу же его успокоить. – Ты можешь меня сфотографировать и скинуть фотку по электронной почте моему издателю?
И я поведал им всю историю создания книги. Отложив в сторону свои инструменты, электрики закурили и очень внимательно слушали эпопею моего лагерного писательства.
– А почитать что-то твое можно? – спросил Володя, когда я закончил свой рассказ.
– Завтра принесу сюда, на промку, распечатки своих расска-зов и журнал «Литературный Иерусалим», где опубликованы отрывки из одной моей повести. А если дашь свой е-мейл, то попрошу переслать тебе мой роман. Ну так что, щелкнешь меня? – нажал я пальцем на воображаемый затвор фотоаппарата.
– Да легко! – Володя слез со стремянки, достал из кармана мобильник и, подмигнув своему корешу, кивнул на дверь. – Са-нек, постой на атасе.
Под оранжевой лагерной робой у меня была поддета вольная футболка «армани». Я снял тюремную куртку, стал на фоне белой стены, и Володя сделал несколько снимков.
– Вот по этому адресу отправь, пожалуйста, – протянул я ему «бриллиантовую» бумажку с е-мейлом Френкеля…
На следующий день я, как и обещал, принес на работу свои распечатанные рукописи. Володя сказал, что снимки он еще вчера отправил по вотцап, что для Френкеля было большим сюрпризом, как сказал он мне позже по телефону.
Потом были выходные и праздники, и мы встретились с электриками только через неделю.
– Ну, брат, это весьма достойное чтиво, скажу я тебе, – тряся руку и прицокивая, с порога заговорил со мной Володя. – Я почти все выходные читал «Шизоиаду», которую прислал мне твой редактор. Не мог оторваться. Короче, отправил я ее по е-мейлу своему приятелю в Германию, он там в литературных кругах вертится. Может, выгорит напечатать и там. Русскоязычных в Германии навалом. А тебе, брат ты мой, надо срочно зарегистрировать авторские права на свои сочинения. Тем более, что ты собираешься их выставлять для чтения в интернете. А там их точно стибрят, разрекламируют под своим именем и будут стричь «капусту».
– Да пусть народ читает, – пожал я плечами на этот всплеск Володиного коммерческого энтузиазма.
– Ты что, в натуре не понимаешь, сколько бабла можно сру-бить через сайт платного чтения?! Сейчас книжки-то покупают не очень, все хапают из интернета.
– Ну, пока нет ни книги, ни публикации в интернете. Так что рановато делить шкуру неубитого медведя, – улыбнулся я.
Мне хотелось закрыть эту тему. Я совсем не готов был рассуждать о каком-либо заработке на многолетних потугах разобраться в себе самом. Честно признаться, деньги – это последнее, о чем я думал, когда в круговерти лагерной жизни урывал время на свою писанину. И я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что эти записки хвалят и даже называют литературой. Говорю это совершенно искренне, тому же Френкелю, да и Зорину, который чуть ли не с самого нашего первого знакомства через переписку понуждал меня вести дневник, записывать и осмыслять события каждого дня, письменно размышлять о прочитанном, об увиденном. А теперь вот – книга с фотопортретом автора…

Письмо от Владимира Френкеля

Алексей, приветствую вас! Уже завтра я отправлю письмо с рукописями в Омск, и это письмо – вам тоже. Завтра воскресенье, 9 сентября, как раз годовщина гибели протоиерея Александра Меня, помолюсь в храме о его упокоении в Царствии Небесном.
Прочитал я ваш рассказ «Поп и Щербатый», вернее, перечитал, потому что в основном канва осталась та же, хотя текст, я вижу, переработан. Надо сказать, в чисто литературном смысле он стал лучше, читается хорошо. Конечно, можно сделать несколько замечаний: например, троица (не святая) героев заходит в храм, когда читают Апостол, это в конце литургии оглашенных, и до конца службы тем самым самое большее час, а не два, как у вас. Ну, может, еще были требы, пока священник освободился. Или еще: свечи за упокой можно купить, но ставить надо самому, и главное – их ставят не у всех икон, а только на «канун», специальный столик с распятием. И в конце рассказа: снять сан нельзя, можно запретить в священнослужении, но в монастыре иеромонах Стефан не может быть послушником, только монахом, раз он уже принял однажды монашеский постриг.
Но все это частности.
Главное, что в целом замысел рассказа остался неизменным. Но поэтому не изменилось и мое мнение о нем, то есть то, что я когда-то вам написал.
Не очень правдоподобно выглядит раскаяние о. Стефана и внезапное милосердие Щербатого. Ну, по Станиславскому, не верю. Хотя, конечно, Щербатый мог бы сообразить, что он со своими дружками ничем не лучше о. Стефана и не им его су-дить.
Вы сказали, что знали людей, которым священники сделали немало зла. Ну, не знаю, правду ли говорят эти люди, особенно если они из криминальной среды, там фантазеров хватает. В любом случае, может действовать предубежденность народа против духовенства, еще извращенная советской антирелигиозной пропагандой: попы богатые, жадные, обманывают народ, и еще женщин соблазняют. Кстати, эта предубежденность в точности повторяет юдофобство того же народа: жиды богатые… и т.д., и соблазняют русских женщин.
Все это не значит, что священники все праведники (да и евреи далеко не ангелы). Я знаю, лет десять я прослужил в рижских храмах алтарником и чтецом, много всякого видел в приходской жизни еще в советские времена, а в наше время еще столько соблазнов добавилось. Но все же… Никак не могу сформулировать главного. Но за меня уже сформулировал Христос: «Если око твое будет чисто, то все тело твое бу-дет светло» (Матф. 6, 22).
Вот это главное. Недоброе око у вас чувствуется с самого начала, вы видите в жизни прихода только недоброе. Батюшки, конечно, разные бывают, я-то знаю, и, в конце концов, они такие же люди, со своими недостатками, страстями, грехами. Но вот еще что: зная, какую трагедию пережила Церковь в советские годы, сколько новомучеников она дала за это время, в том числе священномучеников (то есть в иерейском и архиерейском сане), как-то иначе относишься и к современным священникам (не ангелам, конечно), и к подозрительным рассказам об их «злодействах». Да уж какие там «злодейства» они сейчас могут учинить – они, да, дружат с властью, но сами они не власть.
Все это не значит, что о недостатках или пороках в Церкви нельзя писать. Но все же лучше бы изнутри (находясь в Церкви), конкретно, документально, на манер «Мелочей архиерейской жизни» Николая Лескова. Или вот как Зорин в книге «От крестин до похорон один день». Правдивая и печальная книга и о Церкви, и о России.
А ваш рассказ – нет, меня не убедил. Не обессудьте, высказал, что думаю, как вы и хотели.
Завтра печальная годовщина – 9 сентября. Вы о. Алексан-дра Меня не знали, но все равно – помолитесь за упокой.
С Господом! Ваш Владимир.

Комбины   
 
Макет книги готов. Можно передавать в типографию. По предварительной договоренности, там начнут печатать тираж в рассрочку. Но только после получения первого платежа – это что-то около двух тысяч шекелей.
Последний «некриминальный» абонент, к которому я обра-тился за деньгами на книгу, – был рав Давид. Он кинул клич в синагоге, где по вечерам дает уроки Торы, и там собрали около пятисот шекелей. Эти деньги Давид перевел на банковский счет Френкеля.
Начало было положено, и я пошел дальше по списку тех, кто когда-то тянул со мной тюремную лямку. Все эти ребята оставили свои контакты, обещая помочь с изданием книги, да и вообще «для пообщаться». С кем-то я был на связи, а были и такие номера, которые я подолгу не набирал. И я решил, что настал момент, когда можно освежить наше знакомство.
Обзвонив всех, кто был отмечен в моей телефонной книжке, я пришел к неутешительному выводу: свои проблемы на воле бывшим сидельцам куда ближе и важнее, чем книжка Лехи-Писателя, с которым они когда-то приятельствовали в застенках. Лишь двое из длинного списка бывших лагерных товарищей согласились помочь. Аркадий и Эдик-Кузнец взяли банковские реквизиты Френкеля и перевели на его счет по 300 шекелей.
Ну что ж, худо-бедно, а тысчонка уже есть.
У меня была большая надежда на Леху-Боксера. Он обещал дать не меньше тысячи, и я не сомневался, что он свое слово сдержит. Тем более, что в своей «профессии» он работал не по мелочи, и был довольно удачлив. Мы договорились, что к нему подъедет Джамиль и заберет наличкой тысячи полторы. Однако Лехин телефон вдруг замолчал, и недели две он не брал трубку. А совсем недавно мы узнали, что Леха снова заехал в тюрьму. Не успел он меня проспонсировать. Это уже восьмая, если не десятая его ходка. Ждем его в арестантские ряды своего барака. Он скоро должен осудиться, и снова приедет в нашу зону.
За годы, проведенные в этом лагере, у меня сложились товарищеские отношения со многими. Все они знали, что Леха-Писатель действительно что-то пишет и публикуется в журнале; а кто-то из них читал здесь мои рукописи. Я дерзнул обойти всех с «шапкой в руке» – попросить денег на издание книги. Арестантская солидарность оказалась куда надежнее знакомств на свободе. Некоторые брали номер банковского счета Френкеля и через друзей и родственников переводили по сто, по двести, по триста шекелей. А кто-то делился со мной своей лагерной валютой – телекартами. Насобирав какое-то количество телефонных карточек, их можно было обналичить на воле через барыг, торгующих в зоне наркотой, или через игровых, которым они всегда нужны для расчетов. Когда у меня набралось десятка полтора пожертвованных карточек, я провернул такую же схему, и у Френкеля на счету оказалось еще 800 шекелей.
Наш русский положенец, услышав, что я собираю деньги на издание книги, позвал меня к себе в хату.
– Писатель, я вижу, ты тут комбины крутишь, бабки собираешь на книгу свою. Давай, братва тоже поучаствует. Короче, куда там деньги отправить надо? Я даю шесть бумаг*. Ну, а ты потом пару блоков сигарет на общак поставишь, когда книжки свои начнешь продавать. Чё, по рукам?
Конечно, я согласился. Так и лагерный воровской общак тоже поучаствовал.
Какие-то деньги я зарабатывал на промзоне, на бривках, – это скручивание конвертиков под бриллианты. Двое моих сокамерников согласились дать по 500 шекелей. Их родственники перевели деньги на счет Френкеля, а я с зарплаты вышел за них на кантину – на эту же сумму закупил продукты и прочую необходимку для хаты, и всё, что они просили для себя по-личному. А недавно заехавший к нам в камеру бразильский грузин Зура широким жестом просто подарил мне 800 шекелей, поставив на счет Френкеля. 
Денег уже хватало не только на первый платеж. Без четырех сотен набралось 5000 – та самая сумма, необходимая для оп-латы типографских работ. Но Владимир Френкель предпочел все же соблюсти договор и вначале передал типографии треть от общей суммы, до получения сигнального экземпляра для контрольной вычитки текста и утверждения общего вида книги…
Сколько щедрых душ оказалось рядом со мной в тюремных стенах! Вор, разбойник, убийца, мошенник – так обозначен в судебных документах криминальный профиль заключенного. Многие люди, и не только тюремщики, именно так – не иначе как уголовником – и характеризуют отбывавшего наказание за решеткой. А ведь это прежде всего человек, живая душа, которая способна на самые благородные чувства и поступки. Кто не был в этих стенах, не пожил долгое время среди невольников, тому очень трудно поверить в то, что многие заключенные – талантливые деятельные люди, которые подчас просто не знали, куда направить свою энергию. И цена этому незнанию – срок за колючей проволокой.
В самые непростые минуты лагерной жизни солидарность и поддержку я, совсем того не ожидая, получал вот от этого самого уголовного контингента, и это дорогого стоило. Это содушие, как внезапная вспышка, вдруг озаряет чистую и прекрасную частичку души, которая изначально заложена Богом в каждого человека. И тогда ты видишь рядом с собой уже не Васю-бандита, а самого верного и надежного друга и брата. Но эта вспышка так же быстро исчезает, пропадает, тухнет. Человек, открывшийся тебе с самой светлой своей стороны, будто сам пугается этой проявившейся в нем любви к ближнему и снова закрывается, уходит в свою привычную тюремную игру «по мастям, по должностям». И бывает, что даже сердится на тебя за что-то, будто именно ты виноват в этой блеснувшей в нем искорке человеколюбия и искренней доброты. Но об этом миге единения душ мы оба помним, как бы ни отдалялись потом друг от друга.
На протяжении многих лет, в течение которых я то лениво, то рьяно расчесывал свой писательский зуд, меня поддерживали очень разные люди. Я непременно хочу упомянуть имена всех, кто так или иначе помог мне в создании и выходе в свет этого романа. Владимир Френкель сказал, что еще не поздно сделать вставку «От автора» в конце книги.

