Жена для позднего ребёнка

комедия в 2 действиях





действующие лица:


ФЕЛИКС, 33 года. Предприниматель. Сын Сверчковой и Печкина.
СВЕРЧКОВА Нина Дмитриевна, его мать.  Пенсионер.
ПЕЧКИН Геннадий Игоревич, его отец. Бывший супруг Сверчковой. Пенсионер.
ДУНЯША, 24 года. Студентка
ПЕРЕПЁЛКИН Николай Питиримович, 69 лет. Дед Дуняши. Пенсионер.
РАИСА Эдуардовна Сверчкова, 38 лет. Соседка, бывшая супруга Феликса.
ВЕСЕЛЫХ Галина Иннокентьевна, 37 лет, гендиректор супермаркета
КЛЫКАСТЫХ Дарья Валерьевна, 33 года, начальник ЖКК 
БОРЗЫХ Серафима Глебовна, 36 лет, сотрудник минздрава области
ДОСУЖИХ Майя Германовна, 32 года, ведущая актриса муз-драм театра









Действие 1

СЦЕНА 1. Квартира Феликса. Гостиная – студия. Третий этаж 2-подъездного 5-этажного кирпичного дома. Включается освещение в спальне, откуда в коридор выходит Феликс, с пультом управления в руке, в трусах. В коридоре включается освещение. Феликс, идёт к туалетной комнате, где на четвереньках стоит Дуняша и делает запись в блокнот. Она в спортивной одежде, ко лбу приторочена лампочка.

ФЕЛИКС. Не помешаю?
ДУНЯША. Ничего, проходите.
ФЕЛИКС. С добрым утром.
ДУНЯША. А три часа разве ещё не ночь? Спали бы.
ФЕЛИКС. Что-то пишешь, уж не стихи ли. А ну, как на духу, что вы делаете в моём доме!?
ДУНЯША. Записываю показания счётчиков воды.
ФЕЛИКС. Что?
ДУНЯША. И никакой беллетристики, строгая арифметика. Мне бы ещё ванную посетить, и я свободна.
ФЕЛИКС. Вы имеете ввиду помывку тела?
ДУНЯША. Там счётчик.
ФЕЛИКС. Ванная в вашем распоряжении.
ДУНЯША. Туалет – в вашем.
ФЕЛИКС. После вас.
ДУНЯША. Ой, у вас совмещённый. Странная мода, сомнительная.
ФЕЛИКС. Там не горшок, там биде.
ДУНЯША. Что такое биде?
ФЕЛИКС. Как же утомляет всеобщая образованность на фоне всеобщей беспросветной безграмотности.
ДУНЯША. И полы с подогревом, такая прелесть. Полицию вызовете?
ФЕЛИКС. У меня в голове не укладывается факт вашего наличия! А что, если бы я спал голым и вышел бы?
ДУНЯША. Н-да, незадача, в этом случае наша встреча оказалась бы более информативной, но вы же одеты.
ФЕЛИКС. Но голова-то вспухла.
ДУНЯША. Сочувствую, апрель – время подачи годового финансового отчёта. Конечно, тревоги бьются в головах подотчётного населения…
ФЕЛИКС. Бьют не только тревоги, в голове встречается кое-что ещё.
ДУНЯША. У вас проблемы с почками?
ФЕЛИКС. В смысле?
ДУНЯША. В смысле мочи в голову.
ФЕЛИКС. Я про мозги, они же не просто так растут, они же предназначены для реакции на жизненные ситуации, или что?
ДУНЯША. Согласна, проблема, потому-то я с детства стараюсь их не кормить.
ФЕЛИКС. Кого?
ДУНЯША. Мозги. Пусть себе сами как-то.
ФЕЛИКС. В ванную, шагом марш.
ДУНЯША. Не хочу вставать с колен, счётчики внизу. Я ползком марш, а?
ФЕЛИКС. На здоровье.
ДУНЯША. Запрёте меня там?
ФЕЛИКС (нажимает кнопку на пульте). Включая окна и двери.
ДУНЯША. Волшебный у вас пульт управления. Только запираться на ночь надо до проникновения, а не после.
ФЕЛИКС. Ползи уже.
ДУНЯША. А как же ваша естественная надобность?
ФЕЛИКС. Мы с ней разберёмся.
ДУНЯША. Я поползла. Буду скучать.
ФЕЛИКС. Музыку включить?
ДУНЯША. Да, что-нибудь от пяток. Сердце у меня там, ушло…
ФЕЛИКС. От страха?
ДУНЯША. От вас.
ФЕЛИКС. В смысле?
ДУНЯША. Мне просто сердце вернуть бы.
ФЕЛИКС (нажимает кнопку на пульте). Моцарт сойдёт, «Музыка ангелов»?
ДУНЯША. Хоть ангелы, хоть мурка, ситуация-то одна.
ФЕЛИКС. Вперёд.
ДУНЯША. Отпустите меня, пожалуйста.
ФЕЛИКС. А как же показания счётчика в ванной?
ДУНЯША. Счётчики - святое. Давайте, я сниму показания, вы снимите охрану, и разойдёмся краями.
ФЕЛИКС. Применить силу?
ДУНЯША. Не возражаю. А потом вы меня отпустите?
ФЕЛИКС. Ты – хамка. Я таких презираю, и за себя не ручаюсь…
ДУНЯША. Моцарт красиво сочинял. Покорно жду вердикта и горячо, даже жарко, надеюсь на ваш несомненный гуманизм. (Уходит в ванную.)
ФЕЛИКС (запирает дверь в ванную). Дождёшься, не сомневайся. И – на горшок! (Кладёт пульт около дверей в санузел, уходит в туалет.)

Из холла входит Сверчкова, в спальной одежде.

СВЕРЧКОВА (осматривает помещение). Я точно слышала голоса. Сынок, ау? Еленька, ты тут?
ГОЛОС ФЕЛИКС. Нет, я тут.
СВЕРЧКОВА. Ах, тут, а я подумала, тут.
ГОЛОС ФЕЛИКСА. Мама, прекрати общаться с человеком в туалете, обычно, он занят, обрети уже деликатность!
СВЕРЧКОВА. Обрету. А где это продают? Надеюсь, пенсионерам скидка.
ГОЛОС ФЕЛИКСА. Мама, меня нет!
СВЕРЧКОВА. А когда будешь, пойдёшь досыпать или мне уже лучше приготовить завтрак?
ГОЛОС ФЕЛИКСА. Мама, иди уже к себе.
СВЕРЧКОВА (бормочет). Ещё чего. (Обнаруживает пульт.) О, пульт! Мне лучше знать, куда мне идти и когда. Ты даже не знаешь, какую музыку надо слушать в начале четвёртого. Еленька, я сделаю лёгкий салат с чаем. Или «оливье»? Естественно, с колбасой. Хотя что может быть естественного в современной колбасе, в ней даже мяса не встретишь, одна сплошная реклама. (Включает музыку, достаёт из холодильника продукты, включает чайник.) Елинька, не забыл, какой сегодня день и что нам, с тобой, предстоит? Сейчас поешь и обратно в постель. Тебе надо выспаться и выглядеть «на ять».

Из коридора входит Печкин, в халате.

ПЕЧКИН. Мне – кофе, женщина. Какой ужас ты слушаешь. Потому и не дряхлеешь, позитивная ты наша. Сын – на горшке?
СВЕРЧКОВА. Где ж ещё ему быть в это время суток, мужчина.
ПЕЧКИН. Да уж, как говорится, не волнуйтесь, мужики, простатит в своё время каждого навестит.
СВЕРЧКОВА. Старый хрен, не вешай своё на ребёнка, небось, не ёлка!
ПЕЧКИН (у двери туалета.) Фелька, может, по граммульке? Ась? «А в ответ – тишина, он вчера не вернулся из боя». Не хочешь, так и скажи, чего молчать.
ГОЛОС ФЕЛИКСА. Папа, отвали!
ПЕЧКИН. Другое дело. Отдыхай, Сверчкова, со своими «святыми за упокой». (Берёт пульт, переключает музыку.) Джаз и только джаз. (Идёт к холодильнику.) Подвинься, соседка.
СВЕРЧКОВА. Сейчас я сама кого-то подвину. Двину ведь!
ПЕЧКИН. Агрессор. (Достаёт бутылку водки, закуску.) Кофе где?
СВЕРЧКОВА. В Казахстане.
ПЕЧКИН. Чего?
СВЕРЧКОВА. В Караганде, двоечник, а Караганда – в Казахстане.
ПЕЧКИН. Сейчас остограммлюсь и примусь пытаться понимать тебя, женщина.
СВЕРЧКОВА. Поздно.
ПЕЧКИН. Поздно не бывает, бывает только никогда.
СВЕРЧКОВА. Скорей бы уж, провожу с нежностью вспоминая юность, не сомневайся, алкаш.
ПЕЧКИН. Не каркай. Если до семидесяти лет не спился, значит, уже не успею.
СВЕРЧКОВА. Так долго ещё тебе не успевать?
ПЕЧКИН. Не дождёшься.

Из туалета выходит Феликс.

ФЕЛИКС. У каждого по квартире, а они сутками толкутся здесь.
ПЕЧКИН. Одиночество втроём намного продуктивнее, озорнее. А ну, Фелька, на минутку отойдём в сторонку, пошепчемся по-мужски. (Отведя Феликса в дальний угол.) Помнишь, какой сегодня день и какое мероприятие нам, с тобой, предстоит?
ФЕЛИКС. Нет.
ПЕЧКИН. Не лги мне! Всё ты помнишь, злопамятный, весь в батю. Батя – это я, слушаться беспрекословно: сейчас поешь и обратно в постель. Тебе надо выспаться и выглядеть «на ять».
СВЕРЧКОВА. Еля, у тебя кто-то есть?
ПЕЧКИН. Откуда такой сомнительный вывод, соседка?
СВЕРЧКОВА. С его маниакальной потребностью мыть руки по любому поводу, он после туалета не пошёл в ванную. Значит, в ванной кто-то прячется, а мы мешаем.
ПЕЧКИН. Отлично, значит наш сын жив. А прячующиеся пусть там себе моются. Сынок, берёшь закусочные ингредиенты, я – водку, и валим из кухни на нейтральную полосу, в холл.
СВЕРЧКОВА. Я должна её видеть!
ФЕЛИКС. Кого?
ПЕЧКИН. Сверчкова, не трепетай, никакая гостья мимо холла не пройдёт, там-то мы её и оценим дружной семьёй.
СВЕРЧКОВА. Печкин, трепло, замолчи уже! Трещит и трещит, трещётка! Феликс, кто там?
ФЕЛИКС. Мне тридцать три года, а вы меня, как мальчишку, шпыняете. Я не знаю, кто там.
СВЕРЧКОВА. Но кто-то же есть?
ФЕЛИКС. Но кто-то есть, возможно, я не знаю.
ПЕЧКИН. Тебе имя нужно?
СВЕРЧКОВА. Хотя бы.
ПЕЧКИН. Настоящий мужчина не обязан знать поимённо посетителей его санузла. Феликс, как на духу, знаешь, как звать ванную фею?
ФЕЛИКС.  Откуда!
ПЕЧКИН. Молодец, Фелька, мужаешь. Мой сын!
СВЕРЧКОВА. С места не сдвинусь, покуда не выясню.
ФЕЛИКС. Ой, да на здоровье. (Отпирает ванную.) Освободите помещение, женщина, мне туда надо.
ДУНЯША (в дверях). Какой же вы проницательный, Феликс, всё раннее утро так и норовите проникнуть. (Выходит из ванной.) Здрасьте.
ФЕЛИКС. Покуда я в ванной, ничего никому ни с кем не предпринимать. Её судьбу решаю лично я.
ПЕЧКИН. Сомневаюсь, Сверчкова-то здесь, свербит.
СВЕРЧКОВА. Прибью…
ФЕЛИКС. Я всё сказал! Понятно? Ну, я пошёл. (Уходит в ванную.)
ПЕЧКИН. Три-четыре, из-за такта, начали.
СВЕРЧКОВА. Ты кто?
ДУНЯША. Дуняша.
СВЕРЧКОВА. Оно и видно.
ДУНЯША. Меня зовут Дуняша. Я пришла, чтобы снять показания счётчиков воды.
СВЕРЧКОВА. В такое время?
ДУНЯША. Дело в том, что официальная проверка на вашем этаже никак не может произойти уже год, вы не обеспечиваете доступ к счётчикам представителей управляющей жилищно-коммунальной компании.
СВЕРЧКОВА. Еля, ты слышишь?
ГОЛОС ФЕЛИКСА. Да.
СВЕРЧКОВА. Объяснить можешь?
ГОЛОС ФЕЛИКСА. Нет.
СВЕРЧКОВА. Ты её застукал?
ГОЛОС ФЕЛИКС. Вода шумит, не слышно.
ПЕЧКИН. Если я адекватно понимаю создавшуюся действительность…
СВЕРЧКОВА. Противная девчонка, такая малоприятная…
ДУНЯША. Мало, не мало, но приятная.
СВЕРЧКОВА. Грубиянка!
ПЕЧКИН. …малышка ночью незаконно проникла на территорию чужой собственной недвижимости и звать её Дуняша.
ДУНЯША. Можно Евдокия.
СВЕРЧКОВА. Фамилия?
ДУНЯША. Перепёлкина.
СВЕРЧКОВА. Работница жилконторы?
ДУНЯША. Нет, студентка географического факультета педагогического института имени Ушинского. Константина Дмитриевича.
ФЕЛИКС (выходя из ванной). Наше светлое будущее.
ДУНЯША. Ничего не ваше, вы уже очень взрослый.
ПЕЧКИН. То есть, будущее, сынок, тебе не светит с ней.
ФЕЛИКС. Щчас заплачу и уйду.
ДУНЯША. Ой, да ладно за язык хватать, я же взволнована, меня понять нужно. Я не про нас сказала же, про учеников, а у вас, Феликс Геннадьевич, будущего ещё навалом.
ПЕЧКИН. То есть жизнь тебе ещё навалит и наваляет, не волнуйся, сынок.
СВЕРЧКОВА. Короче, девке здесь делать больше нечего! С ней надо что-то предпринимать, как со злостной нарушительницей частной собственности пространства.
ДУНЯША. Не надо, пожалуйста.
ПЕЧКИН. Я так понял, что девушку привело на наш этаж утончённое знание географии счётчиков в квартирах холостяков.
ДУНЯША. Я студентка, мне нужны деньги. И я заключила срочный договор с жилконторой на гарантированное снятие показаний счётчиков воды, иначе мне не заплатят.
СВЕРЧКОВА. Как ты проникла на наш этаж?
ДУНЯША. В окно.
ПЕЧКИН. А почему не в мою квартиру?
ДУНЯША. У вас я была.
ПЕЧКИН. Ась!?
ФЕЛИКС. Пап, ты опять проспал свою удачу.
ПЕЧКИН. Феликс, я верю, ты отомстишь за отца.
СВЕРЧКОВА. Только не говори, что и у меня была?
ДУНЯША. Хорошо, не скажу.
СВЕРЧКОВА. Я же говорила, что моя сигнализация самая надёжная.
ФЕЛИКС. Она сказала, что не скажет, а это не означает, что она не преодолела хвалёную сигнализацию. Так, Евдокия?
ДУНЯША. Я побывала у всех должников данного дома. Оставались неучтёнными счётчики только в вашей квартире.
СВЕРЧКОВА. Полиция!
ПЕЧКИН. Не кричи, не дозовёшься, проще шёпотом позвонить.
ДУНЯША. Не надо…
СВЕРЧКОВА. Еля, что ты собираешься с ней делать?
ПЕЧКИН. Для начала, я на месте любого настоящего мужчины, всё же разведал бы, точно ли она женщина.
ДУНЯША. Нет, я не женщина, я барышня.
СВЕРЧКОВА. Да ладно!
ПЕЧКИН. И восемнадцать уже есть? Несовременная вы, мамзель.
СВЕРЧКОВА. Одно слово: Дунька.
ДУНЯША. Не верю, что вы такие кровожадные и загубите мне мою судьбу. А так-то бы я не Дунька, я – Дуняша.
ФЕЛИКС. Тем более, что страну мучит острейшая нужда в педагогических кадрах, особенно по географии.
ДУНЯША. Истинная правда.
ФЕЛИКС. Родители, оставьте нас. Причём, немедленно, пожалуйста. Или разразятся гром и молнии, их у меня в достатке.
ПЕЧКИН. Возражаю, проникновение в мою квартиру…
ФЕЛИКС. Хорош! Или я тебе устрою мероприятие…
ПЕЧКИН. Возражения сняты.
ФЕЛИКС. Уважаемые родители, шагом марш из моей квартиры. И!?
СВЕРЧКОВА и ПЕЧКИН (вместе). Уходим. Ушли.
СВЕРЧКОВА (на ходу). Гена, пойдём ко мне, попьём, покушаем…
ПЕЧКИН (на ходу). Друг друга, что ли? Сверчкова, я тебя умоляю, после тебя у меня оказалось всё.
СВЕРЧКОВА. Колись, мерзавец, что за мероприятие удумал?
ПЕЧКИН. Просмотр списка телевизорных каналов.
ФЕЛИКС. О, Успенский Эдуард, как же ты был прав, когда назвал крокодила Геной! (Уходит.)
ПЕЧКИН. Я тоже умею на гармошке лабать, а гены – главный смысл человеческого рода, даже если их жёны рожают Эдуардов Успенских и вообще, когда их о том уже с полвека, как никто не просил. О присутствующих только хорошее или молчим. (Уходит.)
ФЕЛИКС. Простить не может позднего ребёнка. Меня.
ДУНЯША. Так-то бы получилось.
ФЕЛИКС. Да? Надо поменять музыку…
ДУНЯША. А можно опять вернуться к песне про Казноград?
ФЕЛИКС (манипулируя кнопками пульта). Ни за что.
ДУНЯША. Любимая песня деда. И я обожаю Казноград.
ФЕЛИКС. Концерт по заявкам для вас организуют в полицейском участке. (Включает музыку.) Напишите на стикере ваш адрес, пробью, там, на полке, у телефона.
ДУНЯША. Французский композитор Жан-Филипп Рамо опера-балет «Галантная Индия», вот утро настоящего мужчины. (Пишет на листочке адрес).
ФЕЛИКС. С ума сойти, вы знаете, что я включил!?

Входит Раиса.

РАИСА. Свет брызжет, музыка нудит, старики шмыгают по лестничным площадям, а тут ещё и девушка. (Оценивая Дуняшу.) Ничего так себе, между прочим, но только себе. Дай, думаю, загляну, вдруг угостят горячим бутербродом одним-другим и третьим на закуску, с сыром, помидоркой и хрен с ними. (Берёт пульт.) Какой же ты зануда, Сверчков, такое слушать. А я с вечеринки, неожиданно снова спикировавшей в ночной загул. Тебе не интересно?
ФЕЛИКС. Те же и она, которую не ждут.
РАИСА (включает музыку). Вот, что бессмертно: рок-н-рол. «Дюпапл» - сказка!
ФЕЛИКС. Не смей хозяйничать.
РАИСА. Стареешь, Сверчков, на диетическое женское мясо перешёл? Не поздно ли спохватился, организм-то уже не тот, как бывало, и не наладить. А что, собственно, бывало? Да ничего особенного. Но прежнее мясо было жаренным, а какой хомо сампиенс не любит жаркое, особенно если ещё и умеет жарить.
ДУНЯША. Диетической мясо – это не про меня ли, Раиса Эдуардовна?
РАИСА. Разве мы знакомы, цыплячка, чтоб ты квохтала тут приличной даме? Сверчков, зачем она нам, кто мы и кто она.
ФЕЛИКС. А ты кто?
РАИСА. А ты!?
ФЕЛИКС. Я – «Дунькина радость».
РАИСА. Уй ты какая подушечка. Которая в упаковках продаётся, килограммами? Сколько их у неё, подушечек, окстись.
ФЕЛИКС. Дуняша моя… иди ко мне, маленькая, порадуй папика. Иди сюда, сказал. (Притягивает Дуняшу, целует в губы.)
РАИСА (после паузы). Зря стараешься, сколько окорочок ни целуй, птичка не воскреснет, потому что курица – не птица.
ДУНЯША (вырвавшись из объятий Феликса). За что вы меня так!? (Даёт пощёчину.)
РАИСА. Пятерня же на щеке останется…
ДУНЯША. А чего ещё, Феликс Геннадьевич, вы от меня ждали? Вот оно и вырвалось.
РАИСА. Эх, квазимодо… тьфу ты, казанова же. Я, было, подумала, что она просто гулящая шлында, или дурында сопливая, а тут нет, тут всё по уму. И вот сообразила, кто это. Девка-то совсем даже не диетическая, она – профессиональная проститутка. Это ж у них поцелуй в губы – под профессиональным запретом.
ДУНЯША. Не смей мне хамить! Я - не она, я – я!
ФЕЛИКС. Гуляй отсюда, Раиса Эдуардовна, от греха бегом!
РАИСА. Что ж не стану мешать тебе, сучка крашеная, справлять поминальную тризну по бывшему мужчине.
ДУНЯША. Феликс Геннадьевич живой!
РАИСА. Но натура-то всё одно уходящая. Скучно с вами, примитивно. Сверчков, на созвоне. (Уходит.)
ДУНЯША. Ваша бывшая супруга просто прелесть.
ФЕЛИКС. Первоначальное значение слова «прелесть» - обман, обольщение. Она - моя юность в полном объёме. И молодость. Впрочем, если честно, я о ней не жалею.
ДУНЯША. Иначе ей ни за что не жить бы на вашем этаже. Не считая того, что Раиса Эдуардовна – ваша бывшая школьная учительница.
ФЕЛИКС. Вы меня впечатляете всё больше, прям, справочное бюро.
ДУНЯША. Там мой адрес. Я ещё и телефон записала. А если я соврала? Ах, да, у вас же волшебный пульт. Вы сфотографировали меня, конечно, и, в случае чего, пробьёте без проблем. Я не соврала, адрес и телефон реальные. Хотя лучше было мне сделать селфи, уж я-то знаю, как выглядеть так, чтобы меня ни с кем не спутать.
ФЕЛИКС. Я плохо целуюсь?
ДУНЯША. Ваша бывшая супруга – мегера.
ФЕЛИКС. Дуняша… у меня собака была, английский бульдог.
ДУНЯША. И её, конечно, звали Дуняша?
ФЕЛИКС. Нет, её звали Дульсинея. Но мы её звали Дуней. Как же ты, всё-таки, забралась в третий этаж пятиэтажки не засветившись?
ДУНЯША (берёт пульт). Я профессиональный географ, люблю реальные путешествия. А что за путешествие без владения азами альпинизма и скалолазания.
ФЕЛИКС. С крыши спустилась?
ДУНЯША. Поднялась по стене.  (Включает песню.) А это моё. Обожаю. Булат Окуджава – просто душка.
ФЕЛИКС. Она умеет даже управляться с моим пультом! Да-с, подготовочка-с…
ДУНЯША (напевает). «Из конца в конец апреля путь держу я, Стали звёзды и крупнее, и добрее. Что ты, мама, это я дежурю, я дежурный по апрелю. Мама, мама, это я дежурю, я дежурный по апрелю». Хотите, я вас серьёзно поцелую?
ФЕЛИКС. Зачем.
ДУНЯША. Во-первых, мне понравились ваши губы. А пощёчина… просто я не привыкла, чтобы меня брали нахрапом и походя.
ФЕЛИКС. А когда вежливо берут, привычно?
ДУНЯША. Вы – ученик своей мегеры.
ФЕЛИКС. Виноват.
ДУНЯША. Во-вторых, хочу поблагодарить за то, что вы решили не сдавать меня в полицию.
ФЕЛИКС. Вы уверены?
ДУНЯША. Иначе вы не брали моих данных, которые вам понадобились для того, чтобы тихо-мирно навести справки обо мне, и устроить свидание.
ФЕЛИКС. Да?
ДУНЯША. Я ошиблась? Ладно, звоните в полицию.
ФЕЛИКС. Поцелуй хочу.
ДУНЯША. Пожалуйста. (Целует Феликса в губы.)
ФЕЛИКС. Спасибо. Вкусно.
ДУНЯША. Гурман. Пойду. С самого начала не хотели меня сдавать?
ФЕЛИКС. Вы же не вторсырьё, а я не бедствую.
ДУНЯША. И вы меня не забывайте. (Уходит.)
ФЕЛИКС. Спал бы и спал, и не было бы никаких вопросов. Спать… (Берёт пульт, выключает свет.)

СЦЕНА 2. Там же. День. