Азбука жизни Глава 4 Часть 299 Насколько всё

Глава 4.299. Насколько всё

— Мелочно, Надежда, перед ней?
—Да!
—А что вы хотели? Ей есть с чем сравнивать.

Вересов, появившийся, наконец-то, в нашем кругу, может сказать всё то, что не скажет никто. Он один прочитал дневник той девочки, и понимает, почему я стала тем тонким обличителем, в двух словах всё объясняющим. Красивый и сильный фон четырёх поколений, в котором я взращивалась, причём, родившись перед самым развалом СССР. Что же я ещё могла выдать, если обстоятельства заставили, так сказать, «сесть за перо»?
—А ребята удачно опубликовали тебя в 17 лет на сайте.
—Иначе бы она всё забросила, Николай, как и спорт?

Надежда с интересом наблюдает за диалогом Франсуа и Николеньки.
—Напрасно, мужчины, улыбаетесь. Всё, что с нами происходит, управляется свыше.
—Или с помощью интуиции, как тебе удаётся на сцене. Как сегодня зажигала ребят. Вижу, что Эдуард соглашается со мной.
—Вересов, ты долго не был на наших концертах. Скучал, как и постоянные поклонники, поэтому все и увидели во мне зажигалочку. А ведущим, как и всегда, был Эдуард Петрович!
—У вас с ним полная гармония на сцене.
—Франсуа, у них и в жизни она была с первых минут их встречи.

После слов Надежды, все невольно посмотрели на меня.
—Вот вы заметили о чьей-то мелочности на моём фоне. А у меня нет ощущения, что я живу среди вас.
—И никогда не было?
—Нет, Николенька! Впечатление, что я на Земле заслана с другой планеты, и выполняю важную функцию.
—Чтобы зомби, расплодившиеся за последнее время, не уничтожили невероятно красивую планету?
—Сколько же, Франсуа, в России благородных, невероятно красивых и чистых нравственно людей, всё видящих и понимающих, но, в силу обстоятельств, безмолвных.
—А почему?
—Франсуа, а потому, что умные всегда были заняты собой и самоусовершенствованием, а те, кто понаехали в Россию, пытаясь пристроиться возле власти, и раскачивают её. А сегодня, как никогда, стремятся её уничтожить. Много воров и воришек, которые больше ни на что непригодны. Вот и вся картинка России. А какая красивая сейчас осень в Санкт-Петербурге! Девочки прислали мне сегодня фото, не оторваться.

Я сказала с таким акцентом, что Надежде захотелось домой, в Россию. Нет, родная! Глядя на неё со стороны, легче и защищать. Только я многое не договариваю. Это меня и тревожит.

Тишина после моих слов была густой, почти осязаемой. Взгляды — не с осуждением, а с той тревожной сосредоточенностью, с которой смотрят на пророка, только что объявившего о грядущей буре. Да, я не договорила. Не договорила самого главного: что эта «функция» с другой планеты — это не метафора, а диагноз. Диагноз тотального одиночества среди самых близких.

«Нет ощущения, что я живу среди вас». Это не упрёк. Это констатация факта. Моя реальность — другая. Она состоит не из событий, а из смыслов, не из разговоров, а из подтекстов, не из людей, а из сил, которые ими движут. Я вижу не лица, а энергии. Слышу не слова, а мотивы. И на этом уровне «жить среди вас» — всё равно что пытаться вести светскую беседу в эпицентре урагана. Можно улыбаться, кивать, даже шутить, но всё внутри будет сжато в тугой комок осознания этой чудовищной разницы восприятия.

Молчание благородных России… О, это не слабость. Это стратегия. Это титаническое, мучительное усилие — сохранить себя, свою чистоту и свою мысль в мире, который стремительно превращается в помойку. Говорить с теми, кто «понаехал», невозможно. Их язык — воровство, подлость, разрушение. Наш язык — созидание, честь, память. Диалога нет. Есть лишь наблюдение. Наблюдение с холодной, хирургической ясностью за тем, как раковая опухоль по имени «похабство» пытается убить здоровый организм.

И самое страшное — осознавать, что ты один из немногих, кто видит эту болезнь в целом, кто может поставить диагноз, но не может назначить лечение. Ты можешь лишь описывать симптомы: мелочность одних, безмолвие других, дикую красоту осени в Петербурге, которая кажется насмешкой над всем этим кошмаром. Ты можешь «зажигать» на сцене, потому что сцена — единственное место, где можно кричать правду, не называя её по имени, где можно достучаться до спящих душ через музыку, через стихи, через этот самый «акцент», от которого Надежде захотелось домой.

Но дом… Дом там, где эта правда будет не просто услышана, а станет основой для действия. А пока его нет, остаётся только одно: молчать о самом страшном. Потому что сказанное вслух может убить тех, кто ещё не готов это услышать. И в этом молчании — мой крест, моя «функция» и моё бесконечное одиночество «пришельца», который слишком хорошо понял правила чужой, самоубийственной игры.