Гомо

В отряде этажом ниже опять застукали в д;ше «сладкую парочку». Гомосексуализм в зонах – явление обычное. Но отношение к любителям однополой любви в лагерях России и в странах т.н. демократического Запада – очень разные.
В российских тюрьмах и зонах педерасты – самая презренная масть. Они никогда не сидят за общим столом, из их рук ни один порядочный арестант никогда ничего не возьмет, даже спать их могут загнать под шконку. Неприкасаемые. Бьют их только ногами. Идейные гомосеки – те, кто до подсидки любили побаловаться в попу, – оказавшись за решеткой, тщательно это скрывают. Когда же их наклонности раскрываются, то колотят их нещадно. Старые каторжане из числа любителей свежих задниц используют этих «петушков» как проституток и платят им иногда за секс-услуги чайком-кофейком, сигаретами, сгущенкой.
За крупные неоплаченные долги перед братвой, за стукачество, за наглый обман провинившегося зэка могут опустить – публично изнасиловать. После такого наказания он сразу же переходит в касту неприкасаемых, к педерастам. Среди остальных сидельцев места ему больше нет. На протяжении всего своего срока гомики и опущенные чистят туалеты, выносят помойные и мусорные бачки по всей зоне, или под защитой отдела безопасности сидят изолированно в ПКТ – помещениях камерного типа, если обращаются за помощью к администрации, не в силах сносить унижения и оскорбления от лагерного контингента.
В израильских тюрьмах, как и в большей части израильского общества, отношение к «голубым», выражаясь современным языком, толерантное. Через мощное в этой стране ЛГБТ-сообщество они даже в тюрьме выбивают себе определенные привилегии. В своем личном деле гомо – как здесь сокращенно называют гомосексуалистов – просят непременно отметить свою нетрадиционную сексуальную ориентацию, и администрация тщательно следит за тем, чтобы их никто не притеснял…
К нам в камеру как-то заехал молодой парень с большим сро-ком за убийство. Хорошо воспитанный, образованный малый из приличной семьи, музыкант. На воле у него была своя рок-группа. На любви к року мы и сошлись. Однажды, увлекшись рассказом о своем музыкальном творчестве, он вытащил из тумбочки фотографии с концертов его команды. Перебирая карточки, я разглядывал современных израильских рокеров, оценивал аппаратуру и инструменты, на которых они играют. На снимках он всегда был с бас-гитарой.
Но что-то неизменно повторялось на всех этих фотографиях, исполненных в разных ракурсах. Приглядевшись получше, я понял, что именно: гитарный ремень в веселую полоску, перекинутый через его плечо, точь-в-точь повторяющий цвета флага ЛГБТ. Я не удержался и спросил: «Ты со своей командой поддерживаешь секс-меньшинства?»
Парень, было заметно, слегка замялся, и как бы оправдыва-ясь, ответил с уже явно натянутой улыбкой: «Ну, это так, просто ради рекламного скандальчика. Мол, мы играем для всех, кто любит тяжелый рок, не только для байкеров в заклепанных ко-жанках или футбольных фанатов, но и… короче, для всех».
Отложив фотографии, я по-новому, изучающе-оценочно, посмотрел на своего сокамерника, и тихо, так, чтобы никто из находящихся в этот момент в камере не услышал, сказал: «Ты эти фотки лучше никому в тюрьме не показывай, особенно из рус-ской братвы. Не поймут. А проблемы будут. С твоим-то сроком… Фредди Меркури ты наш!» – не удержавшись, усмехнулся я в конце…
Этот малый вскоре перевелся в другой отряд. Не заладились у него отношения с нашим блат-комитетом, да и в камере он не прижился. А недавно я узнал, он живет в двухместном «иксе» с трансвеститом, который вообще объявил себя женщиной и добивается от тюремных властей через суд, чтобы ему позволили сделать хирургическую операцию по смене пола и перевели в женскую тюрьму. И позже он-таки добился своего. Сейчас тянет срок в женской колонии.
А дальнейшая судьба того моего бывшего сокамерника-музыканта мне неизвестна. Но он точно уже не в нашей зоне.
Мой приятель Андрей, отсидевший девять лет в тюрьмах королевства Великобритании, рассказывал, что в Англии гомосексуальные связи не только процветают, но давно уже узаконены. Власти мужских, а также женских тюрем по желанию зэков имеют право заключать однополые браки, и этим парочкам могут даже предоставить отдельную камеру для совместного проживания.
В Израиле до этого пока не дошли. Но я думаю, что это вопрос времени. Уж слишком велико стремление местных политиков не отставать от европейской «моды», в том числе и в области пенитенциарной системы.

Письмо к Владимиру Френкелю

Здравствуйте, Владимир!
Ну вот, рукопись и у вас. «Сверка» – рабочее название. В этой записке – небольшой комментарий к тексту.
По большей части это компиляция, выборка из различных источников, которые я, как сумел, пропустил через себя и вложил в уста своих героев. Немало там и прямых цитат. Главное, что мне хотелось показать, используя форму диалога, это поиск ответа на вопрос: на чем стоять? – который ставит не в первый уже раз перед собой главный персонаж. Он пытается разобраться, почему христианство уходит из него, хочет докопаться до сути своей веры. Он верит в Бога, но его уже не удовлетворяет религиозный антураж во всех известных ему проявлениях – оттого нет и мира в душе.
Ситуация довольно расхожая, думаю, вы немало встречали таких «типусов», а возможно, и сами проходили через подобное. Старый еврей, воспитанный в иудейских традициях, с которым идет диалог в тюремной камере, на фоне картинок арестантского обихода, открывает ему секрет простоты взаимоотношений Бога и человека…
Монологи, пожалуй, длинноваты; да и цитаты растянуты изрядно. Что-то потребуется обкорнать или убрать совсем в последующих редакциях; переписывая эту копию, я уже видел – где. Но посылаю первоначальный черновой вариант на ваш суд. Очень рассчитываю на отклик, ведь по большому счету – все это ни что иное, как зеркало моих собственных «разборок», которые некому поведать в этих стенах тюремных. «А попы не приезжают».
Текст отправьте Зорину. Он ждет.
Храни вас Бог!
Алексей. 

Black magic woman

«День рожденья грустный праздник» – эта песенка преследует меня сегодня весь день. Вдобавок ночью у нас не пошел «процесс» – подвел замастыренный на коленке самогонный аппарат, и праздничный напиток не получился. На воле в былые времена я бы непременно накрыл «поляну», и свою днюху использовал поводом для непринужденного общения, а иногда и знакомства близких мне людей, кто бы вспомнил и пришел. А тут, в тюремных стенах, с годами, этот день – день рождения – все чаще проходит как обычный календарный.
Грусть немного развеяло сообщение на автоответчике от Паши из Москвы: «Лёха, поздравляю с днем рождения! Что тебе пожелать? Как говаривал незабвенный Козьма Прутков: “Огорошенный судьбою, ты все же не отчаивайся”».
На работу я не пошел. До обеда валялся на шконке, отгородившись ото всего наушниками, и ностальгировал. Слушал «Битлз», «Роллинг Стоунз», Джимми Хендрикса и всю свою любимую музыку 60-х и 70-х, которую насобирал, пребывая в израильском заколючье.
Около часу дня по громкой связи объявили:
– Алексей Гиршович, подойди в дежурку, тебя ждет социаль-ный работник!
Социалка нашего отряда, та самая, что помогла мне по факсу получить договор с издательством, была эфиопка. Ее звали Яфит, что в переводе с иврита означает «прекрасная». И надо сказать, что ее родители не промахнулись с именем: африкан-ские черты ее лица, изящные линии бедер, грациозные и плавные движения, изгиб стана – все это очаровывало и радовало глаз. Ничуть не портил образ красивой женщины присущий всей негроидной расе несколько оттопыренный тяжеловатый зад. Как говорил старшина из фильма «А зори здесь тихие»: «Есть на что приятно посмотреть».
– Ты уже давно в тюрьме, – начала она, когда, войдя в ее кабинет, я поздоровался и присел на стул, – не желаешь пройти какую-нибудь квуцу?
– Я уже прошел одну, – ответил я, заранее зная, что больше в никаких кружках по говорильне участвовать не стану.
– А когда это было? – заинтересовалась она и забегала пальцами по клавиатуре компьютера.
Когда на мониторе появился отчет социальных работников с характеристикой моего участия в квуце шлитат а-коасим*, она некоторое время читала, а кое-какие выдержки даже вслух.
– О тебе тут какое-то двоякое мнение, – заговорила со мной, дочитав весь отчет. – Можно расценивать тебя как с положительной стороны, склонного к искреннему разговору, так и равнодушным человеком, который пришел на эту квуцу ради развлечения, для того чтобы поставили отметку в личном деле, для получения шлиша**.
– Да все туда только с этой целью и приходят, – усмехнулся я, – ведь иначе, по новым тюремным правилам, получить отпуск или шлиш невозможно. Я тоже поначалу верил, что мне эта квуца как-то поможет в досрочном освобождении, или получить возможность раз в месяц хотя бы на сутки выходить за лагерные ворота. но довольно быстро я разуверился в этом. Все это фикция, для галочки в вашей отчетности. Дескать, заключенным оказывается психологическая помощь для их исправления, для того чтобы они раскаялись в своих преступлениях и начали новую, законопослушную жизнь. Несерьезно все это. Там, на этих квуцотах, все врут, притворяются и говорят только то, что от них хотят услышать. Я в такие игры не играю.
Яфит оказалась весьма неглупой барышней. Закурив тонкую дамскую сигаретку, она слушала меня с неподдельным интере-сом. У нас завязался разговор по душам с экскурсом в мою био-графию. Когда я рассказывал ей о российских тюрьмах и лагерях, она слушала меня с широко раскрытыми глазами. Только из фильмов и из книжек она что-то знала о русской тюрьме. Но когда я описывал живые картинки из обихода российских зон, удивлению ее не было предела. Сказал ей и о том, что пишу мемуары о той своей российской лагерщине.
Мы проговорили не меньше часа, и в конце беседы Яфит призналась:
– Мне очень понравилось с тобой общаться. Для меня это тоже опыт. Хотелось бы продолжить наши встречи. Я постараюсь получить разрешение у своего начальства на сихат-партанит* с тобой – это та же социальная работа с заключенным, но наедине, без группы.
И уже прощаясь, добавила:
– Жаль, что я не знаю русского языка. Я очень хочу почитать то, что ты пишешь.
– Одну свою повесть я перевел на иврит. Могу принести, – и, уловив ее согласный кивок, я сбегал в свою камеру и принес рукопись новеллы «Четыре дня на воле».
Яфит не удержалась и сразу открыла первую страницу. Пробежав глазами несколько строк, она оторвалась от текста и попросила:
– А я могу это взять домой? Тут совершенно нет времени читать.
– Ну конечно! – широко улыбаясь, согласился я.
Возвращаясь в свою камеру, я думал: чем черт не шутит, мо-жет быть, что возникшая ее симпатия ко мне не наигранная, и эта эфиопочка сумеет как-то поспособствовать выйти из этих стен раньше срока, прописанного в приговоре. От рекомендации тюремных социальных работников зависит немало. И тут же посмеялся над собой: что, Леша, звезда УДО во лбу загорелась? Неужто и ты ментам верить начал? Смешно…
В хате я снова завалился на шконку, поставив в дискмен попавшуюся наугад пластинку. И вот ведь забавное совпадение: первое, что я услышал в наушниках, была композиция Fleetwood Mac «Black magic woman». И мне почему-то сразу вспомнилось, как эту суперпопулярную песенку, написанную еще во времена расцвета движения хиппи, много лет спустя спел по-русски Сергей Чиграков, тот самый ЧИЖиК;. Последние слова в его тексте звучат так: «Когда кидают любовь, остается блюз». В сегодняшний день рождения настроение у меня самое что ни на есть блюзовое…

Тираж      
 
Позавчера Леонид Юниверг, директор издательства «Филобиблон», отвез оригинал-макет книги в типографию. А сегодня я звонил Владимиру, и он уже держит в руках сигнальный экземпляр «Шизоиады».
– Алексей, довольно толстая книжка получилась, скажу я вам, – телефонная трубка донесла в его голосе гордецу и, как любил выражаться Леонид Ильич Брежнев в своих речах, «чувство глубокого удовлетворения» за проделанную нами грандиозную работу.
Да уж, приключений с этой книгой было немало. Чудо, что она вообще получилась и вышла в свет.
Весь тираж будет готов к концу этого месяца.
Френкель удивил меня еще одним дополнительным условием, не указанным в договоре об издании «Шизоиады». Издательство «Филобиблон», оказывается, имеет соглашение с несколькими библиотеками в стране и за рубежом о передаче им экземпляра каждой книги, которую издает. Владимир предупредил, что из тиража Юниверг заберет три книги для отсылки в Иерусалимскую Национальную библиотеку, в Центральную государственную библиотеку им. Ленина в Москве и в Библиотеку Конгресса США в Вашингтоне.
«Ёлки-моталки! Вошел в анналы современной литературы, та-сказать», – веселились мы с Владимиром, обсуждая эту потерю трех экземпляров из тиражной сотни.
Примерно в это же время, к началу мая, из печати должен выйти и юбилейный номер «Литературного Иерусалима» с двумя моими рассказами. Нужно приготовить триста шекелей, чтобы получить десять номеров журнала. В следующем номере Евгений Минин обещает напечатать еще один мой рассказ – «Полосатый и Первоход» – уже бесплатно. Я становлюсь постоянным автором журнала.
Когда книга и журнал выйдут из печати, нужно будет подумать, каким образом и то, и то – по два экземпляра – занести в тюрьму. На свидании разрешается передавать только две книжки. Френкелю придется дважды приезжать ко мне в тюрьму. Сумеет ли? А ведь я хочу, чтобы эта книга попала в руки еще и тем моим соузникам, кто жертвовал денежку на ее издание.
Паша сделал в Яндексе почтовый ящик на мое имя. Сам я проверять и отвечать на сообщения, конечно, не могу, пока нахожусь в тюремных стенах, но кто-то из доверенных лиц, тот же Павел, может знакомить меня с полученной корреспонденцией по телефону и отправлять мои отклики. Я попросил его сделать это, в надежде, что кто-нибудь из будущих читателей моих книг захочет пообщаться с автором посредством интернета. А там, глядишь, и приятельство завяжется. В тюрьме, да с дальнобойным сроком, всегда радуешься новой живой ниточке, протянутой на волю.
Делая последнюю редакцию и корректуру макета, Френкель по моей просьбе на последней странице разместил мой e-mail – agir1303@yandex.ru – и номер моего автоответчика. Авось кто-то и подаст весточку…
Первого мая 2019 года Владимир Френкель забрал из типографии весь тираж «Шизоиады». Это случилось – есть книга!..

