Меч до Киева доведет. Фрагмент из второй части

     — Вставай, князь! Вставай!
     Ярослав почувствовал, как затряслось его плечо – угасающее сновидение вспыхнуло из последних сил, он вскинул щит, закрываясь от неожиданно возникшего врага, – и в это же самое мгновение сон беззвучно ухнул в окончательную реальность рассветного летнего утра в его сельце Ракома. 
     — Из Новгорода скачут! — произнёс его отрок, видя, что тот открыл глаза.
     Ярослав вскочил, натянул на себя рубаху, схватил пояс и так, босиком, выскочил во двор, затем за ворота, продолжая попытки управиться с широкой шелковой лентой, которая то норовила упасть, то наотрез отказывалась согласиться на узел. По дороге, со стороны Новгорода, подлетали трое всадников, во главе с воеводой Сигурдом. 
     — Войско Владимира? — с надеждой крикнул им задрожавший князь.
     — Нет! — соскочил с коня рослый, как ель, Сигурд и зарычал. — Новгород восстал. Наших варягов побил. 
     На последнем слове его рычание стало стоном. 
     — Всех? — простонал и Ярослав.
     — Нет. Они идут сюда, пехом. Мы обогнали их. Но… не все. 
     — Рассказывайте! 
     Воевода Сигурд, гридень Покош и варяг Хелье окружили его полукругом; привлечённые шумом, сюда же сходились отроки и гридни, обитавшие здесь, в сельце. Перебивая друг друга, дополняя друг друга, на привычной для княжьего двора смеси скандинавских и словенского наречий, вестники горя рассказали о том, что произошло этой ночью.
     — Ты ж знаешь, князь, скучно им сидеть. Сами себя как-то развлекают. Ну и девок ловят, тащат к себе. 
     — Многие и сами заходили, — вставил варяг. — Нравилось им.
     — А новгородцам это не нравилось. 
     — Вы ж их мужьям и братьям ещё и морды били, — обратился гридень к варягу, который уже собирался что-то сказать. 
     — Так чего они лезли? — буркнул Сигурд. — А вчера вечером затащили к себе… мимо шли, какие-то молодые бабы. 
     — А там молодая сноха Карпа Вышатовича оказалась, — вставил снова гридень. — Ты, князь, у них на свадьбе гулял.
     — Дальше, — сухо бросил Ярослав.
     — Их на Поромон-двор и потащили, а они ж вопили. Ну тут слетелись уже новгородцы, с топорами, а потом и с мечами. А наши-то варяги многие и без щитов были.
     — Некоторые и без порток, — добавил гридень. 
     — Хватит тебе! — взвился Сигурд.
     — А не надо девок портить да баб позорить. У меня сестра родная давеча едва от них сбежала, — обозлился в ответ Покош.
     — Тихо вы, — сказал Ярослав. — Дальше. 
     — А дальше всех они побили, кто не убёг. Кто убёг, вон идут, — кивнул Сигурд на уже видимую вдалеке группу мужей, вразброд шагающую сюда. 
     — А ты сам без порток, князь, — напомнил Покош. 
     — А вы что? — обратился Ярослав к Сигурду, имея в виду, что делала в это время дружина.
     — А нас же мало было, все ж почти на учениях да на выпасах. Мы пришли к шапочному разбору, — и, отвечая на наливающийся кровью взгляд Ярослава, торопливо добавил. — Наши все целы. Не встревали мы. И новгородцы к нам не заглядывали.
     Ярослав тяжело глянул на приближающуюся толпу и вернулся в хоромы. Оттуда он вышел полностью одетым и даже причёсанным, с лихо торчащими тщательно расправленными усами. Всё это время он пытался уложить в голову только что услышанное вместе с соображениями по этому поводу; и только он, вроде, делал это, как выскакивало новое соображение, от которого он холодел, а в ушах начинало шуметь, будто голову, и правда, распирало ими во все стороны.
     Двор уже заполнился полуодетыми варягами. Видно, что выскакивали, в чём их застали. На некоторых краснеют кое-как сделанные перевязки, но таких не так уж много. С появлением князя тут же поднялся гул и галдёж; варяги требовали от него отмщения, вытирали кулаками слёзы, трясли ими, разматывали окровавленные тряпки, чтобы показать раны. Ярослав попробовал прикинуть, сколько здесь мужей. Если допустить, что тут почти все спасшиеся, ну может ещё потом кто-то доберётся или кто прячется в самом Новгороде, то выходило, что его наёмников переполовинили. А если он не ответит на их законное требование мести, то и остальные оставят его.
