Отражение

— Что вы тут такие ужасы на ночь глядя рассказываете? — спросила женщина в белом, подходя к столу. — Неужели ничего нет поинтереснее? Хотите, я расскажу?

Все замолчали.

Женщина немного помедлила, словно собираясь с мыслями.

— У меня есть сестра, — сказала она. — Лилия. Мы с ней близнецы. Вы никогда не видели таких разных людей: я — застенчивая, спокойная, а Лилия — как огонь. Мама всегда была ближе к ней: одевала её лучше, водила куда-то, фотографировала.

В три года сестрёнка уже позировала для рекламы. Потом стала сниматься в фильмах, даже получала главные роли.
Я в это время училась в школе, как все. Никто из моих одноклассниц не верил, что знаменитая актриса — моя близкая родственница. Родители наши развелись: она осталась с мамой, а я — с отцом. Даже фамилии у нас оказались разные: она взяла благозвучный псевдоним.

Мы росли: она блистала на экранах телевизоров, появлялась на афишах кинотеатров. Я окончила колледж, стала медсестрой. Встречались с ней очень редко, словно жили на разных планетах. Если бы кому-то сказала, что Лилия — моя сестра, меня бы, наверное, в психушку посадили.

Сестра так и не вышла замуж — писали о её связях с актёрами, музыкантами, режиссёрами, но все эти романы заканчивались ничем. Я вышла замуж, родила ребёнка — и всё, никаких романов.

Приближалось наше сорокалетие. Неожиданно она позвонила и сказала, что хочет приехать — отметить юбилей вместе. Мы встретились на следующий день.

Её как будто подменили. Такой спокойной, непривычно тихой, задумчивой я её не знала. Что-то в ней изменилось — я это сразу почувствовала.

Вечером, когда все разошлись спать, мы остались одни.

— Ты не поверишь, сестрёнка, через что мне пришлось пройти, — говорила она. — Мы стареем с тобой, и ничто не может остановить это. Смотрю фотографии, афиши фильмов — и вижу, как меняется лицо от картины к картине.

Я богата, но отдала бы всё, чтобы оставаться такой, какой была в двадцать пять. Не для кино — для себя. Чем старше становлюсь, тем сильнее ненавижу себя, своё лицо, свою изменившуюся фигуру. Понимаешь?

Я качала головой, не понимая её. Хорошо, что муж любит меня такой, какая я есть.

Утром я зашла к ней в комнату и остолбенела, не сразу узнав её. Она ещё не накрасилась.
Кожа — от грима и прожекторов на съёмках — отливала желтовато-зелёным. Морщины, большие и мелкие, тянулись по лицу и шее, словно паутина. А ведь ей всего сорок.

Увидев мой испуг, она заплакала. Я бросилась её утешать, но она уже не могла сдержаться.

— Меня прокляли, — всхлипывала она. — Это моя вина. Я слишком долго выставляла себя напоказ: фильмы, журналы, фотографии…

Я осторожно спросила о пластических операциях.

— Нет, — ответила она, — никаких операций. В Греции есть чудесное озеро. Если в нём искупаться, можно вернуть молодость и красоту.

— Как ты можешь в это верить?

— А что мне ещё остаётся? — плакала она. — Я уже всё перепробовала. Мы с тобой отметим юбилей, наше сорокалетие, и я улечу в Грецию.

— А как же кино, богема? — пыталась я отговорить её.

— Если я верну прежний облик, мне всё равно — кино, звёзды, гори всё огнём.

Она уехала. Долгое время от неё не было никаких вестей. Потом пришло письмо.

Сестра писала, что нашла озеро на одном из островов. Прежний облик ещё не вернулся, но в воде она уже видит себя молодой. Решила остаться там навсегда — рядом с озером — и звала меня приехать, посмотреть, как она изменилась.

Как раз начались каникулы у моего сына. Я взяла его с собой, и мы полетели в Грецию. До острова добирались долго — сначала автобусами, потом паромом.

Она встретила нас на причале. Я не заметила, чтобы она хоть немного помолодела.

Воздух там — прохладный, свежий, будто дышишь озоном. Маленький домик стоял прямо на берегу озера, у подножья невысоких холмов. Красота — дивная.

Мы посидели, поговорили. Я невольно думала о той молодости, которую ей обещало озеро.

— Рано утром я покажу тебе невероятное превращение, — сказала она. — Ты поймёшь, что я нашла то, что искала.

На рассвете мы вышли на улицу. От озера тянуло прохладой; я зябко куталась в тёплый свитер.

Она подошла к воде, легонько коснулась ладонью поверхности. По спокойной глади пробежала рябь. Потом опустилась на колени, наклонилась и посмотрела в воду.

В отражении появилось лицо моей сестры — лицо двадцатилетней Лилии.

Рябь ещё дрожала на воде.
Она не шевелилась, глядя в отражение.
Смотрела вниз, не мигая, словно боялась спугнуть увиденное.

В этот миг для неё не существовало ни утра, ни холмов, ни меня рядом.
Только гладь воды.
Только это лицо.

Образ менялся — медленно, почти незаметно.

Чёткие линии расплывались, постепенно теряя прежние очертания.

Улыбка гасла. Взгляд тяжелел.

Она следила за каждой переменой, как за чужой жизнью, не отрываясь, не дыша.

С каждой минутой в воде проступало всё более знакомое лицо.
Морщинки у глаз.
Тонкая сетка складок на шее.

Когда отражение стало прежним, она вздрогнула и провела ладонью по зеркальной поверхности озера.

— Ты видела? Ты видела это?

— Да, — ответила я. — Видела. Это игра света и воды. Ничего больше.

— Нет, ты ничего не поняла! — почти кричала она. — Это озеро показывает меня — ту, в которую я превращусь, если буду купаться в нём каждый день.

Я поняла, что не смогу её переубедить. Глаза её лихорадочно блестели, волосы спутались, а лице стало выглядеть старше.

Лилия так и осталась жить там, у озера. Я знаю: каждое утро, в любую погоду, она выходит на берег до восхода солнца, чтобы увидеть в воде своё молодое лицо. Через несколько минут зеркальная гладь возвращает ей настоящее — постаревшее, морщинистое, с потускневшим взглядом. Лицо, которое она ненавидит.

Когда женщина закончила рассказ, все молчали, представляя ту, которая бросила всё и каждый день приходила к озеру ради нескольких минут отражения.

Женщина замолчала. Никто за столом не решился нарушить тишину.

(Отрывок из рассказа «Одержимость»)

Copyright © 2024 by Марк Лэйн