Книга третья. Живоносный источник

Ангелы нисходят и восходят; Елисавета.


Слово первое. Истоками расшитые, начала воздающие


«Сила, для которой нет невозможного, ни в законах жизни, сила Божия».


I. Узкий путь


«Начало пути необходимо открылось сверхъестественным укреплением».


Сердце возрожденное, умытое пламенем, радостью безбедной отражалось в глазах смотрящего. Непоклонными ручьями застелились реки, поглощавшие безвидную слезу от испокон веков.
Но скажи, зачем, почему ручьи — разлились на той неплодородной почве? Что дать не может рудников золотых, что невечерним пламенем не отливает серебром.
От кого ты отвернулся, радостный плат земли скреплящий, чтобы только на этой неугодной почве взрастить настоль неправильный росток?
Сердце возрожденное, умытое пламенем, радостью безбедной отражалось в глазах смотрящего. Непоклонными ручьями застелились реки, поглощавшие безвидную слезу от испокон веков.
Но скажи, отчего ты выбрал именно ее, неплодоносящую пустыню иссиних песков, чтобы наполнить мир Его — ее желанием? Как Ему представишь ты, неплодоносящую песков иссиних?
Но радостью от возвращения звучали непоклонные ручьи, сплетаясь в узкий путь.
Только звучали птицей шумы хребтов опавших; поезда промчавшись, взрывались словно звезды, выходившие наружу — они озаряли небосвод возможностью родиться до вечера, над пламенем раскинутого.
Только открыв глаза, другой конец трясущей нити развязывал давно заплетший узел — наше ли дело?
Как его путь проложен, тем были завязаны пути земных высот; радостью умытая, горечь оставляла лица, ей сокрытые, от солнца — до которого с озер бескрайнего черного моря, расстояний было в сорока вершков.
За конечными волнами моря непроглядного, отражались светом невечерним лодки в красных парусах; то ли был то алый, то ли то бордовый, но золотом облещенный, ликовал восход, путь узкий начертая.
Гранатовые грозди наливались светом, изнутри струящим в себе благую весть. Тени не кидая на зыбучие тропы, радовались блики, от гордости — превздеть слепую роскошь, соспеть, внутрь соспеть.
Что пряный плод, то передержан; что ликование — то ясной мысли бражь. Но гроздь граната наливалась осторожно, чтобы не задеть, чтобы опередить десятый час, в котором одиннадцатой минутой возносилось пламя невечернее — соспеть, воздеть, к небесам воздеть.
Мольбою обратиться — радостью возразить; но радостью умытое, горечью доселе сокрытое лицо, коснулось цвета солнца — до которого сорока вершков по узкому пути.
Радостью умытые, лица прежде горечью сокрытые, воздевались к небу, обращались с памятью о пыли звездной горних высот.
В эту радость никто не мог проснуться; не может человек с лицом закрытых глаз, увидеть блеск, за блеском — небо, за небом — радость всех высот.
Высотой облитые, берега горьких слез обращались в золото серебром разлитых рек.
На одной из них, мир оброс мостом; что желтой кладкой каменной обращался в мрамор, солнцем закаленный.
Берега пустыни, почвы, неподобной пескам животворящим, обернулись узорами гранеными мороза, по пушистой горе снега.
Снегами радости усыпано было сердце выжженное, и по прошлись уже зори тройки, неподобной тем, что мчались по пологим склонам — но преодолевала неразрешенный узел из спелой вьюги, и опавших листьев от золотой поры.
Мчалась тройка дивная, но радость от владения самой поздней ягодой соспевшего граната, была сильнее вечера, в пламени играющем, в пламени ответов, ликующих над истинностью узкого пути.


II. Очищение золота веры


«Нам не заповедано искать чудес».


Тройкой неподобной, завязать историю, поступью удалой, тяжелым башмаком. Радость — это торжество предельное; предел ее — гранатовыми лозами налитая метель.
Не крича о помощи, и не зовя на праздник, радость от свершенного, первою была.
Возразить ей — значило, встать против хода саней; но только встав напротив, их можно миновать.
Радость — счастье дальнее; радость неконечная — то след от бликов солнечных, что иссушают листья, и моросят дождями прозрачные зерна.
И лишь в одном из была открыта радость — непредельная; всех радостей, разлив неупиваемого источника; от радости воззрив — наверх, к песочной пыли, к пустыни берегам, солнцем обогретыми. То радость — меж землей, среди ликов троих, золота веры очищение.
К истокам обращаются в закатной пыли, что поглощает радость у небесного жемчуга, нитью неровной разошедшейся с высот; три лика, что сплелись лозой гранатной, три лица, умытых белой россыпью снегов утешающих.
К радости, к радости беззвучной, ярким заревом всепоспевающей ночи, открылись пути дорог непройденных — по ним, сутулясь и горбясь, ходили одинокие сфинксы, проглотившие у солнца по грозди гранатовых ягод — то золота веры очищение.
Но прекрасный юноша, с ангельским лицом, птицу держит темнокрылую — одной рукой — по линии от сердца; а когти ее, вьюгами суровыми — тысячи иголок, врезающихся в розовый закат. И разливали его на части, оголяя ровное небо; и молочные реки разливались на землю; и орошались бесплодной пустыни иссиние пики песков.
Но прекрасный юноша, руку кладя на сердце, взглядом утешал застывающий в ней лик рассвета.
Но юноше прекрасному не познать россыпь звездную — глубинную, темную и мрачную. Радость всех высот забиралась звездами на солнце, обрамляя сверх его, короною — невенчаный венец.
То свет лежал с востока, через золотом веры очищение.
С востока свет протянут красной нитью, что не задержит и одно жемчуга кольцо; протянут прочной нитью был пламени теплый след, столь недоступный вопросящему, и столь прекрасный в свете зимнего фонаря.
Трое вершков высоты фонаря никак бы не смогли достать призыв свой до солнца, но разницы меж ними тридцать семь вершков — было как и листьев под живым, но необозримым древом всех дерев. Его разлапистые ветви поглощали блики солнечных лучей; в свете фонаря шуршала крона древа, нашептывая тайны — от конца к началу.
От конца к началу, по древу древ смолой текла река — через золото веры очищения.
Поток реки неуязвим
От конца к началу, по древу древ смолой текла река белизны молочной; каак истина не принимает хрустальный блик омытых берегов, так и поток реки жизни неуязвим для цепких ветвей черных дерев смерти.
Единственный кораблик, даже и не он, а более чем лодочка, спускалась по течению. Возрадуйтесь! Возрадуйтесь! То иссиние пески обернулись пламенем, пламенем с небес.
Поток реки неуязвим, а потому вопросы, вопросы всех вопросов, вгоняли в землю сталь; непригодную для выплавки орудия, но скрепляющую нерушимые мосты.
Возрадуйтесь! Небеса к нам стали ближе, как только мост одиннадцатый составил в своей дуге полных семь вершков, золотом веры очищения.
Семью вершками радости стяжались берега; то были не обрывы, не равнины, но склоны жемчугов, что зернами в ягодах граната соспевали долгие семь лет. В те годы день и ночь связались неразрывно, и вечером над пламенем звучал, звучал восход!
Но радостью нежданною врывается луч жемчуга — прядет ловко веретено историю свою.
Историю — не сказ, и не повествование, но радость от сближения с солнцем — на расстоянии тридцати вершков. То гора глубокая, что тщательно обхожена стопами радивыми — навстречу всем гостям, однажды вопрошающим; навстречу с темными следами, давно прошедших дней.
И от золотых, блещущих краской листьев, останется только иссиняя зола; из этого пепла теплится пустыня.
Но что на дне его? Что таит она, не знающая радости плодонести, но к солнцу стоя — ближе всех.
То золотом веры очищение.
Под песками неровными, теплилось пламя молчания; полыхая, но не вспыхивая, грело мосты крепкие по снежной россыпи жемчуга. Внутри же пламени — сердце гранатового древа, очагом надежды плавило земную ось. Неподступной тайне — тайной и не быть, но тысячи историй сплетались в тишину звенящую, звучащую для всех — золота веры очищением.


III. Родиться свыше


«Тут испытание веры и любви, а не только веры».


Но радостью непреодоленной, бурлила черная река — она одна, впадая в море, не становилась целым с ним, но золотой оси сечение само задавала.
Радость узнавания, что вечностью в величии — точно не достать, до слезами горечи омываемых молочных берегов.
Господи, прости их! Их звезды высоко держатся на небосводе, опалились солнцем, лишились крепости.
И граната плод не принял их даров — и налился густым, черничным спелым соком. Но не было внутрь их ни единого жемчужного зерна.
Господи, прости их! То, смола прозвана не зря, густою полнотой озябшей гордости; сердце, что сжималось, обращалось сталью — но мягкой, словно медь, нетленной, как выжженный пепел.
Это было сердце забытого ответа — в нем не было надежды, но он был подступью, к открытой всем обители сердца, густым черничным соком — чтобы родиться свыше.
Черным полотном, усеянным мерцающими гроздьями, радовался мир, рождению второму; оно приходит, как и всегда, вслед за разорванным закатом. Но перьями из тончайших сеток облаков, поет в ночи одинокий всадник — лети, лети, лети!
Но именно они, из серой земной пыли, поднимают в воздух птиц самой земли — таких безмолвных, но покорных, неумело крепнущих меж самых ярких звезд.
Крылатые не знают солнца радости — и молчаливыми тенями, от земли до земли, золою непокорною срывают лик с пустыни — такой холодный и гласящий в песках своих иссиних.
Но именно в их пляске, под солнцем — без надежды — сокрыт единый, истинный для всех, луч дремлющего света.
Лети! Лети! Лети, чтобы родиться свыше.
Гореть — дольше, чем пепел
На зов последней птицы, откликнулся несмело — прозрачный человек. Он был росту отличного, и складной души — но радость причащения, ко всех высот торжеством, не оставила на его сердце ни единого следа; прозрачный человек не знает радости — лишь гордость, досаду, торжество, что так походят в ликовании на подлинный безвидный, жемчужных нитей, свет.
Лети! Проси! Не уставай просить!
Горные хребты звали к себе настойчиво, располагая самым крепким словом на земле.
Но, прозрачный человек — он неуязвим им; стремясь лишь ухватить зов последней птицы, в ладонях оставались — истерзанные нити облаков.
Так отчего — не он — стал избран самим солнцем, как бесплодная пустыня иссиних песков?
Но столбом вставал ответ: из недр хребтов горных, там, где только пепел, выживает лишь исполненная иссиних песков, неплодоносящая.
Истерзанные нити облаков обращались в клубок туго сплетенный — лицом прозрачного человека.
Тот, кто был создан из земли, никогда не сможет — гореть, дольше, чем пепел: родиться свыше.