     Долгие века гневное желание убить обидчика, вот тут, на месте, часто останавливало ясное понимание, что у того есть братья-сыновья, которые пойдут убивать в ответ тебя самого. Ибо неча – кровная месть, легко не будет. Отрывавшиеся от семьи викинги и прочие варяги с целью создания себе подобной защиты или создавали своеобразные «семьи» из побратимов, в чью обязанность, в том числе, входило совершать кровную месть, или же князь или конунг брал на себя функции их «отца». И тогда он мстил за смерть своих «детей». 
     Ярослав ясно понимал, что если он не ответит на их требование кровавого возмездия, тогда и оставшаяся половина уйдёт от него как от не выполняющего кристально ясный договор. И с кем он тогда будет встречать идущее из Киева войско? 
     Он спустился к ним, выслушивал их, сам что-то говорил, пытаясь как-то успокоить их, если получится. Он приказал вынести им одежды и какую-то обувь, велел приготовить для них поесть. И постепенно сам наполнялся их гневом к новгородцам, распаляясь вдобавок бившейся в его крови мыслью о том, что те его лишили половины наёмников. И должны быть наказаны за самоуправство. Что они вообще себе позволяют?
     Оставив с собой несколько старших, князь велел остальных разместить где-то поблизости и там их покормить. 
     — Что делать будем? 
     Спросивший это Ярослав обвёл взглядом лица старших варягов и своего воеводы Сигурда. Они сейчас сидели в горнице, но и в полумраке помещения прекрасно видно, что выражения их лиц не обещают новгородцам ничего хорошего. 
     — Окружим Неревский конец, подожжём его, а кто попробует выскочить, тех рубать, — предложил воевода Сигурд, и рубанул ладонью воздух для ясности понимания. 
     — Неплохо, — согласился Хелье. 
     — А ещё кто что предложит? — кивнул князь.
     — Ярослав Владимирович, к тебе посол из Новгорода, — в проём двери заглянул отрок.
     — Опаньки, — удивился Ярослав. — И кто же?
     — Епископ Иоаким. 
     — Веди! 
     Вот кем-кем, а трусом Корсунянин не был. Он вошёл в горницу с грозным видом, стукнул посохом о пол и вперил прямой взгляд в глаза князя.
     — Это что же твои ироды себе позволяют? Беззаконные мужи беззаконного князя!
     Ярослав склонил голову, одновременно сделав свой взор задумчивым, пытаясь сделать вид, что слова епископа проникают в его сердце. То, что от Новгорода появился посол, означало, что они хотят с ним говорить. А, значит, можно сделать так, что они сами придут к нему. И вот тогда он сможет полностью осуществить законное возмездие самоуправцам. Всё же брать Новгород мечом и карать огнём не за дружину, а за наёмников – это чересчур. 
      — Это то, что хотят сказать мне новгородцы? — кротко спросил он.
     — Нет! Это то, что говорю тебе я, смиренный слуга господень.
     — Но мне сказали, что они отправили тебя послом. 
     — Да. Они хотят, чтобы ты убрал из города своих варягов.
     — Они, убившие моих мужей, чего-то ещё требуют от меня?
     — Они, по справедливости покаравшие насильников их жён и дочерей, имеют право это тре…
     — А, вот как! — не удержался Ярослав, но тут же постарался загасить свой порыв. — Злое дело случилось. Многим обиды причинены. И новгородцам, и моим мужам. Убитых уже не оживить, — скорбно произнёс он и печально покачал головой. — Но надо возместить обиды. Передай пославшим тебя эти мои слова. 
     — Передам.
     — Нужно нам вместе всем собраться и решить, что делать будем, — вздохнул Ярослав. — Как беду-то будем избывать.
     — Передам, — сказал епископ, ещё раз с высокомерным гневом окинул воинов, молча, каменно сидевших по лавкам, и вышел.
     Воины, проводив его взглядами, как по команде повернулись к мгновенно потерявшему задумчивость князю.