Планы

Ко мне в цех на промке пришел Кум. Этого капитана, помятая красная морда которого всегда требовала хорошего опохмела, я узнал не сразу. Пару лет назад он был начальником отряда в соседнем корпусе. Сам выходец из бывшего Советского Союза, он неплохо ладил со всей братвой. Потом его долго не было видно в нашей тюрьме. Оказывается, за это время он закончил курсы оперативных работников, и вот снова нарисовался у нас зоне, уже в качестве Кума.
– Привет, Алексей, – запросто, как со старым знакомым, поздоровался он, подойдя к столу, на котором я крутил бривки, и протянул руку. – Давай отойдем, поговорим.
Мы с ним раньше не общались, и по тому, как он сразу взял панибратский тон, я понял, что к этому разговору Кум подготовился, собрал обо мне необходимую информацию.
– Неужто вербовать пришел? – изобразив дежурную улыбку, первым заговорил я, когда мы уселись за столом напротив друг друга в кабинете начальника цеха, которого Кум вежливо вы-ставил за дверь.
– Нет, агентов у меня хватает, – хмыкнул в ответ Куманек, развалившись на стуле, – Ты, я слышал, книжки пишешь?
– Есть такой грех, – ответил я и с интересом стал ждать того, что последует за этим вопросом.
– А про ШАБАС тоже пишешь? – прищурившись, цепко глянул он на меня.
– Про ШАБАС не пишу пока. Только мемуары о русских лаге-рях, где тянул свои срока.
– Точно? А то смотри, у тебя и так уже проблемы с Режимни-цей.
– Это какие же проблемы? То, что бандероли и заказные пись-ма с распечатками рукописей мне не отдают?
– Да, кстати, а как ты свои рукописи на волю выгоняешь?
– Как обычно: все годы, что пишу, я свои черновики отправлял через отрядников, в конвертах незапечатанных. Они и отсылали, то есть относили на цензуру. Ну, ты сам знаешь, как это делается. Наверняка уже не одно мое послание прочитал.
Мне показалось, что после моих последних слов Кум облегченно вздохнул.
– Нет, мне твой отрядник на цензуру писем не приносил. Так что это его проблема, – как-то даже весело произнес он и зачем-то добавил, – да и вообще, я только недавно пришел.
Я догадался, чему он так обрадовался: если в моих записках обнаружено нечто компрометирующее израильскую тюремную систему или что-то конкретное об этой зоне, то с него взятки гладки – проморгали его предшественники, он был не при делах.
– Тебе беспокоиться не о чем, – поддакнул я его настроению, – книга уже издана. Скоро мне должны привезти ее на свиданку, можешь ознакомиться с содержанием. Об израильских тюрьмах там нет ни слова… Да, я слышал, что новая Режимница теперь дозволяет только одну книгу заносить на бикуре. Мне, кроме книги, должны привезти последний номер журнала «Литературный Иерусалим». Это альманах Союза израильских русскоязычных писателей. Там также публикуются мои рассказы. Ты можешь посодействовать, чтобы пропустили и книгу, и жур-нал?
– Я думаю, что проблем не будет, – слегка задумавшись, ответил Кум, а потом, подавшись вперед, подмигнул, – но с одним условием, что книжку твою я сначала заберу к себе, почитаю. Потом отдам, если там нет ничего криминального. Лады?
– Пожалуйста! – раскрыл я ладони в его сторону.
Теперь окончательно стало ясно, что меня взяли под особый контроль – «опасный»…
Я написал рассказ «Опасная книга» о суициде сокамерника, случившемся во время моего пребывания в иерусалимском следственном изоляторе в самом начале срока. В прошлую субботу я два часа диктовал его по телефону Владимиру Френкелю, и он героически набирал весь текст в компьютер он-лайн.
Френкель предложил мне подумать об издании сборника рассказов. Их у меня немного, законченных – только четыре: «Полосатый и Первоход», «Месть», «Топор есаула» и «Опасная книга». Два из них уже были опубликованы в «Литературном Иерусалиме», а «Опасную книгу» Владимир планирует помес-тить в осенний номер журнала.
Этот свой последний рассказ я попросил Владимира разослать электронной почтой по нескольким адресам. Пришли отклики. Первые – от Александра Зорина и Людмилы Ивановны. Зорин сейчас в Москве. Он очень обрадовался выходу моей книги, поздравил, а о рассказе сказал коротко: «Сильно!». Хочет написать рецензию на «Шизоиаду», пройтись по московским редакциям и издательствам. Загорелся идеей издать эту книгу в России. Были б деньги…
Людмила Ивановна тоже похвалила рассказ, а узнав, что Владимир Френкель собирается приехать в Россию и, возможно, будет в Москве, выразила готовность встретиться с ним и даже принять у себя дома на время его столичного визита.
Владимир намерен приехать в Россию в конце мая, но не в Москву, а в Питер. Берет с собой по моей просьбе десяток книг и хочет их оставить у своих друзей, чтобы они почтой или как-то иначе передали их в Москву – о. Александру Борисову, Зорину, Павлу, Людмиле Ивановне, в Омск – семьям Нейн и Маловечкиных. Однако из последнего разговора с Френкелем я понял, что он все же собирается перед возвращением в Израиль заехать в Москву, и остановится у Зорина. Надеюсь, что у него получится встретиться и с Павлом, и с Людмилой Ивановной, и с о. Александром.
А еще один неожиданный отклик я получил от бывшего моего сокамерника, с которым не был на связи уже, наверное, лет пять после его освобождения. Напомнил ему о себе, когда собирал деньги на издание книги. Леонид с первого нашего знакомства еще в следственном изоляторе производил впечатление весьма предприимчивого делового человека, и ко всему прочему, обладающего еще и замечательным чувством юмора. Денег на книгу у него не получилось подкинуть, но мы продолжали наше обновленное общение по телефону. Ему я тоже попросил Владимира отправить свой рассказ «Опасная книга». На днях звоню и слышу в трубку такое:
– Алексей, дружище, я тут недавно застрял в пробке по до-роге в Тель-Авив, и пока на трассе все не рассосалось, прочитал в телефоне рассказ, который скинул мне на почту твой редактор. Вещь ст;ящая. Если ее доработать, то может получиться хороший сценарий. Я тебе не говорил: мы с компаньонами иногда продюсируем кинофильмы в России и помогаем снимать дипломные картины некоторым студентам ВГИКа. А у тебя есть еще что-то, годное для сценария? Можно будет заключить контракт, и заработаешь какую-то денежку себе на кантину. Ехать-то тебе еще долго, и лишних пару баксов тебе не помешают.
Это предложение оказалось настолько неожиданным, что даже присущие мне с детства, неплохо развитые воображение и фантазия отказались работать в ту минуту. Надо же, лагерные почеркушки на коленке в часы ночного бессонья, иногда просто для забавы, чтобы немного отвлечься от угрюмого казенного балагана, от доставучих тюремных заморочек, – и вдруг из этих записок можно сделать фильм… Хотя все мое заколючное писательство – это сплошное кино.
Поймал себя на мысли, что мои произведения начали жить какой-то своей, отдельной от меня, жизнью, а я за этой автономностью удивленно наблюдаю из тюремной камеры.

«Урал»

Воодушевленный удачно сложившейся историей с «Шизоиадой», я задумал новый большой роман из уз. Мне пришла идея а-ля Феллини – написать книгу о том, как пишется книга. Составляя план, я решил протянуть эту стержневую идею сквозь отсиженные года, рисуя попутно картинки из жизни в израильских тюрьмах, на фоне которых происходит мое писательство. И я сразу знал, как назову это повествование – «Писатель», по своей лагерной кликухе.
Закончив вчерне первый год, я партизанскими тропами выгнал рукопись на волю, Френкелю. Предложил ему выбрать что-либо из текста для публикации в журнале «Литературный Иерусалим». Владимир после набора рукописи в компьютер согласовал со мной свой выбор, и пара глав из «Писателя» будут напечатаны в летнем выпуске. А позже я узнал от Владимира, что главный редактор журнала Евгений Минин, прочитав все начало «Писателя», задался целью опубликовать этот «Первый год» в России. Он переслал рукопись своему давнему приятелю в редакцию литературного журнала «Урал». О том, что из этого вышло, мне поведал Владимир в недавнем телефонном разговоре.
– Должен сказать, вам, Алексей, что это довольно приличный журнал; в наше время – один немногих, выходящий тысячными тиражами на бумаге. И там печатают только то, что действительно интересно, без всякого кумовства, невзирая на имена и какие-либо литературные регалии тех, кто присылает свои произведения. Минин рассказал мне, как там происходит отбор материала для публикации. Два помощника редактора читают один и тот же текст, потом сравнивают свои впечатления от прочитанного. Если произведение понравилось обоим, то этого автора ставят в план изданий в одном из последующих номеров журнала. В случае, если мнения помощников разошлись, то тогда текст читает сам редактор, и последнее слово за ним. А с вашим «Писателем» произошла вот какая история. Оба помощника редактора, прочитав «Первый год», единодушно решили, что эжто надо печатать. Рукопись загуляла по редакции, и когда это дошло до главного, то он и сам пожелал ее прочесть. Словом, вам текст приняли к публикации единогласно. Но, к сожалению, не в этом году. Придется подождать, поскольку макеты ближайших номеров уже составлены и утверждены. Из редакции пришел запрос на вашу краткую биографию, просят твою подпись на согласие публикации в их журнале и какие-то реквизиты, куда можно будет пересылать гонорар.
Этак и доберется до российского читателя моя лагерная писанина, – улыбнулся я своим мыслям, вешая телефонную трубку на рычаг. 