IV. Знамение


«Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение нашей связи с миром иным, миром горним и высшим».


Мудростью отринутые, тени дальние омывали стены опустевших городов. Малодушием заложенная кладка основания их, стены год за годом, все глубже погружала в пепел иссиней пустыни. Ни единым звуком, себя не выдавала в опустевшем городе — радость непредельная.
Радуйтесь! Возрадуйтесь!
Но, мира лишенные, покою на отдание душу половшие, сердцем скрепили в шепоте — песню городов.
Мудростью отринутые, не знавшие лучей, опаленных жемчугом самого раннего солнца — не знали иной смелости, как только истинности плода отрицания; и набухали грозди гранатовых ягод, и разливались соком по желтым мостовым, связующим как нитями — весь мир, в тугой клубок.
То радостью отринутых, не знали звучания голоса, добровольно одарившие весь свет — лишь образом, своим знамением.
Бессилен тот, кто должен в молчании своем — найти один источник, к которому не знают дороги и прежде возвышавшие свой горб — мосты, сталью скрепленные.
Лети! Лети! Лети!
Но силы их способны — лишь ветра передать одно поползновение — гроздями гранатовыми, правдой — эликсир составляя крепкий.
Лети! Лети! Взлетай!
Но крылья его были — два взмаха против ветра; и радость обладания их утоляла жажду, преисполняя сердце налитым жемчугом. Солнце для них светило — совсем другим, неласковым, но глубоким светом.
Бессилен тот, кто повесть концует, не начавши; листом нетронутым, точка не поставлена.
А радость! Радость бессильных — велика!
Так ограничен мир, подобием величия, с севера на юг — единым диском золота, сетями отражений, клубом паутины, протянутой с небес — знамения вкушенным любопытством.
Река бурлила, поглощая радость радостей — то было воздаяние смелости проявленной; она не знает милости, нитями жемчужными быть возвеличенной.
Но радость, то — узор, соткать который может лишь только одной породы веретено.
Отлитое смирением, оно было острее отточенного лезвия; но тише, чем ручей, оно вливалось в суть, достигая истины — но дальше?
Река бурлила, отторгнув семь щедрот — то были плоды самих — изобилия, власти и славы. Но к чему они, шипящим водам, памяти не знающим, а мчащимся вперед — не от, а чтобы — солнцу угодить.
Река бурлила и шипела непокорною водой; а радость достигала — все большей высоты земного покрова — в знамении своем.
Но дорожки пройденные, сплелись в тугом лабиринте, следы в его тоннелях свистели сквозным ветром, играли синим пламенем — но не знали солнца. Одинокими героями, скитали по дорожкам путники, лишенные награды, как полуночных маяков.
Исступленными путями, по пескам иссиним, были выращены рукотворно — истории спрошующих. В надежде, что смотрящий — увидев их единожды — сотрет их навека, ответы обретя на молчаливой радости — вопросы.
То в стенах лабиринта — знамения таились небеса.
Но радостью расхоженной двеннадцатью шагами — великих, неподобных прежних, эхом отозвавшихся в мире для уверенных, могучих, полных сил.
Меч, подобной тяжести, которой мир неведывал, отражал в своем остром сечении — весь сердечный страх. В людей и лица стирались в образах, подобных снам — оборванным в тяжелой полночи медовым светом.
Он был прекрасен: юноша, улыбкой ловящий полумесяц; одной рукой держал он траву иссохшую, закошенную серебряным серпом — реки молочной воды то полировали глину, обращая в сталь склоны берегов.
Он был одинок; в глазах его усталость таила свет бездумный. Тень его лица омывала берег васильков, склонившихся в блаженстве тихой ночи; под занесенным мечом не трепетали травы — но радость от сближения молчания с концами — надеждой порождала в знамении — истинный свет.


V. Неплодоносящая песков иссиних


«Таинство созидания нового человека и нового мира».


Задирая голову, поднятым челом, руки простирая — он просится наружу; сбитый мотылек не теплится за жизнь, но не сдается, но не сдается ночи — его полотно у самого солнца, где крыльями своими он мог бы создать образы, чудеснее которых не видывал свет.
Но нет, все бьется мотылек! Жадно содрогая вокруг себя воздух, он ждет, он ждет награды — но не было ему, на этом полотне, возможности поставить даже точку.
Но бьется мотылек!
Крыльями усталыми, содрогая воздух, он стремится только — разорвать то полотно, на которое не ложатся тени.
Но вот — зажглась тростинка.
Огонь, неторопливо подбираясь к земле, оставлял следы расхожего дыма в воздухе; то тени, были тени!
Радостью отданием, сбросил мотылек свои белесые крылья — прямо в пламя, что тлело вниз его.
Но — огонь вспыхнул; до тла гореть не может рожденное в ночи.
И лишь следами, но не стертым образом, ложились крылья на землю; пламя более не приносило изменений им.
Не было в воздухе мотыльковых крыльев — силы, чтобы гореть, сгорать в ночи до тла, подобно пеплу иссиних пустынь.
Сгорать, но не молчать; а в радости — обратиться ликом к вечному блаженству.
То была радость не ночи — а песни двух полотен, завязанных в одно, иссиними песками, над пламенем неусыпаемым, укрытым изнутри.
Но утренним заливом — рассветов смятением — также не разжигался огонь, что в сердце хранит плод гранатовый — и в жемчуг рассыпается с приходом спелой вьюги.
Любить! Любить! Делением — двое в единицу умножаются.
Но здесь, рассветами разорванными, молочными ручьями — сбились облака. Огонь скользит по глади, согретой самим солнцем — так выражает милость радости всех радостей, подлинное блаженство.
Протянувши руки — кто-то за них схватит усилием, как будто бы спасение возможно обмануть; кто-то с осторожностью, а кто-то с пренебрежением — вовсе посторонится, позабыв про долг. И только состраданием руки обнажаются — тогда, в одно деление, связуется любовь.
Ручьями разливались, реками молились, спели океанами — радости цветные тени; то свет безвидный жемчугом рассыпался огненным, где великодушие — уступало состраданию; и больше — не один был кем-то, но двое — для чего-то.
Радостью всех радостей, запевали птицы — тугой мотив не делится на многие основы; но посреди свирели дивных голосов, ответом тишины — молчание звучало от сорока вершков.
То было ликование, то было — упованием созданное лучшими прядьми, полотно созвездия, на землю опрокинутое.
А сроку было радости — жемчуга бескрайности, сорока вершков.
Радость от свершения, радостью поправ — огонь неусыпаемый в стенах лабиринта воздух разделил; днем и ночью стали стены, холодным мрамором форму составляющие — жидкой стали, что кипела в сердце героев — невознагражденных, непрославленных, неупомянутых историей в сорока вершков.
Радостью отданные, изгнание познавшие, крылья все свои — сняли без сомнения. Пылью неисступленной, героям непрославленным — не оставалось места — в стенах, уходящих в вечность, что тропы шьют солнечным светом, камень и сталь стирая в темные следы.
Лабиринта всадники: власть, слава, изобилие — тихо уступали под темным покровом; они несли дары, дабы перекупить огонь сердца вопросившего.
Но любовь уже победила.
Здесь, в лабиринте, нити золотых высот — расходились рябью звезд по небесным покрывалам; то жемчуга мерцание рисует свет безвидный — одиннадцатым часом. Им случался лишь один ответ вечному вопросу.
Ей, неплодоносящей песков иссиних,


«Бог взял семена из миров иных и посеял на всей земле, и взрастил сад свой, и взошло все, что могло взойти».


Слово второе. Радости всех радостей невечерний свет


Дева Богородица, Чистая Мария,
Мати Предъизбранная, мира Красота,
Кроткая Владычице, сохрани Россию,
Умоли о грешных нас Господа Христа.
Тихо колыбельную над яслями пела
И качала ласково Своего Творца.
Первая в глаза Его кротко посмотрела,
Первая увидела свет Его лица.
Первые слова Его в сердце Ты слагала
И улыбку первую видела Его.
С Ним от злобы Ирода в дальний край бежала.
Умоли о грешных нас Сына Своего!
Ты Дитя Небесное к сердцу прижимала -
Перед Ним единая Ты, как снег, чиста.
В Вифлееме Господа в яслях пеленала -
На Голгофе встала Ты у Его креста.
О, Пренепорочная, рождшая Мессию,
Истину державшая на Своих руках, -
Умоли же Господа, да спасёт Россию,
И помянет грешных нас в горних Небесах!
(Рождественская колядка)


I. Незаходящий свет


Стоит ли, изъеденным тысячами удовольствий, еще тлеющий, но уже всполохом последним воскричавшим огонь — радости от встречи с искрящим очагом горнего мира?

Светом невечерним, как в бездонном колодце созвездий тонет темное небо, отринутый очаг горел, не желал сгореть.

В мире, по самой земле, исколесованой тройками нерассказанных историй историй — ступающий под солнцем, чистым родником омывает град хрустальный ночного полотна. Рассказчик, нить теряющий, не знает повести мотива — так же, потухающий огонь не найдет пристанища в порту путеводных свечей.

Но ищет, все же ищет, всегда ждет надежды ласковый прием.

И столь его стремление небесам похвально, что в самой темной памяти — делит на двоих он — всю радость и все горе. Такому не родиться равному огню — и тлением извечным, он держит выше памяти, выше всякой радости — одно произволение, делимое двоим.

Всполыхнуть — и не подняться ввысь — лететь наземной птицей; не зная ни в чем крайности, обрамляя берега времен, сводящих корабли историй, не знающих конца.
Птицей неопознанной, радостью опущенной к сводам тишины — ворваться в миир неузнанный, мир горечью построенной, и рвать на мечты — полотно единое покрова надо всеми.

Самостью закланные города — опустошались ранними, низкими восходами; где каждый — за себя — гордыни цветен плод.

Но жители прекрасного, руками возведенного, радостью умытого желтого моста — белыми полотнами, сотканными волею к друг другу состраданию, ловили в свои сети — все новые потери все больших городов, остужая гордость в белизне деления доверием — любви.

Усталости не слушая, они боролись за каждый образ мира подгорних долгих бед.
Они стремились к единственному защитнику, одним произволением наполняя души светом безвидных нитей жемчужных полос недосягаемых высот — они стремились к радости, опередившей знание, к началу безначальному, к истине самой — лицу.
Всполохом потерянным, усеянной дарами долгою дорогою — расположился лик, достигнуть которого было невозможно, но и смотреть в лицо — было невозможною дерзнованной радостью.

