Шагрон

Шагрон сполз по стене в углу своей крошечной и прокуренной в хлам конуры. Воздуха не хватало, поэтому он просто хрипел и хватал его ртом, как вытащенная на берег рыба. Тело колотило, холодный пот лил градом, а бледная кожа так дико обтянула ребра, что на него было страшно смотреть. Он выглядел как ходячий скелет. В темных и опухших глазницах застыл животный ужас, но сильнее всего давила тоска. Накатила душная мысль, что все закончилось максимально глупо. Парень прямо кожей чувствовал приближение финала. Смерть не просто стояла рядом, она будто уселась ему на грудь и медленно выдавливала последние капли тепла.


Все начиналось с одной, на первый взгляд, безобидной дозы. Тогда, много лет назад, он сидел в том самом подвале с грязным ковром на стене. Вокруг терлись такие же, как он, потерянные, загнанные и отчаявшиеся подростки. Они делили между собой дозу, как последнюю надежду, и в тот момент вообще ничего не имело значения. Потный и грязный шприц переходил из рук в руки, сквозь чьи-то ржавые пальцы. Шагрон взял его совершенно без задней мысли, ведь он был точно таким же использованным и чужим, как и все в этой комнате.
«Просто один раз», подумал тогда Шагрон.
Но этот «раз» стал началом конца.
† † †
Теперь, сидя на своем грязном матрасе, он вспоминал тот момент с омерзением и ужасом. В голове по кругу крутилась одна и та же мысль о том, что надо было просто отказаться. Если бы он только не взял тогда этот шприц и не вонзил его в вену, все могло быть совсем иначе. Но время назад не повернуть, и эта секундная слабость из прошлого теперь добивала его в реальности.
Он сжал костлявую руку до хруста в суставах, вспоминая тошнотворное ощущение, когда ржавая игла с треском протыкала сопротивляющуюся кожу. Вместе с поршнем внутрь пошла мутная, гнилая жижа. Тогда это казалось кайфом, но на самом деле он добровольно запустил в кровь трупный яд, который годами переваривал его заживо. В тот момент сопливая эйфория смывала остатки мозгов, казалось, что весь мир лежит у его ног, а пустоту внутри заливает густым ложным теплом. Но где теперь это тепло? Оно давно сгнило, оставив после себя только ледяную, смердящую пустоту.
Шагрон хрипел, захлебываясь собственной мокротой. Каждый вдох давался с таким трудом, будто легкие изнутри засыпали битым стеклом, и эти осколки при каждом движении грудной клетки скребли и рвали плоть. Тело разлагалось заживо, превращаясь в труху, как старый, облепленный склизкими водорослями корабль, который наконец сдали на слом. ВИЧ просто выжег его до костей, превратив когда-то живого парня в ходячий мешок с гноем и забрав абсолютно все: силу, здоровье, будущее.
Во рту пересохло так, что язык намертво прилип к небу, превратившись в кусок жесткой, потрескавшейся кожи. В паре сантиметров от матраса стоял стакан с мутной водой, на поверхности которой уже образовалась сальная пленка от пыли, но Шагрон не мог даже пошевелить пальцем. Он просто лежал, уткнувшись лицом в вонючую подушку, пока в его черепе тупыми ударами отзывался каждый всплеск боли. Вены внутри как будто забились грязным солидолом. Кровь стала настолько густой и вязкой, что сердце с трудом проталкивало эту черную жижу по отмирающим сосудам, оставляя после себя лишь жгучую пустоту.
- Какого хрена я тогда сделал это? - прохрипел Шагрон, уставившись слепым взглядом в серый, покрытый плесенью потолок.
Его собственный голос показался ему чужим. Это был даже не голос, а какое-то жалкое, предсмертное бульканье, смешанное с хрипом гниющих легких.

Воспоминание о том шприце навязчиво сидело в его голове, въевшись в память намертво. Он до мельчайших подробностей помнил, как густая венозная кровь лениво выталкивалась обратно в пластиковый цилиндр, смешиваясь на ржавой игле со скопившейся там грязью. Помнил, как его приятель, ухмыляясь гнилыми зубами, тогда бросил фразу о том, что надо расслабиться, ведь от этого никто не помирает и все нормально будет.
«Нормально», Шагрон попытался усмехнуться, но эта ухмылка больше походила на судорогу калеки.
С тех пор в его жизни вообще ничего не было нормально. Болезнь жрала его тело медленно и методично, как скрытая в темноте тень, преследующая на каждом шагу. Сначала пошла легкая хвороба и странная, свинцовая усталость, от которой не спасал ни суточный сон, ни отдых. Потом поползли язвы, сочащиеся сукровицей гниющие раны на коже, которые пахли разложением. Каждое утро он просыпался и с ужасом смотрел на себя в засиженное мухами зеркало, видя в отражении уже не того Шагрона, который жил когда-то. Из мутного стекла на него пялился живой труп, полностью уничтоженный своим же собственным выбором.

Эта горячая слеза жгла кожу, напоминая о единственном человеке, который не отвернулся от него до самого конца. Мама боролась за его жизнь так, словно пыталась вытащить его из разинутой пасти дьявола. Она продала квартиру, залезла в огромные долги и раз за разом устраивала его в лучшие наркологические клиники, умоляя врачей сделать хоть что-то. Шагрон помнил ее заплаканные глаза и дрожащие руки, когда она в очередной раз навещала его в больничной палате, принося домашнюю еду, к которой он даже не прикасался. Она верила в него, когда от него отрекся весь мир, и тратила последние силы, чтобы подарить ему хотя бы призрачный шанс на спасение.
Но ее материнское сердце просто не выдержало этой бесконечной, изнуряющей войны за сына. Несколько месяцев назад после очередного телефонного звонка из клиники, где Шагрон снова сорвался и устроил дебош, ее разбил тяжелейший инсульт. Она умерла прямо в пустой прихожей, сжимая в руке телефон, так и не дождавшись скорой помощи. Шагрон убил ее собственными руками, своей зависимостью и своим эгоизмом, и эта страшная правда теперь стояла перед его глазами, выжигая остатки души.
И вот теперь круг замкнулся. Он умирал не в чистой палате и не в уютном доме, а на вонючем грязном матрасе в огромной заброшке, где ютилась целая коммуна таких же опустившихся, гниющих заживо отщепенцев. В соседних полуразрушенных комнатах без окон и дверей прямо сейчас копошились, кололись и бредили десятки обреченных парней и девчонок. Им всем было глубоко плевать на Шагрона, ведь каждый из них был занят собственным медленным самоубийством.

Шагрон закрыл глаза, и последние секунды его жизни потянулись мучительно долго. Его финальная мысль крутилась вокруг того злосчастного шприца и момента, когда он мог просто сказать нет, когда все еще могло быть иначе. Но это уже не имело никакого значения.
Внезапно ледяной воздух заброшки сгустился, и сквозь пелену гаснущего сознания Шагрон увидел, как из темноты угла к его матрасу медленно подходит мама. Она выглядела точь-в-точь как в тот день, когда ее разбил инсульт, бледная, с застывшим выражением непереносимой боли на лице и с телефоном, намертво зажатым в посиневших пальцах. Она протянула к нему руки, и Шагрон в благоговейном ужасе попытался податься навстречу, надеясь обрести хоть какое-то прощение.
Но стоило материнским ладоням коснуться его лица, как ее облик начал стремительно осыпаться гнилыми хлопьями.
Лицо мамы с треском лопнуло, обнажая под собой провалы пустых глазниц и оскал обнажившихся костей. Это была не мама. Настоящая Смерть просто прикрылась ее лицом, чтобы подобраться ближе к испуганной человеческой душе. Тварь навалилась на грудь Шагрона всей своей невыносимой свинцовой тяжестью, ломая истончившиеся ребра и перекрывая последний кислород. Шагрон забился в судорогах, пытаясь закричать, но из его горла вырвался лишь беззвучный кровавый пузырь. Смерть широко распахнула свою бездонную, смердящую гнилью пасть и с голодным хрипом всосала в себя его последний, предсмертный выдох, окончательно погружая парня в вечную и жуткую темноту.

† † †
(Все герои этой адской истории выдуманы, а любые совпадения с реальными людьми абсолютно случайны.

По долгу службы я ежедневно вижу, как любые эксперименты с наркотиками оборачиваются потерей контроля и неизбежным разрушением жизни. Поверьте моему опыту: это самый глупый и неоправданный способ сыграть в ящик на ровном месте).