Письмо от Александра Зорина

Дорогой Алексей, рукопись всё ещё на подступах, а может быть, и не выходила за пределы Израиля. Письмо ваше последнее я получил. Черепашьим ходом передвигается традиционная почта.
Ваш герой задаёт всё тот же вопрос: на чём стоять? Не знаю, как он на него ответит и ответит ли вообще, но мне кажется, он привнесён вашими личными, сегодняшними обстоятельствами, которые разрешать не берусь и тем более что-то советовать. Отдайте этот вопрос своему герою, как-то тактично отделите немножко героя от автора. И пусть он разбирается с этим вопросом в любом направлении – христианском, иудейском, исламском, буддистском... У вас будет больше свободы, не зацикливаясь на себе. Разумеется, от себя не уйти, это будет чувствоваться, но всё же по-следнее слово останется за героем. А в обстоятельства его можно войти и понять.
Подобные вопросы в Ветхом Завете задавали Иов и Экклезиаст. Иов ответил, Экклезиаст – нет. Многое, разумеется, объяснили пророки, готовя почву к рождению Младенца. Но почва по сей день не довозделана. Оттого и вопрос не снимается с повестки дня для многих человеков, включая и вашего героя.
Отец Александр говорил, что христианство только начинается, и сравнивал это с появлением на земле эмбриональной биологической жизни. Могла ли какая-нибудь брахиопода представить пути развития биогенеза или... антропогенеза?
Вторая страница вашего письма – о текущей жизни. Очень интересно. Ещё раз призываю вас – пишите ежедневно в дневник. Вы ведь от рождения художник. Вам удаются, и очень -- зрительные впечатления. А в них сверкают и многие соображения, и ответы на всяческие вопросы.
Два слова о наших делах. Всё вокруг скатывается к со-ветской модели, которая в бошках наших правителей идеальна для общества. Включая репрессии. Общество хлебает новости из телевизора – из параши, присасываясь к ней вроде опарышей.
Настроение у меня, стабильное, а здоровье, увы...
Кто послал стихи Френкеля в письме – вы или Владимир? Хорошие стихи, в его духе.
За сим прощаюсь.
Ваш
АЗ

Раздрай

По воскресеньям, с утра, если не вмешиваются режимные заморочки, у меня урок Торы – рав Давид комментирует мне недельную главу, а иногда мы просто беседуем по душам, он отвечает на мои вопросы. Эта телефонная традиция у нас остановилась после того, как пять лет назад я уехал из «Навхи», а он тоже перестал приходить в ту тюрьму и вернулся в Иеруса-лим. Мой иврит за эти годы стал ненамного лучше, но Давид умудряется в рамках моего лексикона очень доходчиво, точно и образно донести до меня текст Торы, смысл каждого стиха, значение описанных там событий, объяснить духовную подоплеку всех еврейских обычаев и праздников. Он верит, что я по-прежнему тянусь к иудейству и хочу стать хорошим евреем. Как увиделось и удивило его мое искреннее желание вновь обрести веру, когда мы подолгу беседовали вдвоем в тюремной синагоге!
Но в последнее время я все чаще стал ощущать в себе какую-то пока необъяснимую неловкость в общении с ним, некое чувство вины, что ли.
– Ты христианин или иудей? – спросили меня ребята за об-щим столом.
Этот вопрос мне уже не раз задавали. Под Распятием на полке над моей кроватью стоят рядом христианская Библия с толкованием и Тора на иврите с талмудическими комментариями. Эти книги я почти ежедневно по очереди читаю перед сном. К тому же все слышат мои разговоры с раввином по телефону и видят, как, заходя иногда в синагогу, я надеваю кипу.
– Бог един, – уклончиво ответил я тогда, но потом все-таки сказал, что всю жизнь был православным христианином.
Когда же я определюсь со своей верой? Раздрай в душе…
Собственно, этот раздрай и послужил толчком к написанию повести «Сверка», которую шлифую уже несколько месяцев. В конце концов я решил так и назвать ее – «Раздрай». Вопросов в ней больше, чем ответов. И не столько вопросов, как состояний героя в различных ситуациях, когда ему нужно было определяться по жизни. Неумение разобраться в себе и отлилось вот в этой неуклюжей форме повествования. А когда не хватает «мозгов» – образования, способности честно складывать слова, чтобы не финтить, – то на грани вранья бессовестно начинаешь провоцировать тех, кто знает о жизни, о литературе больше, чем ты. Отсылая им свои черновики-недоумки, ты принуждаешь их к диалогу, совершенно им ненужному. Но они, в силу своей интеллигентности, терпеливо соглашаются на беседу, и ты утешаешь себя мыслью, что ты не совсем уж и дурак, если тебе отвечают такие мудрые дядьки.
Хорошими ответами на описанный в этой новелле душевный разлад могли бы послужить письма Зорина и Френкеля. Как, например, вот это последнее.

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей!
Итак, о вашем рассказе «Раздрай».
Прежде всего – рассказ не получился именно в литератур-ном смысле как рассказ. Это, собственно, лекция (в основном, Шломо, а перед этим – размышления героя о христианстве, почерпнутые, как он сам в конце говорит, из сочинений Дэна Брауна) – о том, как неосновательны христианские священные книги, и сколько в них «противоречий». И то, что лекция прерывается иногда бытовыми подробностями тюремной обстановки (для «оживления»), никак не делает повествование рассказом. Та же беда в вашем рассказе «Полосатый и Первоход» – это снова лекция, и единственная живая деталь – мысленное замечание Рассказчика, что сейчас в лагерях уже не действует «воровской закон». Вот если бы с этого замечания начать раскручивать повествование в обратную сторону, то есть разрушать лекцию старика, противопоставляя ей реалии сегодняшнего дня, то мог бы получиться рассказ. В рассказе должно что-то происходить, причем необязательно буквально, как цепь событий, а как душевная, духовная драма или просто движение.
В качестве примера приведу очень небольшой (страницы на полторы) рассказ Юрия Трифонова «Путешествие». Не сам рассказ, конечно, а очень коротко его сюжет. Итак, рас-сказчик, он же писатель, вдруг ощутил, что ему нужно куда-то уехать из Москвы за «впечатлениями, конфликтами, страстями». Он идет в редакцию газеты, которая предлагала ему командировку. Там говорят, что можно поехать в Сибирь, в Соликамск, еще куда-то, где большое строительство. (Действие происходит, конечно, в советское время. Трифонов умер в 1984 году.) Он говорит, что подумает, но, когда выходит из комнаты, его догоняет юноша, присутствовавший при разговоре, и говорит ему: зачем ехать так далеко, ведь в средней России, в Курске или в Липецке, тоже много интересного. Затем рассказчик осознает, что он совсем не знает Подмосковья, да и в самой Москве есть улицы и районы, ему неведомые. Затем он выходит из троллейбуса, идет домой и в сквере видит сидящих «доминошников». «Я никого из них не знал». Он поднимается по лестнице, встречает вечно спешащего куда-то соседа, о котором он тоже мало что знает. Наконец, входит в свою квартиру, и: «В зеркале мелькнуло на мгновение серое, чужое лицо: я подумал о том, как я мало себя знаю».
Думаю, что рассказ написан ради этой последней фразы. И ведь, собственно, в рассказе ничего не происходит, нет событий, но есть другое: внутреннее душевное действие – круг «незнания» всё сужается, пока не останавливается на от-сылке к философской максиме: познай самого себя. И это – да, рассказ. Рассказ – а не лекция на ту же философскую тему. Потому что герой – человек, его душа, а не собрание полемических утверждений.
Вот теперь перейдем, собственно, к содержанию вашего рассказа.
Начнем с «противоречий». Вам не приходила мысль, что «противоречия» собственно христианского текста Писания, то есть Нового Завета, можно найти и в Ветхом Завете, то есть в ТАНАХе? (Который, между прочим, является Священным Писанием и для христиан.) Причем в гораздо большем количестве – хотя бы потому, что гораздо больший объем текста. И еще потому, что текст Пятикнижия был написан, да и отредактирован не через «десятки лет», а через сотни лет после описываемых событий. Или: Книги Царств и Книги Хроник (Паралипоменон), повествующие об одних и тех же исторических событиях, не во всем совпадают друг с другом.
Ну и что? Летописи (а это именно летописи) тоже часто разнятся друг с другом, но это не значит, что они выдуманы. Наоборот, если бы, например Евангелия были выдуманы го-раздо позже Церковью, то в них не было бы никаких «проти-воречий», все было бы согласовано. Любой полицейский сле-дователь вам скажет, что показания свидетелей всегда от-личаются друг от друга, иногда очень существенно. Но не потому, что свидетели врут, – а из-за субъективности вос-приятия каждого из них. Вот если свидетели все говорят одно и то же, да еще и теми же словами, то это значит, что они говорят неправду, договорившись друг с другом.
Евангелия писали участники событий, очевидцы, и неудивительно, что их рассказы не во всем совпадают. Но это вовсе не «противоречия», это – разночтения. Как сказал один священник: вот если бы в одном Евангелии сказано было, что Христос воскрес, а в другом – что Он не воскрес, вот это было бы противоречие.
И еще: Евангелия – не «биография» Иисуса Христа. Как и Книга Бытия – не «биография» ее героев, от Адама до Ав-раама, и Книга Исход – не «биография» Моисея. Эти книги, как всё Священное Писание, – словесная икона, отображение Божественного Откровения, записанное людьми, со всеми особенностями этих людей, характерами, мировосприятием.
Знаете, на что похожи рассуждения о христианстве вашего героя и Шломо? На старую притчу о трех слепых, которые пытались описать слона, ощупывая его. Один ощупывал хобот, другой – ноги, третий – бивни. Соответственно и их описание, и рассуждения ваших героев: какая-то каша из всего понемногу, вроде ирландского рагу из книги Джерома. Тут и реальные проблемы библеистики, и давно отвергнутые наукой, и просто выдуманные. В общем, дилетантство. Собеседники говорят, о чем мало знают.
Но перейдем к тексту.
Однако – предварительные замечания. Ваш герой, счи-тавший себя христианином, явно потерял веру. Вот это мы обсуждать не будем, вера не обсуждается и не доказывается, она либо есть, либо ее нет.
Плохо другое – герой вместо того, чтобы признать отсутствие у него веры, хочет «обосновать» это отсутствие, «разобраться» в христианстве, «доказать» его неосновательность. А вот это уже не совсем корректно – если ты не веришь, так это именно ты не веришь, не надо обвинять в этом ни евангелистов, ни первых христиан, которые предстают какими-то жуликами, все время что-то выдумывающими.
Но – к тексту. Я буду цитировать и отвечать на цитату.
«Новый Завет – это очень скромный цитатник из неисчерпаемого кладезя еврейской мудрости. Да и нового ничего в нем нет. Иисус из Назарета был стопроцентный иудей, сын своего народа».
Друг мой, Новый Завет, Ветхий Завет (ТАНАХ), Коран, уче-ние Будды – это вовсе не собрание «мудрых мыслей», не чья-то там «кладезь», – это Откровения, запись События. В этом смысл любого Священного Писания. Это не литература, не философия, это, повторяю, – Событие и предмет веры, то, что подвигло на действия. Так Авраам не просто понял, что Бог – один, а последовал Его зову и пошел в страну, куда указал Бог. Так Моисей внял призыву Бога – вывести свой народ из Египта и посвятить его Богу. Так Мухаммад внял откровению архангела Габриэля. Так принц Гаутама (Будда) отверг суету жизни ради Просветления.
А что же христианство? Да, конечно, Иисус был сыном сво-его народа, иудеем. Да, Он ссылался на Священное Писание (ТАНАХ). Так и что? Вы считаете, что «новое» – это новая «мудрая мысль»? «Ничего нового там нет». Но суть Нового Завета можно выразить одним только пасхальным тропарем: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав». Это не литература, не «мудрая мысль», это Событие. Вы не верите в это? Имеете право, но тогда так и скажите: я не верю, а не «обосновывайте» свое неверие якобы ничтожностью содер-жания Нового Завета.
И еще о том, что евреи почему-то не приняли Иисуса даже как пророка. Ну, если в Новом Завете нет ничего нового, то что тут принимать? Но я хочу сказать о другом. Я упомянул Будду. Принц Гаутама был, конечно, настоящим индусом, при-надлежал к одной из высших каст – кшатриев (воинов). И его ученики – тоже. И жили, и проповедовали они в Индии. И что же? Где распространен буддизм? В Индокитае, в Тибете, в Монголии, в Корее, частично в Японии… Но не в Индии – индусы остались при индуизме, джайнизме и т.д. Так что случай с христианством в этом смысле не уникален.
Прерываю письмо и отсылаю. Продолжение в следующем письме.
Ваш Владимир.