Всполохом единственным, словом не оставленным, радостью отринутый, восставал восход; то была не битва света и ночи — но в пламени неусыпаемом их было слияние.

Не поднимаясь к свету, не пренебрегнув волею, всполохом земля возгордилась к выси горнего хребта.

Неусыпаемый, неприкосновенный сердцу, огонь связался нитью из тонких жемчугов — со всполохом осознанном парадом берегов.

Заплетаясь меж света и ночи покровом, малый и горящий, восходил единый — неусыпаемый; в нем звенели звезды молочной россыпью.

И не было в мире ближе друг другу — чем денно и нощно, радости созвучие; не обернувшись на треск горящей золы, песнь берегов, умытых сталью, затянула высокая птица, раскинувшись над полотном связующего света.

Тени, следов не оставляя, прыгали по водам, не вызывая большего веселья у огня; птицею сложились, и, поглощая ветер, землю озирали с высоты безвидной, не бывшей в соприкосновении с сердцем бьющим и живым.

Песнью безвечной, радостью горней, всполох — затлел по линии града, землею образованного, несказанной истории — первым из чудес.

Молчанием закрытая пропасть в сердце человеческом — избавила от лжи, проложив путь истине; радость тишины звенела ярким пламенем тлеющих путей; то было слово горнего, мира совершенного.

Всполохом неусыпаемым, небеса с землею завязались истинностью благого повествования — историей свершенной теплилась нитка жемчуга, по зернам которой — животворящим тлением бегал огонек.



II. Успокоительница


Одиноким жемчугом омывал восток горе непреклонное — и не было конца его молчанию; так реки неизвестных сумрака высот ловят тени земные, жаждая подняться к миру горнему.

Гранатовые грозди, смоченные молочной звездчатой росой, склоняли свои головы, в почтении сложивши.

И радость от свершения грела в самом сумрачном, самом неблизком часе — времени угле.

За острыми углами времени почившего, трепетал восход, сжимаясь от тоски; но в мире совершенном, в горнем мире — не было законов, которые невозможно было бы превзойти…

Но только лишь любви открытый дар превыше полотна тугих надежд на чудо; то золотыми нитками, был вышит Его лик.

Надеждою на чудо спотыкалось сердце, ищущее свободы, тонувшее в непреклонной мольбе; что его утешит, что жажду утолит, что рек молочных узел — развяжет напрямик?

Огни ночных слепящих, но ледяных светил, без устали восходу уступали небо, под сетями ищущих, однажды вопросивших. Но и солнца свет, терявшийся тенями, испещряя ими землю — не приносил ответ.

Но ни одно зерно, упавшее на почву — пусть и неплодородно — но может протянуться к горним небесам; ни ветра шепот сильного, о милости сказания, земных даров великолепия — остановить не мог того произволения к радости созвучия, меж которой все дары высот земного края — пеплом догорали, всполохом сердца обожженного.

Домом всполохом сердцу обожженному служит — не лицо, но рукою сжатое свободное от чуда — жемчуга зерно; и без страха потри его, а только лишь из любви, из нее одной сжимая — устья рек сплетались в один тугой клубок звездной пыли.

А жемчуга зерно — наливалось пламенем неусыпаемым; оно безмолвно навсегда укрыло холмы горних высот — радости всех радостей то была жемчужина, принявшая свет в себя безвидный.

И не было силы, способной посягнуть на нее; и не было песни, способной возвести до совершенной красоты ее мольбу, частицею с небес разрозненных огнем, теплющим ось земной истории полотен.

То была радость от сложения чистоты жемчужин совершенной — с пламенем неусыпаемым. Но только одно, горящее огнем, сердце способно тугой узел из рек молочных распустить; ему рассказами историй, почивших в земной тверди, не скрепленной волею — звезд покров расписанный, пылью обернуть.

Потому как нет, ни единой радости, что могла бы гордостью и великолепием заслонить безвидный, горний совершенный свет.

Покров его раскинулся над миром необещанным, но волею к свободе, написанном; все зерна, что посеяны, способны к совершенной, пламенем согретой жемчужине, протянуть свое безмолвное звучание.

Звучанием безмолвным скреплялись бесчисленные полотна небесной тишины; все гроздья гранатовые загорались пламенем, блеснув лишь земной гордостью, навек расставшись с ней.

Искрами, умытыми спелой вьюги плодами, налившиеся соком падали плоды; поднявши их, ни единым всполохом огня не случится тени на земле.

Успокоительницы покровом, мир горний в каждом сердце, гранатовыми гроздьями скрепляет то произволение, которое любому зерну в неплодоносящей песков иссиних — даст радости всех радостей взойти.


III. Торжество Покрова


Радостью смотрящая, покровом утоленная, вспышкой света белых молочных берегов — взывалось вопрошание, счастьем сохраненное, радостью всех радостей — сошедшая с небес.

Она хранит рассказами, образы скрепленные на бумаге точкою — буквицу стеля, песнь велась высокая, историю безвидную, сердцу обожженному — ветрами далекими, полей.

Но первой самой поступью, разливались родники в тонкие нитки жемчуга: лети, лети, лети!

Птицею приземистой, крылья опустившею, поднималась радостно — высокая заря.
Радуйтесь, возрадуйтесь!

Ликовало сердце тайною глубокою, но первою же поступью — только бы сохранить! — скрепляло пламя темными, соком налитыми гранатовыми гроздьями.

С речкою молочною, грозди соприкасаясь, отражениями беспокоили стальные берега; то радостью глубокою, жемчуга возращивая, касались сердца тихого, молчанием скрепленного — горним совершенством.

Ответы вопрошающим скрывали зерна темные, в свете солнечном блестящие — таили радость позднюю, пылью звездной опорошенную. Без произволением скрепленной воли, ручьи рассказов памяти стелились — как один, миражами тонкими, в неплодоносящих пустыни песков иссиних.

Вечною песнью поднималась воля, до самых миром горних вершин перепорошенных спелою вьюгой, до золотой поры.

Радостью всех радостей — воля обагрялась звучанием сердца, обожженного огнем неусыпаемым; жемчуга приютившим, гранатовым плодом.

То в самой первой памяти, звенели краски дивные, и радостью просящею — орошали мир.

Миром стеленные земли — листьями лозы гранатовой укутанные темные чащи — шуршали на смотрящего, ответы раскрывая в граде, опустошающем сами небеса.

Лети! Лети! Лети!

Птицею далекою, ведущая путеводную, озаряла крыльями летящий ввысь восход.

Росчерки багряные освежали белые полотна облаков; шлейфом ярко — призрачным, свистел свободной ветер.

Неперелетные радостью — выше, только выше — взбирались небеса.

То радость нерассказанных, положенных лишь верою — историй самых узнанных, знакомых по сердцам.

Лети! Лети, возрадуйся!

Небо озаряя, зашлась земля волною; то радость непреклонная, дар семи хребтов — горних, земель рассказанных устами покоренными совершенной красотой — семи семи вершков тройными, шагами волевыми, смелостью просящею — первой из концов.

Начала неисполненные, стыковали материк двух дней и трех ночей — волны первой радости, сводя концы концов в торжество удалых, гордых смельчаков.

То было утешение — всем водам исступление — радостью от горних, совершенных высот покрова иссиних, высот неплодоносящих; от имени неусыпаемого огня.


IV. Деяние чудес


Золотыми нитями испещренный восток, кружась при свете горнем, снижался до земли. И радостными бликами расходились реки — только бы приветствовать радость всех высот.

Лети, забыв истории стяжающего сердца.

Там, впереди, отсвечено — по омуту из стали молочных берегов.

Но береги, и радуйся!

Всем сердцем пусть отвечено воздыхает полночь, пылью звезд склоняясь к самому налитому граната плоду.

Лети, стяжай без времени, не слыша даже поступи извечного пути. Вперед, края смыкающи к центру от сечения, серебристым пламенем — всполохом в ночи.

Лети, торжеств не зная — то радости прощения, сошедшие с покрова совершенства, горних предстоящих надо всем путей.

То радостью смирения, сок сцедив гранатовый, окунув в нем жемчуга нити всей земли — нечаянным прибежищем, сердце коснется пламени. То первое, волею извечною, деяние чудес.

Водопадом поздним, стеля дорожки белые, мчалась тройка дальняя, вперед неся отдание радостью высот.

Неся вперед троичное, единое согласие, гривами раскинувши, звенели небеса.
Облака разорваны, розовым закатом, венчали торжество земных огней; горними высотами, испещрены песками были все полотна — от веры — до небес.

Открыв одним свершением, что радостью безвечною летопись от времени звучала не с конца — но от середины, золотым сечением, плодом непоклонным сорвавшись близ — к земле.

Дорогою высокою, отличая звездами полотно галактики — от темной материи, пыли в небесах — звенели ручьи стройные, обливая пеною скалы цвета черного, искренней глубины.

Открыв к себе последнюю, дверь вдали сокрытую, обещанным восходом заслонив закат — стаи поздних птиц кричали, разрывая сшитую ручьями рек молочных тишину.

Перемешав восходами пески иссине-черные земли неплодородной, радостью бегущей на сотни поднебесных плывущих островов, звенели жемчуга натянутые нити — прямо от конца, и к земной оси.

Огнями расхожими, шелестами полуночи, поднимался к небу — один лишь, самый теплый, серебряный родник.

Не ловя чудесные, события знаменные, ликовали сети из золота высот; спелый плод граната, преклонившись к водам, чудо настоящее, единственно подлинное, венцевало солнце полуночного дня, притеснив луны острый полумесяц.

Впереди прекрасной, тройкой непоклонной, торжественно венчалось деянием чудес.

То радости неузнанный, величия восход, заката обагренного прямое продолжение, серебряными нитями, по полотну златому.


V. Потешная звезда


Зияющими чащами, реки расходились, к небу обращая пламенные взоры. То радость была первая, открытая в смятении, потушенном в покое молочных берегов.

Утоптанными тропами, раскалывались горы, покой века хранящие; исчерпанными водами, служили небеса.

Очагом молчания написаны те строки, что межевали знания, мудрости взрастив — еще совсем неправильный, невеликий росток. Но радость их в самом первом слове — то силою прибрежных, красочных высот — отзовется истиной.

Молчанием сплетенная, ликующая повесть, отражаясь пламенем в синей длани вод — расчерчены три линии: от востока к сердцу, на запад и на крайний, самый крайний север. Пологими путями рассказанные буквицы направляли путника одной из трех дорог.

Но радостью огней, горящих в поднебесной глади, стяжали росчерками звезд — млечные пути.