     — Соберите варягов, с оружием. Пусть ждут. И по моему знаку… — Ярослав поднял правую ладонь и резко опустил её. — По моему знаку. 
     — Ага, — сверкнул глазами Хелье. — Ага. 
     Солнце ещё не добралось до своего престола, как во двор вошли натянутые, как тетива, новгородцы. Ярослав встретил их на красном крыльце. К нему приближалось человек тридцать, в основном из уважаемых людей. Всех их он знал, в том числе и Карпа Вышатовича, свёкра пострадавшей вчера жонки. В их глазах действительно горело требование, беззаконное требование беззаконной справедливости. Ярославу не хотелось говорить с мертвецами, и он сразу дал отмашку. Из засад, со всех сторон, выскочили варяги; половину пришедших зарубили ещё безоружными, тех же, кто успел его достать, задавили числом и умением. Затем, стоя над окровавленными телами, трижды издали яростный вопль свершённой мести, потрясая такими же окровавленными мечами, и князь радостно кричал вместе с ними.
     Перезаключив заново контракт со своими наёмниками и вернув себе их силу, пусть и посечённую, Ярослав расслабился, повеселел. Впрочем, ненадолго. Вскоре вернулось тревожное ожидание вестей с юга и с царской вальяжностью снова заняло его сердце и мысли. 
     Следующей ночью его опять безжалостно разбудили. Доложили о гонце из Киева, и смурно слушавший своего отрока Ярослав не мог даже сорваться на нём, потому что же сам дал ему приказ докладывать об этом в любое время дня и ночи. 
     — Я с письмом от сестры твоей, Предславы Владимировны, — произнёс в темноте голос незнакомца, с южным выговором. 
     — Зажгите свет, — сказал Ярослав. — И примите гонца, как положено. 
     — И коня моего, — добавил голос. — Если бы не его лихость, догнали бы меня, под Киевом ещё. 
     — А что такое? Кто гнался?
     В покои внесли свет и Ярослав смог хорошенько разглядеть обладателя голоса – молодого парня, по виду больше похожего на пастуха, чем на гридня. Тот заметил удивление его видом и объяснил.
     — Мне пришлось хорошо подумать, как выехать из Киева. Святополк распорядился везде заставы и не пропускать никого из гонцов. 
     — Святополк? 
     — Да. Владимир Святославович преставился. 
     Раздался стук, затем со змеиным шипением внизу побежали огоньки по маслу, разлившемуся из светильника, который уронил стоящий рядом отрок. Втроём они быстро загасили ступнями разгорающийся пожар. Отрок побежал за новым светом, а Ярослав снова посмотрел в темноту, где по звуку дыхания должен быть гонец.
     — Тебя как зовут?
     — Полунощем. Я в охране двора княжон был. Она всё это задумала. 
     — Полунощь, а что Святополк делает в Киеве? Владимир разве его простил?
     — Нет, не простил. Как князь умер, он тут же сам занял его стол.
     Снова внесли свет. Ярослав глянул на гонца, потом на письмо – и, взглядом показав тому пока присесть на стул у стены, развернул лист небольшого пергамента. Вполголоса прочитал письмо сестры. 
     Отец умер. Святополк сидит в Киеве. Убил Бориса и послал убить Глеба. В конце предостережение, что Святополк хочет убить и его самого. 
     — Да, — подтвердил со своего места Полунощь. — Ростовский князь водил войско в поход. Войско его оставило. Вышегородский боярин Путша и его воины Талец, Елович и Ляшко убили Бориса в поле под Переяславлем. 
     Ярослав почувствовал, как рассыпается всё то, что он выстраивал последние годы – и, особенно, в последний год. Он рассчитывал выстоять против Владимира, а потом столковаться с Борисом, силой ли оружия или договора. Тому Киев, а ему самому – Новгород, Ростов, Псков, Полоцк. Неплохой кусок северной Руси, который ему бы скорее всего удалось отхватить у Бориса. Ныне же ему предстоит не старик, но зрелый воин, готовый убить всех своих соперников; того же, с кем он собирался договариваться о разделе, – нет в живых. 
     — Идите. Свет оставь, — негромко произнёс Ярослав.