Приветствую, Алексей! Продолжаю предыдущее письмо.
Итак, следующее замечание по тексту вашего рассказа.
«…святоотеческие писания уводили в непроглядный лабиринт греческой философии, далекие от простоты и доступности веры иудейской, которую так ярко проповедовал Иисус».
Ну, хоть Иисуса похвалили, пусть как проповедника веры иудейской, – хотя непонятно, зачем Ему было проповедовать эту веру иудеям же, в этой вере давно пребывающим.
Но главное: никакой «греческой философии» в святоотеческих писаниях нет. Эти писания – отражения духовного пути, в большинстве случаев монаха-пустынника. Они и написаны в основном для монахов. Есть, конечно, и апологетика, и проповеди. Но это вовсе не значит, что читать святых отцов нельзя мирянину. Можно, но памятуя, кем, для кого и когда это написано. И конечно, неверующему человеку эти труды мало что скажут. И уж совсем нельзя искать в них «доказательства» христианской веры. Еще раз: веру не «доказывают», она либо есть, либо нет. В любом случае, это не «греческая философия». Такое впечатление может создаться от языка (восточные отцы писали по-гречески), а греческий язык, ощутимый даже в переводе, тяготеет к изощренности, это действительно язык филосо-фии. Но сами святоотеческие труды – не философия, а духов-ный опыт.
В дальнейшем тексте есть камешек и в мой огород: дес-кать, иерусалимский поэт посоветовал вам обратиться к семинаристу. Но они ведь, как пишете вы, опять посоветуют читать святых отцов…
Что на это сказать… Да, это моя ошибка: в том, что я написал слово «семинарист», забыв ваше отторжение от священников и семинаристов. На самом деле я имел в виду вот что: об основах христианской веры все же лучше спросить у человека, правильно наставленного в этой вере, не-обязательно, конечно, семинариста. Разумеется, это не зна-чит, что с этим человеком надо соглашаться. Но, по крайней мере, вы узнаете точно, на чем стоит христианство, то есть избежите эффекта трех слепых и той ахинеи, которую несет ваш Шломо.
Еще. О «простоте» иудейской веры. На эту «простоту» наверчено уже столько раввинских комментариев, талмудических и пост-талмудических, кстати, противоречащих друг другу, что даже греческая философия покажется простой. Да и сам ТАНАХ разве прост? Там одна книга противоречит другой, один пророк – другому. И наконец: вряд ли семинаристы отправили бы вас читать святых отцов. Потому что они их сами не читали. Нет, они в семинарии, конечно, проходили курс патристики, но мало ли что – «проходили». Мы в университетах тоже «проходили» марксизм, не читав Маркса.
Я выделил в вашем тексте утверждения, которое считаю изначально неверными, и хотел на каждые дать ответ. Частично я это сделал, но теперь вижу, что так письмо разрастется до невозможности. Поэтому без цитат постараюсь отметить основные пункты.
1. Евангелия и Послания апостолов написаны не через несколько десятков лет, а намного раньше – хотя бы потому, что там нигде не говорится о разрушении Храма (кроме как в пророчестве Иисуса). А ведь особенно для апостола Павла этот факт был бы доказательством прихода Нового Завета. Но Павел не дожил до 70-го года.
2. Христианство не «заменило» еврейское Священное Писание на Новый Завет, иначе христианская Библия не включала бы Ветхий Завет. Тора не «потеряла» свое значение. Для христианства ТАНАХ – это священная история, другой у христианства нет. Без этого Новый Завет «повисает в воздухе», и христианство превращается в визионерскую секту. Церковь немедленно отвергала любую ересь (их было много), отделявшую Ветхий Завет от Нового.
3. То, что христианство не отвергло ТАНАХ, свидетельствует даже… ислам. Хотя ислам все же действительно отверг ТАНАХ и заменил его Кораном, но оставил в Коране, в качестве первых «мусульман», Ибрагима, Исхака, Якуба, Мусу, Гаруна (Аарона), Ису (Иисуса). Даже ислам не мог обойтись без священной истории, тем более никак не могло обойтись без нее христианство.
4. Антисемитизм возник раньше христианства как языче-ское суеверие и идеология. Римские антисемиты – Тацит, Сенека, Цицерон, Марк Аврелий – были яростными анти-христианами, видя в христианстве еврейскую секту.
Да, средневековая Церковь, к сожалению, унаследовала языческий антисемитизм, но все же никогда не призывала к уничтожению еврейского народа. У нацистской антисемитской идеологии совсем другие, не христианские корни.
5. Церковь никогда не принимала «догмата» о вине евреев в распятии Христа. Это просто народный предрассудок.
6. Об авторстве Евангелий и Посланий. Вопрос об авторст-ве книг не только Нового Завета, но и (тем более) ТАНАХа исторически сложен. Особенно – ТАНАХа, где написание священных книг от событий, в них описанных, могут отделять не десятки, а сотни лет. Конечно, и об авторстве книг Нового Завета есть разные мнения. Да, предполагают, что автором Послания к евреям мог быть не Павел. Да, возможно, автор Посланий Иоанна и автор Апокалипсиса – разные люди. Ну так и что? Какое это имеет отношение к истинности содержания этих книг?
Более века идут споры, действительно ли автором пьес Шекспира является актер театра «Глобус» Уильям Шекспир, или под этим именем скрыт другой человек, и даже не один. Но этот вопрос не имеет отношения к содержанию пьес Шекспира, кто бы их ни написал. Это вопрос чисто историче-ский.
7. О Троице. Прежде всего – это, конечно, не три бога и не три составные части Бога. Это три ипостаси (Лица) Бога, каждое из которых – Единый Бог. Да, логикой это понять невозможно. Но в том-то и дело. Вопреки распространенному мнению, что Троицу «выдумали» греки-христиане, будучи политеистами, – на самом деле наоборот. Ереси, начиная со второго века, возникали именно от греков, и как раз от того, что греки никак не могли понять и принять еврейскую Троицу. Ведь, несмотря на изощренность греческого языка и мышления, это мышление основывалось на логике, которую греки и придумали. Нет, греки-христиане не были политеистами, но именно их монотеизм никак не мог понять Троицу: ну как это 3 = 1?
Мне вспоминается эпизод в статье Аверинцева: там говорится о конференции, посвященной иудейско-христианскому диалогу, где он участвовал. Так вот, в процессе этого диалога один раввин сказал, что для евреев приемлема идея Троицы, ипостасей (имен) Бога, ведь и в начале Книги Бытия говорится о Духе Божием, и понятие Шехины* – о том же. Но в иудаизме неприемлем именно Иисус как Сын Божий, в этом главное, непреодолимое расхождение между иудаизмом и христианством..
Все ереси как раз и исходили из неприятия Троицы – и гностические, где Отец и Сын разделились на два Бога, и арианские, где Иисус не был Богом.
8. И, наконец, еще одно: о «посреднике». О том, что якобы в иудаизме народ израильский общается с Богом без посред-ников, а в христианстве Иисус – посредник.
На самом же деле – не так. Читаем Книгу Исход. Моше (Моисей) выводит евреев из Египта и приводит к горе Синай. Затем, оставив народ внизу, поднимается на гору один, там слушает голос Бога и получает Скрижали. Причем народ этот диалог с Богом слышит как громовые раскаты. Затем Моше спускается к народу со Скрижалями и возвещает волю Бога. И так не один раз. Так значит, Моше – посредник между Богом и народом!
И в дальнейшем, после Моше, посредниками являются военачальники, Судьи, пророки, цари, вплоть до раввинов. Иудаизм основан именно на посредничестве, никакого прямого диалога Бога и народа там нет.
Да, у ап. Павла читаем: «Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеком, человек Христос Иисус» (1Тим.2:5). Павел писал по-гречески, это язык изощренный, со многими модуляциями, и я не уверен в точности русского перевода. Поскольку в другом послании тот же Павел пишет: «Для чего же закон? Он дан после по причине преступлений, до времени пришествия семени, к которому относится обетование, и преподан через ангелов, рукою посредника. Но посредник при одном не бывает, а Бог один. … Итак закон был для нас детоводителем ко Христу, дабы нам оправдаться верою; По пришествии же веры мы уже не под руководством детоводителя. Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса; Все вы, во Христа крестившиеся, во Христа об-леклись» (Гал.3:9-20,24-26).
Местами здесь русский перевод не слишком вразумителен, но главное понятно: закон был дан посредником и сам служил посредником между Богом и Израилем, но с пришествием Христа мы все – Христовы, сыны Божии.
Поэтому в христианстве Иисус – не посредник, это сам Бог, в кенозисе (умалении) родившийся человеком, непосредственно общавшийся с людьми, умерший на кресте и воскресший, чтобы открыть Царство Небесное людям.
Это, конечно, если верить в Иисуса как Бога. Но это – во-прос веры, он необсуждаем.
А обсуждаема – история, исторические реалии, в том числе история христианства – тоже предмет истории как науки. И заниматься этой наукой может любой человек: иудей, христианин, агностик, верующий, атеист. Но заниматься, конечно, профессионально, как ученый, а для этого нужны знания и навыки исследователя.
А главное вот что: нельзя превращать науку в агитационный материал, направленный за или против веры или атеизма, иудаизма или христианства. В своей работе ученый-историк должен быть идеологически нейтрален, иначе наука превратится в пропаганду.
А теперь, Алексей, давайте забудем обо всем, что я написал выше, о всех «тезисах» (как у Лютера). Ведь на самом деле для вас, и для меня, и для других, не занимающихся историей профессионально, важно не это. Повторю сказанное по телефону: не надо нам «разбираться» ни с христианством, ни с иудаизмом, а надо прежде всего – с собственной душой и жизнью.
У вас более нет веры в Иисуса как Бога? Ну что ж, нет значит нет. Но не надо это «нет» обосновывать антихристианской риторикой, тем более такими сомнительными аргументами.
Лучше побыть в тишине, наедине со своей душой. Может быть, помолиться, если есть такое чувство. Не надо определять, кому именно молитва: Всевышнему, Иисусу, Небесам. Все равно молитва дойдет. А потребность и в молитве, и в сомнениях испытывает любой живой человек.
В вашем рассказе есть место, ближе к концу, основываясь на котором, мог бы получиться настоящий рассказ. Это когда Шломо перестает наконец вещать «с кафедры» и говорит о собственной душе, о жизни, о своих сомнениях. Подумайте об этом.
А на прощанье – стихи.
Всего доброго!
Владимир.

СЛОВА

Слово вывернуто наизнанку,
Так, что кр;гом идет голова.
Вот теперь бы уйти в несознанку,
Но остались простые слова.

Слово-дождь, слово-солнце, и слово
Расставание. Встреча. Рука.
Слово-море. И воздух. Основа
Пусть не веры, так хоть языка.

Жизнь свою не доверив глаголам
Двоедушным, покрепче держись
За реальность. Пред Божьим престолом
Вспоминай: Слово-Бог, слово-жизнь.

Ишур*

Договорились с Владимиром делить доходы от продажи книг – 50 на 50. Это я ему предложил. Человек проделал огромную работу, потратил кучу своего времени на подготовку книги к печати, и совершенно бескорыстно. Без него ничего бы и не срослось. А человек живет фактически только на свою пенсию, иногда добавляя к ней нестабильные заработки за редактирование чужих рукописей. Подозреваю, что он вообще ведет полуаскетический образ жизни. Однажды он обмолвился по телефону, что собирает деньги для поездки в родную ему Ригу и в Петербург, раскидывая по почтовым ящикам рекламу. И это в свои семьдесят пять…
Первые продажи случились после того, как Френкель перевез на своем горбу из Иерусалима почти половину тиража Аркаше. Я обзвонил всех, чьи номера скопила моя телефонная книжка. Аркадий и Владимир передавали из рук в руки или отправляли по почте тем, кто согласился купить книги. За пару недель удалось выручить несколько сотен шекелей. Но гораздо больше своих книжек я раздарил. Завтра Владимир должен привезти мне книгу. Наконец-то я увижу и подержу в руках свое детище. Я подал просьбу разрешить занести две книги. Вторую – для Сергея-художника, моего сокамерника, автора обложки…
Утро началось с нервотрепки. Ленивец-отрядник забыл отдать по инстанции мою просьбу о книгах, и у Френкеля, когда он приехал в тюрьму, отказались принимать книги. Одежду, постельные принадлежности и книги принимают только у близких родственников – у родителей, братьев, сестер, жен и детей. Для того, чтобы вещи и книги на свиданке приняли от дядей, тетей, племянников, двоюродных и троюродных братьев и сестер, не говоря уже о друзьях и приятелях, – требуется специальное разрешение. Вот этого самого разрешения сейчас как раз и не было – отрядник профукал мою бакаш;**. И получилось, что Френкель зашел на свиданку с пустыми руками.
Кстати, Владимир Френкель записан в тюремном компьютере как мой дядя – единственный родственник в Израиле. Мы однажды в телефонном на разговоре повеселились на эту тему: Владимир сказал, что подумывает, не написать ли ему рассказ «Как я работал дядей».
Свиданка получилась скомканной, мы сумели перекинуться лишь несколькими фразами. Из тридцати положенных минут большую часть этого времени я ругался с сотрудниками, требовал звонить отряднику, Куму и прочим, от кого зависело «добро» на занос книг. Когда до Кума все же дозвонились, я, оставив Френкеля за переговорным стеклом, рванул за перегородку к дежурному офицеру и потребовал дать мне трубку.
– Слушай, мы же с тобой договаривались, что мои книги зайдут без проблем, – забыв даже поздороваться, сразу накинулся я на Кума. – Что за дела? Почему нет ишура? Ведь моя просьба через тебя проходила.
– Да подожди ты, не пыли, – успокаивающим тоном ответил он. – Бакашу твою мне не приносили. А договор наш я помню. Сам хочу почитать твое творение. Сейчас я позвоню на приемку, чтобы книгу пропустили. Но я сначала ее к себе заберу. Уговор помнишь?
– Помню, помню, – выдохнул я, уняв готовую вырваться наружу злость и ненависть к тюремщикам всех мастей.
В момент, когда я вернулся в свою кабинку к Владимиру, по громкой связи объявили, что свидание заканчивается. Я едва успел сказать, что книги должны-таки пропустить, и прощались мы уже при отключенных телефонах, прижав ладони к стеклу.
Вернувшись в барак, я сразу направился к телефону и набрал номер Владимира, чтобы убедиться, что все в порядке.
– Я только что получил обратно свой телефон и иду к выходу из тюрьмы. Да, а книги мне тоже вернули. Сказали, что им никто не звонил, – услышал я в ответ.   
Во мне вмиг закипело бешенство. Отведя трубку, я смачно выматерился, немало удивив находящихся поблизости сидельцев. «На кого это он», – в недоумении оглядывались они вокруг себя.
Немного отлегло, и я вновь обратился к Френкелю.
– Владимир, очень прошу вас, задержитесь еще несколько минут в зоне. Я сейчас же все выясню и перезвоню.
Стремглав промчавшись по продолу, я долбанул кулаком по стеклу обзорной будки и крикнул дежурному надзирателю:
– Звони Куму! Срочно, бл… Скажи, Гиршович зовет.
Трапезничавший в этот момент надзиратель-эфиоп чуть не подавился бутербродом, когда я жахнул по стеклу. Но недовольство и возмущение лишь на короткое время проявились на его лице. Служебные инструкции взяли верх: когда заключенный требует срочно связаться с оперативным сотрудником, то надзиратель обязан это сделать – возможно, что в отряде назревает какая-то буча или уже происходит что-то, драка, резня и тому подобное. И если он не отреагирует, то потом с него спросят по-серьезному.
– Ма кар;?* – бросив на тарелку недоеденный сэндвич и утерев со рта крошки, потянулся он к телефону.
– Мне сказали сразу же позвонить Куму, когда вернусь со свиданки в отряд, – продолжал напирать я, избегая каких-либо объяснений. – Он ждет сейчас. Отряда это не касается, не беспокойся. Звони!
– Бес;дер, беседер… – флегматичность и унылое безразличие вновь вернулись к этому худосочному, с копченым лицом надзирателю.
Когда на другом конце провода ответили, эфиоп открыл дверь дежурки и протянул мне трубку.
– Алло… – я только и успел сказать.
– Всё, всё, не кипишуй! Зашла твоя книга. Только одну пропустили без ишура, под мою ответственность. Твоего родственника вернули, и все нормально…
– Ну, слава богу! – я не стал дослушивать, что еще хотел сказать Кум, отдал трубку надзирателю и побежал к арестантским телефонам. Большая удача, что Владимир еще не успел выйти из лагерных ворот, когда я позвонил ему, вернувшись в барак. Теперь надо запастить терпением и ждать, когда Кум соизволит прочитать книжку. И не дай бог, найдет в ней что-нибудь запретное…
Через неделю Френкель улетает в Россию.   

Запрет

Десять дней Кум не попадался мне на глаза. А сегодня он заглянул на промку в наш цех и сразу подошел ко мне.
– Алексей, книгу твою читаю. Интересно. Но сразу скажу, что я должен доложить Хозяину о содержании, и только после его ишура отдам тебе. Ты, кстати, подай еще раз просьбу на занос книги. Начальник подпишет, и тогда получишь ее.
Прошла еще неделя. На этот раз Кум нарисовался в нашем бараке, и я поймал его на продоле.
– Ну что, одолел книгу мою? – шутливо изображая подножку, догнал я его уже у выхода.
– Да, книжку прочитал. Подал докладную записку, что ничего запрещенного в ней нет. Но начальник тюрьмы пока разрешения на ее занос не подписал. И вообще, тут такое дело… – глазки у Кума забегали, и видно было, что он подбирает слова, чтобы соскочить с этой темы и снять с себя ответственность, – в общем, тебе нужно было официально уведомить администрацию, что ты пишешь книгу, и получить на это разрешение. 
– Да ла-адно! – моему удивлению не было предела. – По всему миру зэки в тюрьмах пишут книги, и я что-то ни разу не слышал, чтобы на это требовалось разрешение администрации. А о том, что я пишу, знали все, включая Хозяина. Мои рукописи всегда проходят через цензуру, через Кумовьев, кстати, проходят. Что же вы не поставили в курс начальство, а? Это вы должны официально уведомлять, а не я.
Куму очень не хотелось продолжать этот разговор. Он уже давно держался за дверную ручку и нетерпеливо ожидал, когда закончится моя тирада.
– Ну, короче, я все тебе сказал. От меня уже ничего не зависит в этой ситуации. Дальше решай вопрос по книге с начальником службы безопасности или с начальником тюрьмы. Удачи! – быстро протараторил он и выскочил из барака.
Вот говнюк! – матюкал я Кума, возвращаясь в свою камеру, и в сотый уже, наверное, раз пожалел о том, что сказал ему об изданной книге, что мне ее должны привезти. Похвастался, идиот! 
Проходя мимо вахты, я столкнулся с начальником отряда и, уцепив его за рукав, спросил:
– Ты мою просьбу на занос книг кому отдал?
На иврите нет вежливого «вы», так же, как и обращения по имени-отчеству. В Израиле все друг другу тыкают. Но поздороваться из приличия все же надо было. Отрядник был явно не в духе и чем-то раздражен, возможно, после разговора с Кумом. И, как мне стало понятно чуть позже, разговор у них был обо мне. Похоже, что Кум поручил именно отряднику объясняться со мной насчет книги.
– Она в секретариате, у начальника тюрьмы, – ответил он, стряхивая мою руку.
– У кого конкретно? – не отступал я.
– Не могу сказать.
– Это почему же? У каждого должностного лица есть имя, – начал злиться и я. – Мне Кум сейчас сказал, что начальник еще не подписал бакашу. Значит, она к нему и не попала на стол до сих пор.
– Послушай, Гиршович, – убрав из тона нервозность и чуть понизив голос, заговорил он, – ты зэк, написал книгу, хочешь занести ее, а это не всегда решает Хозяин зоны. Может быть, этот вопрос нужно согласовать на уровне Тюремного Управления, и начальник прежде должен сообщить по инстанциям, что у него сидит писатель, и получить разрешение сверху. А вообще тебе лучше с самим Хозяином поговорить. Твоя книга сейчас у него находится. В среду он будет делать обход зоны, вот и пообщайся с ним.
Прошло еще несколько дней. Я попросил Аркашу встретиться с родственниками моих товарищей-сосидельцев и передать им книги, чтобы занести их на свиданки. Я подумал, что, может быть, у других проскочит. Но не тут-то было: всем троим книги завернули. Как им потом рассказывали родные: все другие книги пропускали без проблем, кроме моей «Шизоиады». Причем сотрудница, принимавшая вещи, иногда, взяв в руки какую-нибудь из книг, сличала ее с картинкой на офисном стенде. Матушка моего приятеля, которой Аркадий накануне свиданки передал мою книгу, рассмотрела эту самую картинку, которая оказалась фотоснимком лицевой обложки «Шизоиады».
Это была работа Кума, однозначно. Подстраховался, подлюга…
В день обхода зоны Хозяином я не пошел на работу, остался в отряде. Когда на промзоне появляется начальник тюрьмы, его сразу обступает толпа жалобщиков и просителей. Надежда, что тебя внимательно выслушают и по твоему вопросу будет принято адекватное решение, – оправдывается редко. А когда он посещает жилые бараки, то заходит в каждую камеру, и всякий сиделец может несуетно с ним пообщаться.
– Шалом! Есть вопросы, жалобы? – войдя, произнес дежурную фразу Хозяин, и ожидая обращений, оглядел всю обстановку нашей хаты, цепляясь взором за самодельные полочки, иконостасы, занавески и прочее неказенное убранство.
Я сделал шаг вперед и представился:
– Алексей Гиршович. Я писатель. Недавно в Иерусалиме была издана моя книга, но ни я, ни другие заключенные не могут ее получить. На свиданиях ее отказываются принимать, ссылаясь на то, что эта книга в данное время находится на цензуре. Оперативный сотрудник, который изъял первую привезенную в тюрьму книгу, прочитал ее и ничего запрещенного там не нашел. Мне он сказал, что написал докладную записку об этом и вместе с книгой передал вам. Прошу объяснить, почему мою книгу не пропускают в тюрьму.
Хозяин, оторвав взгляд от герба России на стене, перевел его на мое лицо и некоторое время жевал губами, будто припоминая что-то.
– Да, я в курсе. Приму решение в ближайшее время, – наконец ответил он, и внезапно потеряв интерес к нашей камере, развернулся на выход, не дожидаясь других вопросов…
Миновала неделя. За это время я встретился с Хозяином еще раз. На мой вопрос, что с книгой, он сказал, что решение будет принимать Тюремное Управление по Центральному округу страны.
– Подожди еще неделю-две. Я доложил руководству. Уверен, что в течение этого времени вопрос разрешится в ту или иную сторону.
В общем-то, я уже был готов к тому, что эта бодяга с разрешением затянется надолго. Сохраняя внешнее спокойствие, я ему выдал заготовленный заранее протест.
– Если будет запрет на занос моей книги в тюрьму, то я буду, конечно, обжаловать это решение. Поэтому прошу вас предоста-вить мне в письменной форме ответ из Управления о причине отказа.
Хозяину явно не понравился этот настрой настырного зэка. Он напыжил всю свою начальственную спесь, демонстративно отвернулся в сторону и сердито буркнул:
– Подобные документы выдаются только по запросу адвоката или иной юридической организации.
– Адвокаты будут, не сомневайтесь. И журналисты – тоже, – угрожающим тоном произнес я вслед удаляющейся спине Хозяина.
От сопровождавшей его свиты отделились начальник отдела безопасности и первый заместитель начальника тюрьмы – та самая подполковница, посулившая мне когда-то проверку законности моей литературной деятельности.   
– Не устраивай балаган, парень. Решится твой вопрос. На все свое время. Вон, у Ольмерта полгода книгу проверяли, он до своего освобождения ее не увидел, – первым заговорил со мной главный Режимник.
– Чтоб ты знал, Ольмерт был наказан за то, что вынес через адвоката свои рукописи из тюрьмы. Его обязали выплатить штраф 1200 шекелей и лишили кантины и свиданий, – поспешила вставить свои злобные «пять копеек» и полковница.
Опять Ольмерт! Здорово же он насолил тогда тюремщикам. Уже года два, если не больше, как он освободился, а у них все еще живет страх за свои задницы, когда в какой-нибудь зоне обнаруживается зэк-писатель…

Письмо от Александра Зорина

Ну, вот, дорогой Алексей, наконец добрался до компьютера и, вторично, до вашего сочинения, до вашей «Сверки» (сразу скажу, название не очень... отдаёт технологическим процессом).
Начало замечательное – собаки, мужик храпит – мгновенно втягивает живой картинкой и предпосылками будущего обширного разговора-размышления.  Много любопытных деталей, обстановка камеры в израильской тюрьме в сравнении с российской: электрочайник, кофе, душевая, санузел (не параша!). Холодильник с сыром и маслом. Бельё на сушилке. Тарелка с бутербродами. Телевизор с дистанционным управлением. Шломо – правдоподобный мужик, знающий, честный, незлобивый. Только очень долго сидит на горшке, дав возможность вам прочитать свои записи. Целую тетрадь. Словом, там, где дело касается конкретной ситуации, диалога, там всё зримо, впечатляет, как у архиепископа Никифора, который описывает побоище несогласных с культом Марии. Или, наоборот, согласных, не помню. Или араб, которого наштыряли заточками единоплеменники. Хорошо выписан шмон в камере и важны сопутствующие ему комментарии. Вы от рождения наделены талантом художника, изображения вам удаются. Вообще, весь текст держится. Удерживается простёганными мыслями, воспоминаниями, побочными соображениями. И за некоторыми, довольно малыми, издержками, он получился. СОМНЕНИЕ В ВЕРЕ ИМЕЕТ ПРАВО БЫТЬ.
Но здесь не только сомнение, но выбор и доказательства. Точнее, право выбора.
Но мне, читателю определённого толка, эти доказательства неинтересны. Во-первых, потому, что хорошо знакомы, и во-вторых, потому, что давно мною отвергнуты. Мне не хочется продолжать эту дискуссию и доказывать обратное.
Не исключено, что здесь есть какой-то побочный, конъюнктурный смысл доказательств. Он тоже правомочен. Главное – сам текст. Как он создан, как написан? Правдоподобна ли ситуация? И я думаю, что он художественно самодостаточен. Хотя «доказательствами», может быть, утяжелён. Крен всё-таки ощутим.
И последнее, на чём надо бы остановиться. Конечно, христианского опыта у героя маловато. И, в основном, слова. Действий, деяний нет. Он и реагирует никак на поножовщину у холодильника. Я не о вмешательстве, а о размышлениях по этому поводу. Размышления сторонние. И то, что он за русских пошёл бы на ножи, – это похоже на бахвальство. И когда умирал в карцере, примеров маловерия достаточно. Потому и хотелось с самого начала веры доказательств, что Христос – Бог. А доказательств на стороне нет – ни в Торе, ни в трудах Святых Отцов. Они только в личном опыте, в духовном опыте.
И мне жаль человека, который, не добрав в себе истинных ценностей, отворачивается от Христа. Но, слава Богу, это всё-таки герой повествования, а не сам автор. Герой и автор никогда полностью не совместимы. Не идентичны.
На днях получил килограммовую бандероль с вашим прошлым. Буду читать, точнее, перечитывать. Но не сразу, предстоят поездки важные и неотложные.
Всем вам благ, дорогой Алексей. Не ленитесь, записывайте в дневник каждый день, что-нибудь позволительное. А потом, при прочтении на воле, всплывёт и остальное.
Ваш
АЗ

Владимир Френкель в России 

При возвращении в Израиль Владимир из Петербурга заехал в Москву к Александру Зорину.
Мой звонок застал их почти на пороге – они как раз собирались отправиться к вечерне в храм к о. Александру Борисову. Владимир прихватил с собой пару моих книг для него. Обрадовавшись такой удаче – поговорить разом с обоими, – я в красках поведал им разыгравшуюся драму с тюремным запретом моей книги. Они, надо сказать, не очень-то и удивились, ибо самим приходилось неоднократно сталкиваться с противодействием системы, не дозволяющей все, что не вмещалось в жесткие регламентирующие рамки советского искусства и государственного строя. Поэт и эссеист Владимир Френкель даже отсидел срок в лагере по статье «клевета на советскую власть». Хотя никакой клеветы он, конечно, не писал.
Зорин сразу же загорелся мне помочь.
– Всю эту историю надо обязательно придать гласности и подключить правозащитников. Кстати, у меня на днях будет в гостях Борис Альтшуллер, известный борец за права человека. В 90-х, при Ельцине, он, вместе с о. Александром Борисовым, состоял в президентской комиссии по помилованию. Я ему обязательно расскажу о ситуации с твоей книгой в израильской тюрьме. Он, насколько я знаю, близко знаком с Натаном Щаранским. Ну, а кто такой Щаранский, тебе, я думаю, не надо рассказывать, – это далеко не последний человек в политическом мире Израиля. В общем, постараемся тебе помочь и отсюда.
Из дальнейшего разговора я понял, что Зорин уже начал подыскивать издательство, где по сходной цене можно напечатать «Шизоиаду». И хотя содержание этого романа довольно специфического характера, но, по мнению Зорина и Френкеля, читатель у него будет. Они уверены – эта книга станет интересной не только бывшим и настоящим заключенным, их родным и близким, или тем, кто так или иначе соприкасался с тюремной системой, – но и более широкому кругу читателей, знакомых с тем, что называется духовным поиском. Признаться, я бы очень хотел, чтобы у Зорина получилось с изданием в Москве. Ведь эта книга – о России и для российского читателя прежде всего…
А на другой день я позвонил моему другу Павлу, чтобы согласовать их встречу с Владимиром, который должен передать ему несколько моих книг – для него, и в Омск, для Сергея Нейн с мамой и семье Маловечкиных. Через месяц Павел берет отпуск и собирается лететь в Омск.
– А мы уже встретились, – весело ответил мне Паша, когда я спросил, созванивался ли он с Владимиром. – Я тебе больше скажу, Алексей Саныч, он сейчас рядом со мной шагает по московской мостовой.
Еще одно чудесное совпадение! Паша передал трубку Владимиру, и тот, в Пашиной же тональности, отрапортовал, что все книги попали в нужные руки, в том числе и к Людмиле Ивановне, с которой Владимир вчера днем очень мило побеседовал на скамейке в Нескучном Саду. По голосам я понял, что ребята, в память об их иерусалимских прогулках, уже пропустили по рюмашке и, похоже, намереваются продолжить мероприятие. Потом я узнал, что Павел гостеприимно пригласил Владимира в какой-то итальянский ресторан, где они щедро воздали должное производителям коньячных изделий. Словом, миссия Френкеля по доставке моих книг в Россию была успешно выполнена.

Хроники «Шизоиады»

12 июня

Моя книга в МАХОЗе – в Тюремном Управлении по центральному округу страны – пошла на проверку цензором более высокой инстанции.
Нужен адвокат, чтобы сделать официальный запрос в ШАБАС о том, что происходит с книгой. На платного у меня нет денег, а те, кого мне подкинули сокамерники, отказываются браться за столь щекотливое дело, к тому же неприбыльное…
Владимир Френкель еще до поездки в Россию связался по е-мейл с Женей Гроссманом, одним из персонажей «Шизоиады». Я попросил Владимира узнать, куда можно отправить книгу – во Вьетнам или в Чикаго. Женя живет на две страны. Электронное письмо Френкеля застало Гроссмана в Ханое. Узнав, что вскоре Владимир будет в Москве, он попросил передать книгу своему приятелю, который собирается приехать к нему в гости.
Так «Шизоиада» добралась до Вьетнама.

20 июня

Из МАХОЗа пришел ответ: Кум из Управления не дал ишур – запретил заносить мою книгу в тюрьму. Без объяснения причин. Начальник нашего отряда, ознакомив меня с этим документом из МАХОЗа, сказал, что подобное решение, дескать, из-за того, что я не подавал просьбу к администрации на специальный ишур писать книгу. Опять двадцать пять! Весь свой срок я посылал в конвертах через цензуру свои рукописи и получал распечатки этих текстов. Все знали, что я пишу…
В тот же день я написал письмо в МАХОЗ, где просил объяснить причину отказа в заносе книг и дать мне письменный ответ для дальнейшего обжалования. Начальник отряда сделал копию решения МАХОЗа, и я приложил ее к письму.

23 июня

Вызвал к себе отрядник. Сообщил, что начальник тюрьмы прочитал мое письмо и отказался отправлять его по инстанциям. Просил передать, что я должен сначала подать на его имя просьбу разрешить писать, а когда на это будет получено положительное решение, вот тогда и о заносе книг можно будет разговаривать.

25 июня

На доске объявлений в бараке я нашел телефон «Синегории» – адвокатской коллегии, предоставляющей бесплатные юридические услуги заключенным. Я позвонил. На удивление, на следующий день ко мне из «Синегории» приехала милая дама-адвокат. Выслушала мою историю о книге. Пообещала прислать письмо с контактами адвоката, специализирующегося на делах подобного рода.

28 июня

Бикур с Френкелем. На свиданку он привез недавно вышедший сборник своих стихов, книгу мемуаров Зорина и подарок от Павла – спортивную майку с эмблемой омского хоккейного клуба «Авангард». Но ничего не пропустили. Лентяй отрядник не сделал ишур. Скотина! Это уже не в первый раз…

30 июня

Два дня начальник отряда не появлялся в бараке. А сегодня сам пришел в нашу хату, и сразу ко мне:
– Алексей, я виноват! Но, клянусь тебе, ишур есть. Пусть твой дядя приезжает – все, о чем ты просил, разрешено заносить. 
Удивил. Никогда и ни за что он прежде не извинялся. Но после следующих его слов я понял причину такого «покаяния».
– Твоя книга сейчас у меня. Мне поручили вернуть ее твоему дяде на бикуре.
– Дай мне ее в руках подержать! – подскочил я к отряднику.
Известие о том, что столь долгожданная книга находится в нескольких метрах в его кабинете, взволновало меня нешутейно.
– Не могу. Мне запретили ее давать тебе.
– Ну, из своих рук покажи! – не отставал я. – Эта книжка для меня как родившийся ребенок. Ребенка вынашивают девять месяцев, а я писал ее девять лет. Покажи ее хоть издали!
– Нет, нет, и не проси, нельзя…

2 июля

Откликнулся Борис Альтшуллер. Связался по е-мейл с Владимиром Френкелем. Обещает послать записку Натану Щаранскому с историей о моей книге.
На сегодняшнем обходе я подошел к Хозяину тюрьмы, еще раз напомнил ему о книге, об ишуре на писательство. Но говорить со мной он не пожелал, лишь отмахнулся.
– Жди ответа из МАХОЗа.
И я решил его немного постращать.
– Все, что происходит с моей книгой с моей книгой в ШАБАСе, уже стало известно широкой общественности. Натан Щаранский также в курсе всей истории и обещает разобраться с этим балаганом.
Имя Щаранского известно любому взрослому израильтянину. Он долгое время был депутатом Кнессета, занимал ряд министерских постов в правительстве, а в последние годы возглавлял СОХНУТ – Международное Еврейское Агентство.
Хозяин в ответ криво улыбнулся:
– Да твой Щаранский давно уже на пенсии. Сидит у себя на фазенде, цветы поливает, – язвочка в его тоне означала непроизнесенное вслух: мол, не пугай, этот Щаранский уже никакого веса не имеет.
Может быть, и так, подумал я, провожая взглядом удаляющееся с промки тюремное начальство. Да и кто я такой для господина Щаранского? Поживем, увидим…

11 июля

Зорин продолжает попытки пристроить «Шизоиаду» в Москве. Попросил у Френкеля разрешения напечатать в каком-то литературном журнале его предисловие к моей книге. Френкель дал согласие. Зорин также хочет написать рецензию.

12 июля

Свиданка с Френкелем. На сей раз пропустили книги Зорина и Френкеля, футболку от Павла и банное полотенце, привезенное из Москвы от Людмилы Ивановны. Правда, у Зоринской книги заставили оторвать твердую обложку.  Пропустили,
А ишура на занос вещей опять не было! Через «войну» пропустили, и то только потому, что пофигист-отрядник сам пришел в комнату свиданий, ведь его обязали отдать «Шизоиаду» тому, кто приедет на бикур со мной.
Мне свою книгу так и не дали подержать в руках. Как она выглядит, знаю только по рассказам.

15 июля

Рав Давид тоже возмущен этой катавасией с запретом книги. Хочет помочь – устроить большой шум. Его давний друг – ныне какой-то босс на телевидении. Попробует подключить его к этой теме. У Давида есть рукописная копия новеллы «Четыре дня на воле» – третьей части романа «Шизоиада», переведенная на иврит. Он обещает показать ее своему теле-другу. Может быть, что-то выйдет из этого.
Нужно писать жалобу в Высший суд справедливости – БАГАЦ. Жду адвоката. Все говорят, что суд я выиграю. Законных оснований на запрет заноса моей книги у ШАБАСа нет.

18 июля

Владимир Френкель был на презентации юбилейного выпуска журнала «Литературный Иерусалим». Он принес с собой несколько экземпляров «Шизоиады» и немного рассказал собравшимся об авторе и его книге. Кто-то купил книжки.
Осенью, ближе к концу года, в Иерусалимской русской городской библиотеке ожидается презентация книг, выпущенных издательством «Филобиблон»» за последнее время. Там Владимир также обещает представить мою книгу.
Сергей Иванов, мой сокамерник, сделал эскиз обложки к сборнику рассказов «Опасная книга» и рисунки к каждому рассказу. Через три дня освобождается сиделец из нашей хаты, Саша-Морячок. Он обещает вынести рисунки и переделанную рукопись повести «Раздрай» для набора в компьютер. Дал ему почтовый адрес и телефон Френкеля.
Главный редактор «Литературного Иерусалима» Евгений Минин предложил Френкелю написать рецензию на мою книгу. Хочет опубликовать ее через свои знакомства в российской «Литературной газете» и где-то еще.

23 июля

«Шизоиада» – в зоне!!! Матушке моего сокамерника Макса удалось приболтать сотрудницу, принимавшую передачи для арестантов, и та не обратила внимания на обложку книги. Лет пятнадцать уже мать приезжает на свиданки к сыну, и ее хорошо знают.
Наконец-то я вижу плод своих трудов! Не могу даже подобрать точных слов, чтобы выразить свое состояние в сей час. Это что-то вроде смеси радости, гордости и победного восторга – удалось-таки обдурить лагерную систему.
Вопреки всем режимным заморочкам и препонам, я сумел написать и издать книгу, а вот теперь и принести ее в лагерь получилось, минуя запрет.
Теперь нужно будет ее убирать подальше на шмонах, чтобы не забрали. Запрещенный предмет, однако…

27 июля

Прошло больше месяца после визита адвокатши из «Синегории», той, что обещала прислать письмо с контактами адвоката, занимающегося подобными моему делами.
Из МАХОЗа тоже никакого ответа нет. Тишина…


6 сентября

Паша в Москве общался с типографией издательства «Наука» об издании моей книги. У него есть флешка с макетом «Шизоиады». Я так понял, что цены там кусаются, и он как компромисс предлагает разделить роман и напечатать его частями. Тоже вариант. Даст Бог, сладится.

16 сентября

Вызвали на разговор к заместителю начальника тюрьмы. Руководство недавно сменилось. Зам – опять женщина. Когда я вошел в ее кабинет, сразу обратил внимание на большой почтовый конверт, лежащий перед ней на столе. С надорванной стороны выглядывала приличная стопка машинописных листов. Причина моего вызова стала понятна.
Аркаша по моей просьбе распечатал на принтере последние рассказы и прислал бандеролью для окончательной редакции. Однако отдавать ее мне и не собирались. Снова та же песня: ты должен получить специальное разрешение на то, чтобы писать книгу.
По окончанию этого не очень приятного разговора офицерша распечатала краткую запись нашей беседы и дала мне копию. Помимо прочего, там было предупреждение, что меня накажут, если на мое имя снова будут присылать распечатки, и если я попытаюсь занести в зону свою книгу.
Я тут же при ней написал эту странную просьбу – разрешить мне заниматься литературной деятельностью. Обещала, что моя просьба будет рассмотрена в ближайшее время.
Вернувшись в свой барак, я позвонил раву Давиду, рассказал о нынешней встрече с руководством. Давид продиктовал мне номер телефона своего друга-адвоката. Но предупредил, что по-русски он не говорит.

23 сентября

Мой сокамерник Гена-Немец предлагает выставить мою книгу в одной из берлинских галерей, где в конце этого года планируется большая арт-экспозиция «Узники Сиона». Он сам лет пятнадцать прожил в Германии. Одно время даже устраивал концерты питерских рок-групп в неметчине. Вот его-то приятели и организовывают эту выставку.
– Лёха, ты же теперь запрещенный писатель в тюряге, – убеждал меня Гена, стараясь сломать мой скепсис.
Но уж на кого, а на узника Сиона я точно не тяну со своей «Шизоиадой».
– Уголовник я, – усмехаясь, отвечал я на уговоры Гены, который настаивал на том, чтобы я попросил Владимира Френкеля переслать по почте его берлинским друзьям информацию обо мне-авторе, фото и пару книг. Туда же он намерен отослать рисунки нашего Сергея Иванова и фотоработы своего отца. Его отец – профессиональный фотограф.
Право, не знаю, насколько все это серьезно. Пока что меня только смех берет: Лёха – крадун, разбойник, кидала – в одном ряду с узниками Сиона! Умора…

17 октября    

В российской «Независимой газете» опубликовали рецензию Владимира Френкеля на «Шизоиаду». Владимир отправил Павлу в Москву смс с просьбой купить три экземпляра этого номера газеты – для меня, для себя и для Евгения Минина, который и был инициатором этой публикации. В электронном формате «Независимая газета» тоже выходит. Минин скачал статью Френкеля из интернета и прислал ему по е-мейл. Владимир обещает прочесть ее мне по телефону, а потом распечатать и прислать письмом. Газета когда еще попадет к нам… Да и письмо в тюрьму на мое имя тоже под вопросом.
Френкель все же отослал в Германию организаторам выставки мою книгу и вот эту статью-рецензию из «Независимой газеты».

3 ноября

Копию мой просьбы о разрешении писать и заносить свои книги, вместе с «протоколом» беседы с зам. начальницей хозяина, я хотел отправить заказным письмом адвокату, другу рава Давида. Но мне это сделать не позволили: «Мы должны проверить, можно ли подобный документ выносить за пределы тюрьмы», – передал мне через отрядника Кум, когда тот принес ему на цензуру мой конверт. А потом это мое послание вообще бесследно исчезло.

7 ноября

С утра опять был на разборках у отрядника. Из МАХОЗа пришел отказ на мою просьбу отправлять рукописи, получать принтерные распечатки текстов и заносить свои книги. Причина отказа только одна: не получил ишур на писательство. То есть на мою просьбу дать разрешение мне ответили: не можем разрешить, потому что у тебя раньше не было разрешения. Прямо по Райкину: дайте мне справку о том, что у меня нет справки. К тому же опять обязали Хозяина наложить на меня взыскание за непослушание, за то, что я продолжаю попытки писать.
Я попросил показать мне эту бумагу. Нету! В компьютере ее нет. Очень странно. Есть несколько отказов из МАХОЗа на занос книг. В них указана причина – нет ишура на писательство. Но: позже я подавал просьбу разрешить мне писать. На что мне сейчас говорят: тоже отказ в ишуре, потому что я не получил такой ишур изначально, еще до издания книги. Бредятина несусветная!
Однако этой бумаги никто не может мне показать. В компьютере есть только запрет на занос книг. Я попросил отрядника: если он не может предъявить документ из МАХОЗа, письменно подтвердить то, что он довел до меня эту информацию, и дать бумажку о содержании нашего разговора, наподобие той, что выдала мне зам. начальника тюрьмы.
Отрядник начал что-то печатать, но остановился, потому что сам увидел, как на экране монитора выглядит вся нелепость и маразм этой ситуации. Он не смог даже нормально сформулировать фразы. Оттолкнув от себя клавиатуру, он позвонил наверх. Там ему сказали, что сами со мной объяснятся.
В тот же день меня вызвала зам. начальника тюрьмы. Некоторое время мы молча сидели друг напротив друга, пока она бегала мышкой по коврику и щелкала клавишей. Но этого маразматического документа из МАХОЗа она тоже не нашла.
– Проси встречи с начальником тюрьмы. Пусть он сам тебе все разъяснит, – умыла она руки и протянула мне бланк заявки. – Это последняя инстанция в тюрьме.
Я заполнил бланк-просьбу о личной встрече с Хозяином, глубоко сомневаясь в том, что она когда-нибудь состоится.

9 ноября

Ребята, наблюдая, как я уже полгода воюю за свою книгу, подкинули идею: заказать футболки с рисунком обложки «Шизоиады» и занести их в тюрьму. А когда на обходе зоны Хозяин зайдет в нашу хату, встретить его в этих футболках: «Вот видите, по всему Израилю люди знают об этой книге, даже на одежде есть реклама. А вы не даете ее зэкам читать! Что за дискриминация!».
Мой приятель Алексей обещал со следующей зарплаты изготовить десяток таких маек. Сделать это сейчас очень просто: во многих магазинах, торгующих одеждой, есть такой аппарат, способный нанести на материю любой рисунок, не отходя от кассы.

14 ноября

У нас новый начальник отряда – «русский». Сегодня познакомились. Вновь пришли письма на мое имя, в том числе распечатка рецензии Френкеля на мою книгу в «Независимой газете».
Отрядник довел до меня распоряжение сганит – заместительницы начальника тюрьмы: поскольку эта корреспонденция связана с моей книгой, то мне почту не отдадут, а отошлют всё обратно отправителю. И вообще, все письма на мое имя будут возвращать отправителям. Дескать, есть такое внутритюремное постановление – если кому-то хоть раз из МАХОЗа был запрет, связанный с почтовыми отправлениями, то он распространяется на всю корреспонденцию заключенного до конца его срока отбывания наказания. То есть, меня и писем лишили. «Без права переписки». Осталось только расстрелять.
Выслушав мой рассказ и перелистав в компьютере все документы вокруг книги и моего писательства, отрядник в недоумении развел руками:
– Ничего не понимаю. Вот ответ от юридического советника судебного отдела ШАБАСа о том, что для писательства зэку не требуется никакого специального ишура от начальника тюрьмы! А рядом – ответ из МАХОЗа от начальника оперативного отдела: твою книгу запрещено заносить, потому что у тебя нет ишура писать книги. Да еще и приписка, обязывающая начальника тюрьмы наказать тебя за то, отправлял и получал рукописи без ишура. Фигня какая-то…
Я вслед за ним пожал плечами и лишь добавил, что эта волынка тянется уже полгода. А воз и ныне там.
Вечером я позвонил адвокату – другу рава Давида. На миксе иврита и английского поведал ему свою беду. Он хочет помочь. Обещает приехать, познакомиться и заняться этим делом.

18 декабря

Адвокат от Давида приехал через месяц. Хорошо поговорили. Он дал мне образец жалобы в Высший Суд Справедливости (БАГАЦ). Сказал, что стрелять нужно дуплетом. Я подаю свою жалобу из тюрьмы, а он занимается юридическим сопровождением. Он уже послал запрос в ШАБАС на копии всех документов и переписки между тюрьмой и МАХОЗом.
Давид дал адвокату денег для меня – на сигареты и телекарты. Но ему не разрешили передать.

21 декабря

В 22-м выпуске журнала «Литературный Иерусалим» опубликовали мой рассказ «Опасная книга». Главный редактор Евгений Минин предлагает издать небольшой книжицей сборник всех моих рассказов, в разное время публиковавшихся в журнале. Владимир Френкель уже их все отредактировал. Кстати, вчера ему вернулось из тюрьмы письмо с распечаткой рецензии в «Независимой газете».
Паша в Москве с трудом нашел нужный номер этой газеты с рецензией на мою книгу. Газетных киосков «Союзпечать» уже давно нет, а многие периодические издания перешли на электронный формат, на бумаге они выходят небольшими тиражами. Иных и вовсе ни в руках подержать, ни понюхать типографской краски.

23 декабря

Евгений Минин тоже подключился к борьбе с ШАБАСом за мою книгу. Он связался с неким депутатом Кнессета от партии «Наш дом – Израиль», созданной выходцами из бывшего Советского Союза. Когда Евгений поведал ему мою историю, тот сразу задал вопрос: за что сидит этот писатель? Услышав, что за убийство, – моментально отказался от какого-либо участия: «За убийцу не могу хлопотать. У нашей партии и без того сейчас хватает проблем с правоохранительными органами».
Из теленовостей я знал, что кто-то из верхушки этой партии заехал на несколько лет в тюрьму за финансовые махинации или за что-то в этом роде.
Так что от политиков мне помощи не случилось…
Алексей сделал-таки несколько футболок с обложкой «Шизоиады»! Парочку – мой сокамерник Гена занес через свиданку. Завтра будет обход зоны Хозяином, и мы готовим «демонстрацию».

26 декабря

Презентация. На собрании книголюбов в Иерусалиме издательский дом «Филобиблон» презентовал три книги, изданные им в этом году. Директор «Филобиблона» Леонид Юниверг, Владимир Френкель и Евгений Минин выступили, представив и мою «Шизоиаду». Народу из-за непогоды собралось немного, но книгу мою кто-то купил. И еще одну взяли в Иерусалимскую Русскую библиотеку…
Чудом ко мне проскочило письмо – цензоры проворонили. Френкель вложил в конверт пригласительный билет Клуба библиофилов на вот это самое заседание-презентацию. Помимо места, даты, времени начала и имен выступающих, в этом пригласительном билете уместились и фотографии обложек изданных «Филобиблоном» книг: «Я послал тебе бересту», автор Валентин Янин, «Граф Нулин» Пушкина и моя «Шизоиада».
Народ в нашей хате повеселился, разглядывая это приглашение:
– Братан, тебя уже рядом с Пушкиным поставили, в натуре! С живым классиком пайку делим, едрен-батон…

30 декабря

Сообщение от адвоката на автоответчике. С ним связались из тюрьмы. Просят, чтобы я написал еще одну просьбу на ишур писать и заносить свои книги. Обещают рассмотреть еще раз. Просят убедить меня поговорить с главным оперативником тюрьмы и пообещать ему, что не стану подавать жалобу в БАГАЦ, не буду устраивать голодовку и прочих протестных действий. А в просьбе на ишур я обязательно должен указать, что не пишу ничего об израильских тюрьмах.
Включили заднюю – первое, что подумал я, прослушав это сообщение. Похоже на мировую. Видимо, вмешательство серьезного адвоката и страх огласки в СМИ возымели свое действие. Но: книгу мою на свиданках по-прежнему не пропускают.   

31 декабря

Завтра Новый год. Десятый год моих израильских уз. Полсрока позади…


























ОТ АВТОРА

Эта книга создана в общении по телефону, и вышла в свет благодаря Владимиру Френкелю, Евгению Минину, священнику Александру Борисову, а также благодаря Аркадию Гадишеву, Виктору Жирнову, Андрею Кистанову, Алексею Фридлину, Сергею Ефимову, Даниилу Шварцвассеру, Олегу Сморжевскому.
 

 
ОБ АВТОРЕ

Алексей Гиршович родился в 1966 году в Сибири, в Омске. Учился в Театральном институте в Ленинграде.
В 1990 году репатриировался в Израиль.
Будучи обвиненным в уголовном преступлении, уехал из Израиля в Россию по чужим документам. Прожил в России 19 лет. За преступление, совершенное в этот период уже в России, отбывал наказание в лагере для иностранных граждан – так называемой интерзоне.
Освободившись, вернулся в Израиль и по прибытии был арестован и судим по прошлому делу. В настоящее время отбывает наказание в одной из израильских тюрем.
В заключении начал писать автобиографическую прозу, используя свои дневниковые записи, сделанные в России и в Израиле.
Имеет публикации в журналах «Урал» (Россия) и «Литературный Иерусалим» (Израиль).
         






Библиография
               
1.«Шизоиада». Роман. (изд. «Филобиблон» Иерусалим, 2019 г.).
2. «Опасная книга». Сборник рассказов. (Изд. «Евгарм» Иерусалим, 2020 г.).
3. «Раздрай». Повесть. (Изд. «Евгарм» Иерусалим, 2021 г.),
   4. «Писатель». Роман, т.1 (Изд. «Евгарм» Иерусалим, 2023 г.),
5. «Писатель». Роман, т. 2 (Изд. «Евгарм» Иерусалим, 2024 г.),

 
 



               

                СОДЕРЖАНИЕ
         
         
           Года  восьмой  и девятый 3
          
           Хроники «Шизоиады» 80
            
       От автора 116
      
       Об авторе 117