Вперед ко всем высотам, спеша и спотыкаясь, мчались сердца всполохи, тая одну надежду, единую для всех восходом заряженных светлячков. Но только там, где двое — по-своему горящих, разного молчания, отражаясь в пламени друг другу — огней земные покрова будут списаны в одно на скрижалях горних, мира совершенного — только тогда пути земные станут обличены одним неусыпаемым пламенем, совершая переход от жизни к истине.

Звенящими дорогами, кружась, блестело солнце. Но звездной пыли россыпью шептали перекрестки запутанных тропинок — вопрошающих, идущих, ищущих и ненаходящих: нет лучшей песни на земле, чем песни мира горнего. Звучать более истинно, более подобно — созвучию дня и ночи, какое только может быть в совершенном свете — безвидного огня.

В слепящем веке пламенных, искрящихся ветров, дороги расходились на тысячи взмахом образованных чудес. Опрокинув небесные полотна, сходящие по шлейфу звездчатых поклонов, стремлением до солнца, возрастали горящие сердца.

Радостью морей, реками наполненных, возвращали земные дороги, путями долгими и расхожими, поспевшие зерен плоды — миру горнему, миру совершенному.

Не зная другой радости, таились в небесах окрашенные в белый; цвет молочных рек — пути земли нехоженные, ведущие особым мотивом, но точно от истинных огней — к сердцу одному, воспетому истиной самой.

Но чтобы стать кому-то крепкою землею, радостью совершенной, скрепив два сердца пламенем, не обжигая их — временем милосердным протянувши нити к падающим звездами ночному покрову — ухватившись за край, стряхнувши острый полумесяц, вышив нитью тонкой, лилового зарева от заката к солнцу — скатав в тугой кулак полученную картину, умыв ее огнем собственного сердца — и распустив по горним хребтам, украшая покровом совершенства лик.

По бронзовым дорожкам неслись ряды ступеней — то лествицей основы слагались на земле. И не было и случая, в котором бы на верность проверяя сердце, совершенству уступало время, но впереди потока истории, стремящейся в извне, миром сверхвозможным течению историй переходящих рек — всегда одна искрилась потешная звезда.

На полотне коротком, миром созиданного, она озаряла совершенства лик; и не было у света ни одного признания, чтобы возвести к нему упавший взгляд.

Росчерком полотен, огня свистело пламя, и неусыпаемый опалял потешную, рассыпая жемчуга нитей редкий град — к само земной оси, пересеча сечение ее, золотом сплетенным через времена историй, говорящих только одну правду — знамением своим.

То было — свечение меж дня и ночи покровов, полотнами из стали разделяя небеса; на реками исшитом мире земных высот — потешная была звездою путеводной.

Полет без высоты, от сердца спелым плодом, пролагал для лествицы к миру горнему — узкие пути, скрепленные одним только потешной светом.

То радости всех радостей, впереди лежащие, чудом озаряемые — созвучные дороги истоптанных небес.


VI. Вечно чистый жемчуг


Радостью семи, ручьями окаймленных рек, звучали низкие, тяжелые, налитые багрянцем небеса; но к самому истоку первого родника — устремлялись звезды, избежать желавшие света близ луны острого полумесяца.

То радостью торжественной, плодом граната спелым, дорожки неисступленных, опрокинутых путей — сплетались лабиринтом.

Тремя необожженными, звучащими ветрами, с севера на юг орошающих зияющие бездны земного покрова: то звенели буквицей все строки опрокинутых рассказов — историй, в море канувших, дождем из мира горнего, жемчужиной от солнца — наполняясь пламени неусыпаемого истоками внутри.

Возвращением томленным, птицею далекой — обращались недра в прозрачной, невесомый шлейф, из света сотканный на воле к произволению; обрушая пламя, обратив восход в багряную дугу на полотне чудес.

Вьюгой непреклонной, стелились белыми снегами по застывшим рекам — огни из сердца гордого, песнью ликования ведущие восток.

Зарею нераспевной, надвигались ветры, призывая плод зимы неутихаемой — соспеть.

Но в чем его зерно — не знающего пламени, огонь неусыпаемый не слышащего внутри?
Тяжелой ветвью первого слова на белом полотне — плод наливался синим, пурпурным отливая; птицей неперелетной, земля звучала нараспев, сметая в тысячи кружев — восхода ожидание.

Но самой первой, темной, непроглядной речкой, пробившейся сквозь толщу застывших у краев — небесных неиссякаемых огней — врывалась в недра вьюги звезда, радость несущая, делящая отданием доверия — весь свет.

Тот, кому впервые открылся тот восход — застывшими волнами времен спешащих рек — не чаявший увидеть, услышав треск полотен, связующих миры — от сердца своего, посреди зимы, растил ведущий к горним высотам — совершенный свет.

Сердцем, не узнавшим метелей песнь далекую, взращивая плод пурпурного отлива — зерном его отдавши свой негасимый жемчуг доверия к беззвучной, летящей тишине.
Где не было зерна, данного из недр — там к истине истокам протянулась песнь воли к восхождению; то вечно чистый жемчуг, на небесах звенящий нитями тончайшими — в горних высотах.

Его нетленное сияние — вперед стрелой летящее — круг описавши, золотым сечением оси земных полотен, скрепляемых в покров золотыми нитями — радостью небес, огонь неусыпаемый ведущей к лествице; вечно чистый жемчуг, наградой непрочтенною — посреди зимы взрастивши сочный плод, реками раскинувший могущество свое.
То был мотив далекого, всполохом озаренного, радостью всех радостей — неизбежного блаженства.

Одаренный им, уже не мог избегнуть полноты всей радости, озвученной с небес градом, разошедшимся покровом по земле.


VII. Трепетом земли


Качелями высокими, летели покрова, с землею повязанные одним огненным всполохом; то радостью беззвучной небеса обрушились.

Обрушились, постигнув высоты горние, услышав песнь совершенную света безвидного.
То радости воспетой кружили птицы дальние; разверзая память, историй буквицы слагали невенчаный мотив.

Острою сорокою, отражались скалы в неба водной глади — встречая на рассвете всполохи огней.

То — впередиидущих, мотив беззвучья ровный, извлекая пламенем, звезды возносил к верхам. Любовью называясь, облекал восход багряным и всесильным, гранатовым пером.

Впередиидущих волей, свергались небеса — чтобы реке молочной придать живой мотив; и песнью закаленной, тройкой нисходящей — солнце занимало место среди морей.

Свет к свету, верой от веры — прокладывался путь; сердце от сердца билось, сплетая тканью веры — полотна родников.

Взлетающей неперелетной, звезды рассыпались мотивами к созвучию дальних берегов. Золотом облещеный, самой первой радостью звеня миру в ответ — закаты расходились мыслью безвидной — от воли к всепрощению. Таким восток казался: не начатой звездою, обрушенными градами, стоящею рекой — по слову первого, пути непройденного, дорог неузнанных, осыпанных дней.

Ночью не раскинутой, прогибались ветви запрятанных пустот земного покрова; то силой неисполненной, звучала золотой поры путеводящая звезда; возвышаясь гордо над тихою обителью — прибежищем героев служившая с конца прекраснейшей истории — к началам городов больших дорог.

Желтыми мостовыми, проложенными между двух избранных путей — звучали восходящие к небесам опущенным — радости щедрот, испетые огнями неусыпаемого пламени.
Веретеном прощенным, не склоненным к мудрости, буквицей тугой история скреплялась — но не в земном покрове, а в мире горнем, совершенной удалью созвучия стелящей небеса.

Радости прощенной, стремились пики горные к истокам родниковым, звенящим прежде звезд свершенного признанья.

Открытым знанием, торжествовала истина; радостью прощенной, скрепляя узами, верою оплавленными — сердце восторгалось солнцу не упавшему в милости своей.
Вперед реки бежащая, роса жемчужно-облаченная, утешая радости беззвучное молчание — устремляла стали молочной острие к вершинам берегов.

Землей, песком укутанной, расшитой перламутром — радостью жемчужины золотой, прощенной светом безвидным; внутрь оси вверяя гранатовые гроздьи, солнце опускалось радостью небес, сцепленных покровом — звучащей сталью ночи.

То было первое сердцу произволение — вверяющее пламя неусыпаемое пескам иссиним, тем неплодородным, что покрывают пепел, тлеющий за горний, благословенный мир.

Радостью прочтенной буквицей, глубоким шрифтом оставляя на линиях следы — звенели родниковые ручьи к семи истокам, заглушая трепет земли неподвратимой — ручьями встретить острую кромку полумесяца, сплетя узор почтения столь холодной спутницы историй нерассказанных — луны.

То звучала памятью серебряной — тишина лествицы, к высотам обращенной; то было преткновение в лучший, горний мир.

То радостью опознанное ликование.


Слово третье. Огонь неусыпаемый


I

Молящимся истоком твердили жернова — оси непредначертанной историй покровов, высотами проложенной — от самих вершков до крайнего порога; так борьба двух непрохоженных путей извивалась песнью, зашедшейся с небес.
О чем гласят ступени неузнанных узлов — на покрове завязанных — образом расписанным в летописном своде? О чем стекают тени, с расчертанных материей, изображая вызов — основам самым — лет, сменяемых порою, единожды рассказанной в небесном покрове?
Но радостью дозволенной, огонь плодоносящий — принимает светом зарницы всполохи. Так, первой самой буквицей имени героев, которыми ступали — вечности обрывы, чудесные сады расхожих младших дней.
Так, узнавая удалью, дней старших преткновение таилось взорами — гаснущих в величии, звезд пламени хранящих — заповедью безвечной — давно сходящий свет.
То, словом отражения — звучала, извиваясь — гордости лоза — плодов перетекущих, в спелом пурпурном цвете — зерна обращая в острые вершки несказанных историй.
Но, заповедью первой — молчание хранилось, дней старших созидая спелые ручьи — раскидистых историй, в вечность упирая спелые родники.
Спелыми родниками — расходилось время — в беззвучном преткновении к первым из полотен, связью составляющих беззвездчатый покров.
Но, оросив огнями, небеса горели радостью вторжения лучшего из миров.
Узорами победными сверкали рукава — солнца восходящего, к востоку обращенного.
Так, времени последнего — догорали звуки — борясь за свою волю — с непокорным сердцем.
То пламени — неистово вспыхнули основы — дабы к неусыпаемой, безвечной песни радости, привести созвучие двух живых историй; к основам от концов.


II

Спелой тишиною рассказывало время о борьбе непройденных, двух путей окрайних; так, птицею высокой — вершины гор холодных — орошались пылью звездных островов.
Так, заводясь часами, стрелки уходили в бездну неисправленных, исхоженных путей.
То — первого желания было волей светлою: памятью нескованный поднять высокий взор.
Но, разом оглянувшись, неправильным звучанием — доносилась песнь расторженных веков.
Так, всполохом догорая, стены обрушались — вековые стены, из стали и гранита — разрывая сети гранатовой лозы.
То — радости начало, скрепляющее сердце; то — исступление золотом поверженных сетей — но золотом не стали, а недр поднебесных; то расходились годы, минутами искрясь.
Весной непокоренной
Весной непокоренной — расходился пламени нетлеющий очаг; он молчал — по истины прочтенных старших дней.
Обратными путями — не вопрошая веры — тропы непройденные замыкали круг.
То — радости признания — исчерпанные реки — наполняли вспять холодные ручьи; но сердцем согревая — сталью окаленные родники из недр вопрошающих глубин — радости признания восходило солнце.
Клинком, разящим пламя, воды непокорные — стремились горизонта связать узоры; бликами надежды, свободною рекою — отражали двух несказанных материй — безвечную борьбу.
Впередиликующие тайны — влекли с собою звезд неверное молчание; так, золотым венцом скрижали сердца — возвращали покровов концы — к положенным началам.
Весной непокоренной — уходили тени зимы — соспевшей вьюгой, застывшей звездою темною — на небесах.
Рассказанной порою
Рассказанной порою, росчерком пера, опустошив чернила — диск солнечной пыли — отражал восхода багряные покровы; то было словом первым, рассказанным — неузнанным, сомкнутым лицом.
Вперед всегдаспешащих — птиц сереброкрылых — разверзались омута тяжелые мосты; но, раз наступив на кромки желтой камень — ни разу не вернуться в момент нечаянный.
Предрекая вечности безвидное падение — доставая звездных тканей самые края — забытое молчание — силой возродится непровозглашенной; неровных покровов сияние неслышное — песнью обернется в радости верхов.
Верхов земных щедрот, мира неподобного — буквицей слепящей дальним маяком — сердце обожженное, закалится сталью; то — первое свершение рассказанной порою — к покинутой земле.
Открыв впередрасписанным, перечнем высоким — стихов неприложимых поверженный узор — сетью предпочтенной серебряных зеркал — неперелетная вершила свой призыв.
Рассказанная роскошь, щедротами прощенная — искажала карту покинутых небес.
Именем трепещущим взоры опуская, отступали ночи следы, что словно тени — забирали образ, представляя облик в цвете миражей.
Радостью рассказанной, пора звучала нитями — тончайших жемчугов.
Зарей, давно молчащей
Зарей, давно молчащей, уступало время — сети городов желтых мостовых; жизнь вдыхая силою поверженных ветров.
Так — нитями жемчужными, изящно вышитыми рукавами солнца — на вершине славы — блестело и таило время — чудеса.
Первым самым чудом, неназванной мечтою — серебрились волны ручьем разлитых рек.
То было — исступление — молчащее золою давно опавших листьев — гранатовых дерев.
Открытой радостью предвосхищалась — дверь в лучший, превзойденный, межеванный мир.
Незнающая сказок, прочтенная с небес — временем извечным проложена дорога — к вершине всех высот земного покрова.
Трепетом молчания, не рассказав историй — выходом с последней, ступени ограненной — встречал ветер широкий — солнца павший диск в иссинюю пустыню.
Но, орошая чащу стенающих грез, прекрасным иллюзиям уступая — лишь блеском жемчужных нитей — их сотни огней, небесами низкими — зажигали светом обращенных дней — диск луны, в падении — оставлял полет — лишенным пустоты.
Лишенным пустоты, вопрошая плод созревший — зерна истины — как бы не обернуться у порога тихого, поклонами высокими, изменив мотив!
Но, рассказав про видимость, среди туманных пиков — герой, прошедший поступью невозвратных неба образов — герою, лишь ступившему на сеть переплетений желтой мостовой — обрушит своей удалью, несчетные огни светил, граненых смелостью, стремлением — дойти.


III

Летописью обращенной, загораясь свечением, птицею высокой, пламя возгоралось — росчерком пера.
Опаленной златокрылой, незнающей восходов, тишина лежала, тайнами бликуя при солнечном луче — сталью он врезался в забытые узоры, разрывая сердца тоскующий порыв.
Дорогою, стремящей пики горных скал, в омуты — поклонами отсвечивали пену на волнах века непокорного.
Сомнения мотивов обрывала струны — неперелетная, высоких темных рек; сердцем возрожденным — огня метали искры — пламени неусыпаемого очага.
Рассказ высот, хранящих темное покрова — расшитыми серебряными нитями полотно; ложились его строки на близлежащий свод, сомкнутый внутри прощения скрижалью.
Но чистыми волнами, шуршащими под кровом лодки неустанной — радостью безмолвного свода — новоосновных буквиц — звучал восход пурпурный, межевавший море испытанных надежд.
Радостью принявши, испытуя время — росписью узоров жемчуга сетей — неплодоносящей песков иссиних, принося дары прочтенных младших дней.
Не зная слова второго, испытанного гордостью, от первого листа расчерченных щедрот — снимая блага необращенные, гроздьями плодов с гранатовой лозы.
Однако, только присказкой — все то, чем не покажется — пылью звездной на полотне из мрачных, скользящих вверх кружев — тем, чем не покажется, тем же и останется — в памяти с небес — разостланных коврами беззвучных, поклонами доставшими до горних высот — золотых колос.
Не трелью превзойденной, но радостью пропащей — замирало сердце, закрывшись от потока неузнанных лиц; ни с кем не говорящих, а слепо молчащих — поздних самых дней, ушедших за края земного покрова.


IV

Знамением расхожим, радости смотрящего — диску не упавшего — свет дней непрочитанных, тени обращал пылью звезд окрайних, мрачных островов.
Незнающая времени — края богатых жемчугом — огней пурпурных миражей — раздувала искренность наполненных сосудов — пламя непокорное, в очаге своем шуршащее познанием, младшим дням пристанищем; героям вопрошающим — истины безвидный, совершенный свет.
Незнакомой тенью, историй нерассказанных конечной буквицей — всполох неисступленной, радости небереженной — не щадя границы полотна сердечных, непройденных путей — разрывал на тысячи серебряных огней — сети золотые, раскинутые прелестью миновавших рек — истоков плодовых лозы гранатовой.
Не зная восклицания, обсудив пороги необитых лестниц к глубинным покровам — вечно чистых жемчугом — герой без тени радости, ступал на сеть извилистых желтых мостовых — знанием прощенных — человеческим лицом.
Первой нисходящей, звездою непоклонной — улыбалось времени слепое острие; так, млечными путями, несло вперед рассказанных, ликом обретенных старших дней — дни еще не знавшие, узоры постижимые — истины, пленящей тысячью огней — серебряных полотен; что, неба составляя — просторы обозримые — венчали мира горнего беззвучный, совершенный свет.


V

Росписью морозных нитей — золотого, влекущего покрова — в дальних, пройденных истоками, завещанных начал; но радостью просящей, не теряя веры — солнце ограничив серебряным венцом — рек молочных устья, прочитанной историей — вели к самым основам кольцевой оси земного покрова.
Обналичив тенью, к востоку поспешащей — краем от края связавши — радости всех радостей — ночи безвидных и звучащих, огней неусыпаемого пламени — узоров неземных.
То, непрочтенной поступью — возводились грады — настороженных, молчащих, необличенных трепетом — желтых мостовых.
Не смутив пороги, рассказав о первой радости — ночей, день воспринявших — не стяжая крепостью, скрижалей живого сердца — первым из героев расступались тропы.
Тропы неизвечных, снегом опорошенных, воздетых временами младших дней — слагались в пламя — очагом надежды, верой неусыпаемой.
Так, непрочтенной поступью, таились эхом прежнего, века уступившего — стремились, к мира горнего — высотам безмолвным — дни; от начала — песнью, раскинутой вовне — звучащие — на столь многими исхоженной — бережной земле.
Начала воздающие
Смирением оброщенным, покрытое молчание — началом воздающим, не знающим прикрас — опускались солнц серебряные диски.
То радости прощенной, стелились небеса.
Началам воздающим, скрижалей сердца крепость — удерживала вьюги порыв спелых щедрот; досадою опустошенных, градов завывали ветры несвободные; обрушенных небес дожди не шли — в серебряный не возвратясь исток.
То — первым пламенем — начала воздающего; то — радостью поклонной венчались небеса.
Впередиидущих — светом кромешным догоняя — время расходилось — неузнанной, с небесной пурпурной глади — радостью огней — поверженной досады, щедро обрамляя — узорами расхоженными — непоклонный свет.
Листьями, опавшими золотой трухою — концы сводя к истокам — пески иссине-черной неплодоносящей — занимали бисером во мраке — образа времен, давно сердце оставивших, в огне неусыпаемом — без устали сгорев.


VI

Градом необлещенным, скатывались реки, ручьями разливаясь в море черное; так, водами историй, поглощенных пламенем, искрами бросаясь — во мрак небесных швов меж двух полотен, сказанных в сердце возрожденном — историей одной.
Лететь впередиидущим, завязывая всполохом — грани небес опущенных — к пологу земной песни, невзрощенных плевел.
То, тихо озаряясь, трепетом, звенящим в темноте — одной серебряной жемчужиной — полумесяц гордый, расчищал дорогу — среди путей, испытанных удалью своей.
За ним, впередспешащим, травы непоклонные — новыми рядами, землю расстилали, обращая острые стали клинков — к безмолвному, медовому, просящему — месяцу огней.
Не обращенным временем, закрыв озер — ключи, шуршащие безмолвными водами родниковыми — береженным пламенем тайну закаляя — огонь неусыпаемый — вслед, градом необлещенным, возводил востока пурпурные края.


VII

Вышними законами, обрамляя времени — широкие края — стуком непреложным, обернувши своды — историй, нерассказанных миражами дней — сила, неподвластная, белым широким знаменем — по ветру воплощая — солнечных огней поверженные блики — взлетела неперелетной, птицей — непокоренных дней.
Обернув востоком, багряные холмы — далеких полотна ночного островов — беззвездные истории, пиками стремящие, волю — к памяти своей — жемчуга сетей, распускали узы.
Дрожащей нитью памяти, протянутой насквозь живого сердца — обрушенных времен, несказанных историй — прощенного огня — лик первого героя взывал к холмов высоких, небесных остриев.
То было — преткновением расписанное — око заката невесомого, розовых тонов. Его безмолвной тенью, ночи не просящий — солнца диск высокий — уронял огни серебряных сетей — расхожего покрова.
За ним кружились птицами, кричащими в беззвездной — то в права вступали — миражи тишайших, песков иссине-черных — неплодоносящей, незнающей воли.


VIII

Горизонтом непологим, временем прочтенным — розовых восходов, обращенных к недрам опрокинутых высот — лик превосходящей, светом путеводным, песнью пурпурных, полотен дней — прочтенных радостью иссушенных морей — звезда зари спускалась, рассыпая шелест — чуда — неисшитого жемчуга покровом.
Ответом — плод лозы гранатовой — налитый соком, преклоняясь к самой земле исхоженной — памяти упреки распуская в листьях — старой, неизученной, непройденной истории — претыкаясь с гранями непревосходимых дней — нависал над тенью, им же оставляемой — на тропе подгорней, незнающей героев неровной поступи.
Но, тихою листвою, оставленным потоком от золотой поры — оставленных щедрот — иссыхали гордости несчитанные страхи; так, оставляет сердцу — живой безвидный свет — горизонтом непологим, скрывающим окраин — острые верхи — борьба двух несплетенных полотен из беззвездной, прежде чем свободной — мерцающей иссиними песками неплодоносящей — несомкнутой ночи.


IX

Радостью поющий — не взирая на гаснущего солнца стремящийся поток — лучами расходящийся у пик горних высот — герои исходили путей непройденных желтые мостовые — чтобы достать огня — не всполоха — неусыпаемое пламя.
Тем было — высокой радостью — буквиц первых историй — созвучие безвидное, небес опережающее рукава — к истоку золотых беззвездчатых сечений.
Ладьей — несогласованной с ветра направлением — пересекали водами, огни высот серебряных — золотой покров.
Не рассказав о памяти, покинувшей усталого, путника далекого, жемчугом прошитого пути — насмешкой солнца, бывшего — звездою невысокою — расчеркнутое время — стяжало берега несбывшихся надежд.
Несбывшихся по удали — дороги непрочтенной — тропами высокими ведущими с небес — огонь неусыпаемый, сталью превзойденной — к основам поднимающий златое острие; плодом лозы гранатовой — времени нестяжание — обращалось россыпью беззвездной тишины.


X

Рассказами предвестника, звездою обоженною — время извлекало мира горнего вершки; так, отражая верою, мчалась тройка дальняя, гривой непоклонной рассыпая пыли звездной миражи.
Радости от радостей, возвещая белою — песнью высокою — тени опаляли хвостами пламени — сердце еще живое, но не обагренное.
Открытым родником, переобращенным почестью единственной — дальним очагам — журчали реки стали, берегов молочных — утаенных буквиц первых имен — героев невоспетых.
Искрами метающий — в самые озера поздних ледников края высокие — света неподобные всполохи — клинок из стали, и кружев узора — непройденных троп желтого покрова.
Героям исхоженным, вверх воздающий радость — молчавших, сводов от конца — началами вещали долгие пороги — невознагражденных, нетленных путей.


XI

Радостью узнанных высот — горних покровов облещенных полей, касавшихся щедротами дней глубины — рассекались чащи гордостью посеянных, платиной исшитых — высохших дерев.
Птицей непокорной пламя раздувая — крылся белым снегом обещанный восход. Без устали — в поклонах — озвучивая гимны беззвездных покровов исчерпанных ночей — межевались в лицах — далекие частоты — несказанных мгновений радости своей.
Пламенем бегущим, журча — бежало время, не переставая полотно делить — обреченных памятью, поделенных с востока — зарей укрытых поздних, несказанных дней.
Пересекая пламя, серпом молочно-рыжим — небосвод — усмешкой новых битв — встречал положенные саги; то было невечерним — блеском тысячи холодных, преданных забвению — сторожевых огней.
Непомнящий востока, беспечно ошибаясь, сводя края земные, на лествицу ступал; ступал, не обращаясь — к узорам непрочтенным — без устали — живому сердцу приказуя — песнью молчать.


XI
Радостью высокой, распознанной высоким — светом золотым — полотна слез беззвучных, рассекали неба — расхожий перламутровый, неокаймленный горечью — покров.
Полотна снов расхожих, неузнанных столетий — жемчуга тончайшие нити расходились, миражей спуская — необращенный пламенем покров — обращаясь росчерком дней неоглашенных, поднимали лик — без следа от теней несущих — слепых, непокоренных разумом огней.
Чтущему лишь первые истоки непоклонных — вод необращаемых истоков, меж огней чистого серебра — не увидеть месяца медового сечение, к солнечному диску — острие стремящего.
То — первой радости отвеченное пламя — за которым сумрачным, узором нисходящим — восходил вершинами багряными восток.
Так, часом наступающим — время обращая — сердцу несущей радости — свергались небеса.
Колесом двенадцати — спиц обоюдоострых — вращалось покрова земного — звучащее кольцо. Первому герою — неотвеченным — злым мотивом — скреплялось полотно.


XII. Молчанием высоким


Молчанием высоким, трелью непреложной — расходилось счастье в тысячу вершков горней высоты.
Так, листьями иссохшими, золой, ветром шуршащей — время расставляло сети серебра — гранатовым плодам лозы необращенной.
Летящей жесткокрылой — небо угасало, зарницей невечерней обрамляя — тучные горизонта реки — иссинего покрова.
Неплодоносящей разливались реки; впередиидущий, соскользил звездой молчаливой — свет безоблачной луны, молочными холмами возводя восход.
Молчаливым трепетом, шороха молчание — в сети выпрядая — к истине самой — время замирало горными верхами, снежными вершинами — пики заостряя, прямо в небеса.
Незнающие памяти, тени непреложные — завершали повести, молчащие шага; за высоким днем, перемежеваясь, утра венец неровный — вступал на покрова беззвездного, расписанного буквицами — полотна.


XIII. Ласточкой безвестной


Треском расходимым — небо орошалось, градами — чудес непознанных — щедрот.
Ласточкой небесной, безвестной повестью — расширялись землями облеченными — снов реальных поступи — в сердце живом, исполненном радости созвучия.
Радостью созвучия — исступлялись гордости острые края, крыльями широкими заходилась воля, непрочитанной рекой — потока непоклонного.
Полем межеванной, скошенной покрова — радостью, ведущей к первым из чудес — разума чертоги, отворяли двери — горним, неиспытанным ветрам.
Вечности пороги обитаемые — кружась лихим покровом, опаляли времени углы страниц — сводов летописных, благовествующих.
Не зная иных правил, фонарем дрожащего, света колыбелей — предначертанных дней — герой непредназначенных, путей жемчужных нитей — сетей молчаливых, дрожащих искрою своей — руки воздевая, к небу, совершившему — радость, непоклонную — чистотой своей — шептал путей непройденных, забытые законы.


XIV. Рассказом непредельным


Спешившись с небес, омутом, разлитым — горячими слезами — закрытым альманахом тысячи очей — расстилались рек, дороги неискомые; пламенем прощенным, трепетали розовым — небес покрова.
Изрезанным от звездной, пыли искр острых, полотном земного, долгого пути — очищая полные злата рудники — ветра сети звонкие, внутрь живого сердца — пеплом золотой, поры неразглашенной — пропускали крытые серебром огни.
Рассказом непредельным, пламя заходилось — памятью искрометной, испытанных лучей — солнечного диска, развенчанного — дома белокаменного — артефакта света, не оставляющего — на пороге дальнем — опознанных теней.
Памятью непознанной, не знающей высоты — рассекалось пламя — предвестника беззвездчатых, стелящихся ночей.


XV. Прелести ушедшей


Пламя веков оставленных — молочною рекою — ограждали пламени широкие мосты; то прелести ушедшей воззывали тени.
Гневом зарожденные, плоды иссине-черные — скрепив звездой упавшей, небесные края — берегли единственный — огонь неприкасаемый, которого ручьями заходилась песнь; беззвучной, темной ночью — ликам любопытным — она всегда искрилась — на света полотне — сетей жемчужный. Ее покров высокий, услышать мог — лишь только — единственный прозрачный, живого сердца человек.
Звездою оставляя — мир узнанных собою — переплетались тени, сходившие с окраин земного лабиринта — в песков иссине-черных, неплодородную.
Памятью просивших, дней неочелованных — морозную тропу — обжигали ветры, пламени неусыпного — искры доносящие, от самих небес.
Так, сталью обогнувши, корабль невысоких, неназванных огней — стремился ко границе, стяжающего света — ввергая непрощенных, исчерпанных ночей — потоки золотые — в основы старших дней, надеждою зовущих.


XVI. Необращенной повестью


Необращенной повестью, тропой неисхожденной — времени пороги, звали очаги — пламени погасших, неузнанных, высоких — желтых мостовых.
Истерзанным, глубоким, непреходящим эхом — присказки, исполненной в тщедушьи дней — гранатовые лозы утешали время — замыслом высоким, бликом горизонта — серебряных огней.
Уклончивою песнью — радостью стяжавших, сталью одетых лиц — обращенной ночью, пламенем восставши — к истерзанному миру золотых страниц — стремящаяся птица, оси неперелетной, к узорам воли — пламенем впередиидущих — падала холодной, жестокой тенью — ниц.
Радости ликование, горечью связавшее — лица непоклонных, покинутых людей — обращалось нитью жемчужных зерен, захватывая пламени — тысячи серебряных, низложенных всполохов; так, скрепляя времени — обрушенный полет — замыкались сети — исступленных зарею, поверженных ручьев.


XVIII

Непредвестной радостью, пламени ушедших, истерзанных огней — трепетом пропащих, яростью поверженных — золотой поры, неузнанных речей — солнца венец серебряный — утешал историй, несказанные своды.
Расшитым кружевом — жемчуга остывших, в недрах черных вод — затаенных зерен, золой упрятанных — полотен — внутрь оснований мира острия — пирующим известий — слова восхваленного, опускались скалы, ровня покрова земли неиссякаемой.
Так, воспевали долины — непризнанного утешения — страх, сердце оцепивший, к первому порогу — склоняющий поклоны сокровенных дней.
Неузнанным востоком, розовым восходом — небесных равнин, уподобляя свет — блику неистощимых, невенчанных грез — беззвездная стремилась восклицать — об истине, прощенных радостью горнею; но земной покров, в тот час уподобляясь — песков иссине-черных, неплодоносящей — полотнами из ночи несказанных огней — обращался в золото, что неиссякаемой бедой накрывало город — желтых мостовых, поверженных речей.


XIX

Целиной разлитой, обращенным всполохом — пламени отчаянных, венчанных огней — покрова обмолвленных, горних высот созвучия — отражали неба неустанный стан.
Колодцем незапамятным, времен давно обрушенных — времени стяжала — крутая колея беззвездчатых полотен — тугие очаги.
В чем, пламени обрушенный, завет давно непознанный — раскрывал единую песнь голосов?
В чем — радость непреложная, часом несокрытая, серпами медовыми — обличенной спутницы — превзойденных дней?
Не зная иносказанной, истории повенчанной — грады исходящие серебряных сетей — открытыми истоками, время обличенное, стремилось — к предсвязующей истине полей.
Целиной разлитой, неба окормленные — птицы неперелетные, горизонтом пламенным пересекали — грани умолчанных ночей.


XX

Обрушенной беззвездною, скрытою за правдою — искрами далеких, безвидных маяков — устремлялось образом — истины несказанной — сердца вопрошание — сквозь золото жемчуга сетей.
Не зная иной повести, рассказанной бедою — неперелетной, птицей дней неуслышанных — расчерченной началами, прозрачною рекою — облачались памяти далекие края.
Межеванным — гордостью — земным путем, неузнанным — разрешенной буквицей первого из слогов — покровом земли оставленной, далекою рекою — ввысь стремились ветви гранатовой лозы.
Открытым, полным памяти, омутом зарницы — раскрывалось первое доверие, к разрушенным — звездою обреченным — желтым мостовым.
Неистовой мечтою, озвученной — волнующим зарево небес — огнем неусыпаемым — стелилось шлейфа дальнего, пик горных, полотно.
Но верою исступленной — беззвучием хранившей — истины совершенный, неосвещенный лик — сердце возрожденное, в пламени звучащее — рассказанной порою — клало мостовых желтые пороги; дабы путем испытанным, героем непрославленным — солнца венец серебряный — низложить до тихого, пурпурного горизонта.
Так, волею обрушенной — беззвездною покровом — память незабвенная, непокорным всполохом — разбивалось тысячью обрушенных огней.


XXI

Памятью распетой, горою преклоненной — возвещали дюны испытанных песков — о радости, оказанной — волю воспринявшим — сердцем, опустошенным горечью черных жемчугов; то замирало небо тысячью созвездий — гласящих тишиною опознанных речей — присказку высокой, повестью нареченной — истории, нареченной — восхождением обращенных дней.
Озер неиссушимых, вылетала птица — ветров неперелетных, предосудимых горестью — начертанных концов; стальными берегами, обращаясь песнью, реки молочных вод — течение несли.
То — был неопаленный, радостью воздетой — повенчанный огонь.
Рассказами предвестника — искрящейся зарею в страницы обернувши — историю беззвездной, невоплотимых зол — пора золотая, свои сплетала сроки — сетями жемчугов гранатовых полей.
Невысказанных верой, таин непрощенных — своды незавершенных, отвергнутых огнями — возвратных повестей — не возвещая к небу — рассказов непокорных — жемчуга тончайших серебряных сетей — обрушили на сердце живое — радости пороги; их приняв однажды, возвратных нет щедрот.
Однако, восклицая, к небу обернувши — не перемежевалась, земля полотен крайних, узорчатых узлов — не предрекала повести — безвечное скончание; но, не покрыв золою, неслышно отрекаясь — от имени героя желтых мостовых — венец жестоких буквиц, бросала — к горизонту невышатых ночей.
Страницами иссушенных, буквиц непрочтенных — волнами над глубокими, забытыми — полотен черными узлами — развернулось пламени, зовущее окно.
Но первой, первой искры — безвидным преткновением — разбитые восходы — вверяли небесных покровов недремлющие ниши; так, утром восполнения, сердце возрожденное разливалось вновь — реками вечерними, молочных берегов.


XXII

Верой окаймленные — беззвучной радостью — расходились в небе пурпурных покровов — звездами бескрайних, границ неисхожденных — обреченные полета в пустоту, десницы простирали — на всполохом расчертанные дни.
Не зная буквиц сети, сложенные по злату, раскинутому небом — по горним островам — два первых, неизвенчанных — гранатовых плода лозы невозвещенной — отрывали тысячи несчитанных страниц далекой повести.
Повести, градами поверженных высот — гласящей благосотканной — ткани живых чудес.
Реками, расхожденными — неподнятой тропою — обещанные зори — нисходили к сердцу, пламенем — проложенным — по лествицы тропе.


XXIII

Прочтенною золою, пеплом песков иссиних — завязывались крепкой, безудержной рекой — звенящие стальные, берегов пологих — склоны, несложенные историей своей, надеждой искушенные.
Верой непрощенным, огням жемчужных нитей — неперелетной птицей, стремились острова — облещенных востоком, земель необвенчальных; за ними тишиною, во мраке погребенных, низложенных речей — растланных порогов — звенели острия.
Впередилежащей, рассказанной в обратном — путей беззвездных, канувших — в песках неплодоносящей — стремилось множество.


XIV

Неискренних, податливых окончанию — времен, непройденных путями — света воздохновения — заходилось пламя.
Незнакомой удалью, неистово смотрящей — в небо, опаленное безудержным огнем — горних пиков вершины, радостью свободные — упрекали время трепетом имен.
Дорогой непокорною, смелости десницей — обращались названных историй — их концы; стяжанием начала — очагов бескрайнего пурпурного покрова — русла рек — несхожих в желтой мостовой — узорами стяжали — сердца, неподвластные нитям жемчужным — буквицы серебряных огней.
Рассказами предвечными - времени расступались - склоны берегов непокоренных рек; в деснице - возводящую звездой от горизонта - гранатовую ветвь - благочествовали предвестницей - невенчанных наград.


Слово четвёртое. Памяти просящий


Вечностью доказанной, стелились перекрестки; ожиданий исступленной горечью вращались небеса.
Неперелетной птицей, пересекая пламя, мчались вьюги спелые, острые клинки лозы гранатовой; то — пришло в смятение радостью потерянной от радости высот — мгновение одно сопричащения с горними сонмами песен безвидных — совершенного созвучия.
Памяти равнины, хранящие долгий шепот, с истиной сближающий — насквозь читали пепла горы на страницах, в буквицы слагая иссине-черный блеск.
Что взошло весною, летом наливаясь спелости румянцем — то в пору золотую иссохшими полотнами земными — пустыни прибавляло несчетное холмов; так все, что возрастая — не в сердце, а помимо — не поднималось лествицей к горним высотам.
Жерлова земных холодных покровов, воскликнув, звали в недра слов несказанных, обещая реки гранатовых гроздей, налитых не то багряным, не то алым соком; но в том обмане лестном — лишь миражи пустыню согревали, а зернам не взойти на почве истоптанной, исхоженной тропе.
Впередиидущий, корабль исступленный, обрамляя памяти острые края — волнами нисходящими, от веры сердца живого, однажды обожженного неусыпаемым огнем.
В колыбели памяти жерлова теснились, своим двойным касанием — солнце заискрив; небесное светило, венцов лучей воздетое — почти к самым высотам — теснилось с острой кромкой медового серпа — сопутствующей всем неузнанным героям — ночной благовестницей, изменчивой луной.
Но радостью всех радостей, памяти просящей, светом наливаясь, безвидно таял лик — однажды обратившись к сердцу долгой памяти, не взойти по лествице, закрытой от смятенных, тревоги полных дней.
То радости минувшей — шлейфы завязавши в крепкий, тугой узел — на крайности полей оси земной покрова спустив его в бездонный, обрушенный иссине-черный омут; то — единственным кольцом на восходящем лествицей пути — завязывалось время, покорно уступая — радости всех радостей — невечерний свет.


I. Утро

Открытым очагом пламени нетленного изливались реки, таинством прощения свергая небеса; ликованием птицы, пересекшей море, взволновав зеленые воды созвучной пеной — завывали ветры, небеса обретшие.
То гроздьями гранатовыми рассыпались грады, землю межевавшие радостью горных высот, подперевших лествицу к лучшему из истинных, к истине — миров.
Шаром беспечным, солнце искрилось — заповедным пламенем неугасимого огня.
Уроняя звезды в реку близлежащую к горним высотам.
Вперед! Лететь несказанной, птицей неуслышащей — зов последних из огней, землею обращающих пеплы городов.
Росой, горящей пламенем, из всех неунывающих сотен серебряных огней — орошались неба раскинутые чащи; в них стучало сердце налившимся плодом.
Радостью молящейся переплетались звуки раскинутых полей; вперед, впередилежащих дорог стяжались сети — но не словить в них света, и, оросив багрянцем, скрепить сотни страниц лишь буквицей заглавной, не знающей чудес.
Золотом обрушенных, иссохших листьев повести, покровы укрывались, стеля жемчуга исполненные небеса.
Узнавая прописью родники беззвучных, скрепленных сердцем гордым нерушимых клятв — серп луны медовой стяжал полотна света, разрывая небо на тысячи полос; но солнцем непрощенные сети ручьев иссушенных — завершали всплески звенящих родников правды обнаруженной.
Волею свободной, тропами расхожими крыли небеса земли порывы — пламенем огня неугасимого; облекая воздуха порывы — ветром лиховым — звезда путеводящая рисовала след песков иссине-черных неплодоносящей.
Лик, сокрытый тысячью бликующих огней — перемежавших утра розовый восход скрижалью всеслепящей высоты усыпанного проблесками дня — звал впередиидущего героя первой буквицы, памяти отринувшего берега.


II. Заря


Восточным спелым пламенем — зауженное счастье, как горлышко сосуда, сложенного с небес.
Радостью просящей воздевали лики — герои неисхоженных, неузнанных путей.
Радостью молчащей, обогретой вьюгой страницами стелилась история — семи лоскутными вершками созвучными в одном сердце вопрошающем.
Узнанной загадкой, переплетая сети земных коротких дней — лик того героя не обжигало пламя, а руки его крепко держали острие.
Но тройкой непоклонной берега сужались рассказами далекими от горизонта, за которым свергались небеса; то было пламя первой, коснувшейся зари — сердца возрожденного, мира горнего плодом озаряющим — неплодную песков иссине-черных.
Возгоралось тлеющим, пики очищающим всеведущим огнем — в сосуде утомленным, на звезды не взирающим, созидая жемчуга налитый плод гранатовый.
Каплями смолы, чернилами на мраморе — возникала песнь среди высоких скал, обрушенных звездой, путеводящей временем; то было слово первое, зари предвосходящей, сплетающей в единое света полотно — дня и ночи присказки, влекущие в глубины поры — едва знакомой, с порой золотой.
Но главным пересказанным рассветом — было время, которое ступивши, обрушило с небес — радость от смирения, скрепленную всей волею сердца, обожженного огнем неусыпаемым.
Скрепляющие высотой, вершины гор холодного жемчуга сетей — где время замирало, ожидая участи — стремились, словно пики, в мир горний совершенный, музыкой созвучия несмелой — свою волю возвестив.


III. Горизонт


Чертой, за которой пламя сжигало свой же очаг — ветры боролись за песнь земных незабытых высот; каждый герой, что ступивши однажды в неузнанный путь — первый шаг совершив — стремился края горизонта составить в единое целое.
Птицей неопознанной, время превзошедшей, образует ровный золотой венец — и, скинув его в пропасть, к иссине-черным скалам, обрушенным в недра земные — первой буквицей несказанного слова!
Но, обернувши раз — жемчугу подобные солнца миражи — путник не промолвивший ни одного слова — навсегда теряет эту тишину, рассказом непроложенным сердцем изнутри.
Не зная иной повести, вперед всегда спешащий — покровами сетей серебряных мотивов — человек прозрачный, к лествице сходящей с горнего престола безмолвный устремляет лик; глаза закрыв от воли — гордость усмирив, сердцем обожженным укрепив скрижали — времени сечение прейти.
Как лозой гранатовой свешивались грозди — радостью звенящей, высот расхожих дней — пламени обращая, предавая пеплу умытый узкий путь — окружали волей к первому преткновению желтые мостовые огорченных дней.
Слезами не покинутыми, заглушая трепет, поступью беззвучной — стремилась тишина к озвученным мотивам; то было ликование ввысь над горизонтом, что, очищая искрами огня неугасимого — единственный сосуд, пригодный горней песни.
Треском огня высокого занималось небо — восклицая яростью первые шаги; шаги, которых поступью, как росчерком чернильным — знаменовалось встречною негашеной звездой — противостояние зари в свете безвидном, замыкая круг рассказанных щедрот.


IV. Зарница


Звездой, не опорошенной утренней росой — звенела серебристым пламенем в ночи — редеющая в полночи, она взывала одиноким, чистого жемчуга огнем неусыпаемым — к каждому идущему впередилежащих дней; но только не времени была то поступь верная — а волей обожженного сердца человек прокладывал дорогу к соединению с подобным ему сердцем, жемчугом пришитым нитями — к потокам веры неисчерпаемым; радостью рассказанных высот иссине-черных неплодоносящих песков.
Но всполохом единственным, рассказанным не времени сетями золотыми — звучало неба искрами испещренное полотно.
Несказанными правдами звучали грозди гранатовых плодов.
Смелостью ведомые, незнакомые со взглядом уверенной ночи — шли десятки призрачных людей — к рекам неделимым разумом одним; но самой первой радостью звучало невысокое, к небу протянувшее — море без границ.
Неисходимой гордостью, человек у самого последнего порога — уступает радости, сердце открывая сосудом неподобным знакомому мотиву — к радости любить.
Каждый раз, когда неспешащим светом раздавался шепот разорванных небес — истина казалась невозможно близкой; близкой, что, казалось — исполнялось ей сердце незавершенное молитвою своей.
Такой, высокой в небе, зарница обрамляла — венцом своих огней — небесного покрова полотно.


V. Предстояние


Затихающим своей же волей, некогда пылающим до небесного венца огнем — свет звезды путеводящей опускался в землю, как слишком тяжелый, переспевший плод гранатовой лозы.
Склонился горизонт к высоким и тенистым каменным островам, искреннего черного цвета, которым покидали опавших золотых сетей — жемчужины — свои серебряные нити.
Птицы, сложивши крылья, разбивали вечности звучащие мотивы. Так звенит отчаянно забытое из пламени неусыпаемого языков — слово первой буквицы, ведущее к обители — путей еще непройденных, несказанных дорог.
Впередиидущей радостью, сверкающим серпом луны медовой — ночью предстояния осыпался день.
Стихающим повсюду ликованием — покров стелился новый, не знающей пустот — рассказов предчитательнице, смиренных слов стяжающей основания. То — знающая именами все пики высот кричащих, миру горнему устремляющих — свою песнь скал искреннего черного цвета.
Но где найти — последним звуком предстоящую, историю рассказанных от золотой поры влекомых покровов; к которым из самой непроглядной темноты времен тянулись серебряными нитями образы покинутых, неслышимых щедрот. Но, слезно обагренные, сплетались в чудесные узоры — подгорним, дрожащим светом — в широкие рукава медового серпа.
Окрыленной птицей, лишенной одного лишь полета — в пустоту — падающей луной, сраженной горним светом, история лилась — в тысячи огней.
Млечными путями небо расшивая, радостью нетленной — звучал безвидный свет. Но горними высотами, спускались реки пламенные, орошая зерна гранатовых цветов — что спелыми плодами, цвета не то багрового, не то алого — земли стяжая ось, стремились в небеса.
Так, белыми страницами, стирая лик от пламени, опаленным сердцем — история слагалась в затихшей песни тысячи серебряных огней.
Молчанием услышанное предстояние — луны медовых образов стелившее покров — сменялось, уступая, шепотом шурша — диском из мрака полотна, исшитого кольцом из солнечных безвидных, испытанных лучей.


VI. Затмение


Неисшитой радостью перекликались звуки — не знавшие других, светом преисполненных дней — журча ручьем подзвездным, из вечности стремления — укрывая искреннего черного цвета скалы, гласящие надеждою исповедальных дней.
Средь всех, впередиидущих, пламенем, неведующим одним путем — реки, сплетаясь птицею образа прекрасного — звенели в тишине испуганных высотами небесных покровов.
Затмением, прочтением которого — в безвидной удали тишине — края земной оси, поделенной сечением, к радости великой, не знающей ни света, ни затмения, но озарявшей мрак — раскинули тяжелые гранатовые грозди.
То было сердца удалью, с неба возвращенной, радостью нисходящей жемчуга золотого — шьющей покрова.
Однако, самым светлым, подобранном из бликов кружева звучащего — был узор не имени, но соединения.
В истине одной только оно — как действенность, как более реальное, как горнего мира совершенного — наследующее сердце, огнем неусыпаемым внутрь согретое.
Но, неисчислимой, слову непокорному радости — ликующей всего мира в смятении — отворялись двери обители исступленной, выходом к прибежищу песков иссиних неплодоносящей.
То — утру незнакомое одно произволение — счастьем непредложенным, замыкало край самой земли; где ось мира сечения раздвигала сети горных хребтов упрямых — там радость от стяжания пеною бурлила — волной высокой самой морского перламутра.
Открывшее признанию — о самом первом слове — буквицей высокой давно пережитых дней — сердце опаленное не знало осторожности, рисуя по покрову небесному сетей серебряных полотен — все более высот, стремящихся вовне; то диск узорчатых колец, затмение ведущих, погасал, звеня искрами прибежища пустот.
Преодолевая несбывшиеся тропы, мчались заглушенные спящей тишиной — путеводящие дорог непройденных, у дома замирая высоких белых стен.
То были в поднебесной, сравнявшие с землею свет ее безвидный — звучащие внутри живых сердец мотивы.
То мрака непроглядного бились жернова.


VII. Мрак


Лишь одного пламени мрак поглотить не может — того, что воедино делением скрепляет сердца двоих; но тем произволением, которое, коснувшись — живого, непрозрачного — памяти не знает, времени поправ бесценнейший сосуд.
Стремлением высоким, следов не оставляя по зеркалу давно молчащих вод — ручьями разливаясь, окормлялись земли.
Тропами расхожими шуршали иссиние пески.
Свету не скрепляя, возвещая огненным пламенем покров, к земле опущенный — непроглядной темноты, всепоглощающих не звучащих звезд — темными светилами, небеса скрепляя в бесконечном полотне неузнанных миров.
Колыбелью без наград — открывалось горнему — истины молчание. Так, не знало время, которой из дорожек пройдет безвидный свет, лествицу собравши — во мраке земном, молитвою к высотам совершенным — скрепив сердце свое.
Гордости не знающи, от мрака не скрываясь, сердца благоденствие — возвещало радость переходящего времени сечение.
Бережным ветром, не зная другой правды — истину принявши, обретал восток первые черты, способные во мраке возвестить единственное торжество.
Радостью, принявшей время, не звучало больше ночи полотно; ни звездой единой не выдавая память радость возрастала — предвестницей небес.
Полет в пустоту, теперь уже лишенные, не искали света — истиной пленясь.
Но, распространяя песнь последнего мотива, ветры всколыхнулись над замершей землей. Ударяя вьюгой в темноты пустоты, воззывая к свету безвидному — в терпении скрижалей, лествицу храня от предубеждения — миру подобало себя разрушить; чтобы, лишь сердцем живым, в мир горний, совершенный, без устали — войти.


VIII. Утро


Повестью незавершенной, плод соспевший с гранатовой лозы — окунался — в омут непредлежащий — непокорных вод.
Высоты опрокинутых, исполненных ручьями раскошенных полей — дорогой неокружной петляли к восходящей лествице; так, в лоно опрокинутых, непрочтенных памятью — стремились под порогами земного горизонта — часы времен неисчисляемых, и бились, бились об уста сомкнутых столетий.
Любовью ознаменовавшие свету — небеса — взлетали птицы неперелетные, кричавшие благую весть; то было тихой радости беззвучье сострадания — исканием спросивших не замирает лик горнего мира, утро возвещавший — благовоплощенной беззвучия зарей.
Но, зная словом первым буквицу заглавную высот неповержимых — дальним горизонтом — снижалась преткновением — единства в нерассказанном молчании — заря.
Ею, предвосходящей, скрывались летописей своды; так время уступало — истине — торжество.
Звучащей быстрым росчерком черненого пера — тенью сердца гордого, каждый раз ступая на лествицы скрижаль — человек прозрачного — образа узоров дней, наперед расписанных — точкою не двигался на чистоте полей, зарею освещенных.
Впередиспешащей, тройке непокорной, вьюгою не в силах — прекратить путей — стремление к высотам горним, совершенным — твердь земная искрами возвещала истины тихое благовестие.
Несмущенной присказкой, обращалось время — не в силах избежать участи рассыпаться — золотой трухой.
Покровом некасаемым расступались полотен края стальные; так небеса встречали неизбежный, торжественный рассвет.
Но радости земные — золота полотен — узоры нерасшитые радостью тишайшей, благовествующей — лествицы ступенями к сердцу нисходящие — мира горнего созвучие живое, опаленное огнем неусыпаемым.
Времен переходящий сечения пороги — прозрачный человек, лик горний воспринявший — желтыми мостовыми прокладывал к восходу — розовый беззвездчатый покров.
—

2022