     Они ушли. Он продолжал сидеть на постели, уткнувшись невидящим взором в полусгоревшую холщёвую дорожку под своими босыми ногами. 
     Ему нужно войско. Если он хочет жить, ему нужно войско. Столько серебра, чтобы добрать ещё варягов, у него нет. Обратиться к кому-то из братьев? Псковский Судислав наверняка попробует отсидеться, не встревая ни в какие разборки. Племянник, полоцкий Брячислав, в войну Владимировичей пойдёт только для того, чтобы оторвать от них обоих кус себе. Ростовская дружина, конечно, придёт на зов к нему, да и для того, чтобы отомстить за убийство Бориса. Но мало её одной. По уму, не хватит даже если собрать все три эти силы – Ростов, Полоцк, Псков – и добавить его дружину с прореженными варягами. 
     Где можно взять войско? Ярослав закашлялся нервным, рваным смехом: в Новгороде. В том самом Новгороде, куда он вчера отправил телеги с телами их лучших людей. Откинув назад голову, он захохотал. В проёме появилось и исчезло испуганное лицо отрока. Тут же затрещал, замигал огонёк в светильнике – и погас, истощённый. Вместо ночной черноты в покои уже пробрался предрассветный час, серым волком, тоскливым напоминанием о необходимости действовать, с головой увязнув в сетях из собственных ошибок.
     Как там тогда сказал Добрынич? Кого только не простишь, когда на кону возможность пограбить Киев? Столь не любимый Новгородом Киев?
     Ярослав оделся, вышел в совсем уже светлый двор, умылся из кадки. За крыльцом зевал отрок, опасавшийся пока пойти спать.
     — Гонца к Константину Добрыничу, — скомандовал ему Ярослав. — Пусть передаст: князь приветствует его и просит в гости к себе. Сейчас же.
     Обрадовавшийся своей предусмотрительности отрок метнулся исполнять. Через некоторое время Ярослав осознал, что он, задумавшись, наматывает и наматывает круги по двору – и даже хромая нога, с перепугу, что ли, перестала не то, что болеть, но и напоминать о себе. В недоумении он сел на ступеньку крыльца, но долго оставаться недвижным не смог; снова поднялся и принялся ходить. Кто-то подошёл к нему с какой-то глупостью, Ярослав рявкнул на него, тот исчез. 
     Во двор въехал Добрынич, а за ним и его боевой холоп. Спешились, не спеша двинулись к стоящему у красного крыльца Ярославу.
     — Здравствуй, князь.
     — Здравствуй, Константин Добрынич. Спасибо, что приехал.
     — Меня-то хоть на закуску рубать не будешь? — спросил не по возрасту стройный дядька, спросил без тени улыбки, и было непонятно, то ли в шутку, то ли, и правда, всерьёз. 
     — А, — отмахнулся, будто от досадливой мухи, Ярослав. — Ты завтракал?
     — Если приглашаешь, то присоединюсь. Я только за стол было сел, как от тебя приехали.
     — Тогда идём. 
     Ярослав распорядился накрыть завтрак на двоих у себя в горнице, и пока там суетились, снося блюда, они поднялись на крыльцо. 
     — Епископ вчера сам вызвался ко мне приехать?
     — Нет, его просили.
     — А тебя просили? 
     — Просили, — кивнул Добрынич, отяжелев лицом.
     — А почему тогда не взялся ко мне послом?
     — А вон потому, — махнул тот головой в сторону бурых пятен на вытоптанной земле двора. 
     — Новгородцы плачут или клянут меня? — после паузы спросил Ярослав.
     — Я с оружием приехал и с холопом, видел? Так это не от твоих отбиваться, а если бы новгородцы узнали, к кому… или от кого я еду. 
     — Понятно. Стол накрыли, добро пожаловать.
     — Так что ты от меня хочешь, — сказал гость, возя ложкой по стоящей перед ним миске. — Чтобы я тебя помирил с Новгородом?
     Ярослав подавил поднимающийся гнев.
     — Сначала я хочу новости тебе. Ночью гонец был, от сестры, Предславы, — Ярослав почувствовал – как тяжело ему будет сказать следующие два слова, как что-то у него в горле твердеет, сжимается. Он сжал-разжал кулаки, набираясь сил. — Владимир умер.
     Константин замер. Из уже приподнятой им ложки шмякнулась кашица, частью обратно в миску, а частью, перевалившись через её обод, – и на стол. 
     — И это не всё. Владимир не успел объявить Бориса наследником. В Киеве сел Святополк. И уже убил Бориса. Он спешит укрепить свою власть – гонец говорил, что ему еле удалось прорваться через выставленные заставы. 
     Из глаз двоюродного брата Владимира полились слёзы. Откинув ложку, он закрыл ладонями лицо и, сильно заикаясь, взвыл:
     — К-княж-же… к-княже м-мой…
     Тут заплакал и Ярослав, вспоминая, как отец порой улыбался ему, как ласково трепал по волосам, как одарил его Ростовом…
     — Что ты ск-казал потом? — наплакавшись, сказал Константин. — П-повтори.
     Ярослав повторил. 
     — Не вовремя ты с Новгородом закусился. Ой, не вовремя.
     — Хочу поговорить с ним, — набычился Ярослав. — Устрой мне встречу. Сегодня. 
     Тот уставился в стену, потом пожевал губами и вздохнул:
     — Устроить-то устрою. Но что ты им скажешь?
     — Скажу, — резко кивнул Ярослав. — Ты сделай только.
     — Ну, тогда пойду я.
     Константин с трудом встал из-за стола, как-то сразу постарев и огрузнув. Ярослав проводил его до ворот, и сел на крылечке ждать вестей от него. Подошёл отрок, спросил, убирать ли завтрак или князь ещё поест? Ярослав довольно долго смотрел в его лицо, пытаясь понять, что именно тот от него хочет, потом распорядился – да, убирать. 
     Вскоре вернулся холоп Константина, с известием, где и когда. Ярослав сказал Деревеню собрать десяток дружинников понадёжнее и идти с ним, а остальным быть наготове. До условленного места, на полпути между Новгородом и Ракомой, всего-то ничего быстрого бега верхом. 
     Князь с дружинниками не спеша подъехали к собирающемуся люду. Припоминая все уроки, которые давал ему Одолют, Ярослав спешился в десятке шагов от толпы; остальные всадники держались чуть поодаль, почти полукругом, в центре которого стоял князь. Его высоченный рост позволял ему и без подставки видеть поверх голов новгородцев; те, завидя его, замерли, напряглись, но не от страха перед ним и его воинами, это ясно было видно по их лицам. 
     В освобождённое впереди пространство вышли тысяцкий, трое старост и устроитель торга. Всё, теперь можно начинать.
     — Здравствуйте, люди новгородские! — зычно крикнул он во вздымающийся шум людского моря.
     — Скажи своим, чтобы они тоже спешились, — сказал тысяцкий, невысокий здоровяк в полном боевом облачении, и подкинул щит на левой руке. 
     — Я пришёл говорить с вами, — медленно проговорил Ярослав, к концу фразы приняв решение оборотиться и дать своим сигнал спешиться. 
     — Говори, — кивнул тысяцкий и опустил щит на землю; тот стоял теперь, прикрывая его ноги. Ярослав намётанным взглядом отметил вооружённых людей с таким же, сосредоточенным, выражением лица, как у тысяцкого, равномерно расставленных по переднему краю толпы. Остальные новгородцы выглядели по-разному: холодные северные волны гнева, нетерпения, прищуренной ненависти и даже широко открытого усталого удивления. Ярослав расправил плечи, в очередной раз порадовался своему высокому росту, позволяющему ему нависать над людьми, и принялся спокойно и основательно говорить, что он сожалеет о пролитой с обеих сторон крови. Негромко гудевшая это этого толпа начала распаляться криками обвинений, брани и проклятиями. Несколько раз Ярослав пытался заговорить о том, что готов заплатить виру семье каждого убитого им, но как только он расправлял плечи, чтобы это произнести, так толпа тут же начинала опять бесноваться. Тысяцкому несколько раз приходилось самому успокаивать их. 
     Во время очередной волны их крика и проклятий Ярослав устало выдохнул и в который раз заскользил взглядом по их лицам... Ему показалось, что кроме гнева и угрозы в них есть что-то ещё. Взгляд зацепился за глаза Выждана, сына убитого вчера Карпа Вышатовича. Промелькнула мысль, что они оба потеряли своих отцов – и только тут он разглядел горе во всём его облике. Ярослав понял, что всё это время Выждан не отрывал от него взгляда. В нём не было ненависти, только горе и какое-то детское удивление. 
     Сообразив, что толпа чуть притихла и можно было бы попробовать всё-таки перекричать их, что он заплатит – хорошо заплатит! – за каждого убитого, Ярослав начал было расправлять плечи, но вместо этого вдруг выдохнул и вполголоса, чувствуя, что у него, как и у Выждана сейчас, дрожат губы, проговорил:
     — Если бы я мог вернуться во вчерашний день… 
     Его вдруг обуял ужас, будто он сделал что-то непоправимое, будто люди напротив него сейчас поймут, что он не князь, а такой же человек, как и они. Потом пролетела мысль: а какая, к чёрту, разница? Ведь если ему не удастся сейчас с ними договориться, он уже и не князь, а труп или беглец на чужбине. Ярослав поднял лицо к небу; чистота белых облаков с такой сокрушающей силой ударила его по глазам, что оттуда ручьями потекли слёзы. 
     — Сегодня я бы этого не сделал, — сказал он этим облакам. 
     — Говори громче, мы не слышим! — донёсся голос. 
     Ярослав посмотрел на них устало, закрыл ладонью глаза и принялся объяснять, что готов заплатить за каждого убитого княжескую виру – сорок гривен серебром.
     — Да откуда ж ты столько серебра возьмёшь? — спросил кто-то под издевательский смех окружающих. Все прекрасно знали, что в последнее время князь стал особенно прижимист, и так не будучи мотом. 
     — Да есть откуда, — нервно засмеялся он, проведя ладонью по лицу, а потом выставил руки вперёд дарящим жестом. — В Киеве. 
     — Это как? — напрягся тысяцкий.
     — Дык, говорят же, князь Владимир умер! — донеслось из толпы, и все тут же замолчали, уставившись на Ярослава.
     — Да, — кивнул тот. — Умер великий князь. И стол его захватил воровским путём его опальный сын Святополк. Он же ещё убил наследника, Бориса. 
     Размеры новости пришибли всех. 
     — Мы вместе пойдём в Киев, выбьем вора Святополка. Я, как старший, сяду в Киеве и отменю дань в три тысячи гривен с Новгорода, — договорил, наконец, Ярослав всё то, то собирался им сказать.
     Народ снова зашумел, но теперь это был скорее деловитый шум. Кто-то соглашался с предложением, кто-то нет: тело толпы забурлило внутренними спорами, оттуда выкрикивались вопросы Ярославу, тот отвечал. Он пообещал, в том числе, что будет относиться к их ополчению так же, как к своей дружине, то есть становится для них, новгородцев, «отцом». В конце концов, когда солнце уже клонилось к закату, Новгород принял решение выставить ополчение и идти со своим князем добывать ему Киев, а себе вольность. 
     Уже по темноте добрались до Ракомы. Ярослав, сходя с коня, чуть не упал, таким обессиленным он себя чувствовал. Он припомнил, что сегодня ничего так и не ел, но мысль о еде вызывала лишь тошноту. Он ещё отдал какие-то распоряжения, а потом, шепча остальным и себе «завтра, всё – завтра», позволил отрокам снять с себя кольчугу с верхней одеждой и, пошатываясь, отправился спать. 
     Ночью резко проснулся, в страхе, что его сейчас опять разбудят и сообщат очередную беду. Но новых бед не несли, и его затащило в переживания бед уже известных, от которых удалось сбежать в забытье сна только к рассвету. 
     Утром Ярослав чувствовал себя почти нормально, особенно когда, наконец, поел. Из Ракомы вылетел гонец к Глебу, в Ростов, где тот сейчас сидел, с новостями о смерти его родного брата и с предупреждением, что Святополк захочет убить и его самого. Ярослав предлагал соединить свои силы в походе против него. Подумав, он отправил гонцов ещё и к остальным братьям, с тем же предложением объединиться против Святополка. 
     Впрочем, имея теперь на руках своих воинов, совместно дружину и варягов, а также обещанные три тысячи новгородского ополчения – три колоссальные тысячи! – он теперь и сам, без союзных братьев, представлял такую силу, которая может разбить киевское войско Святополка.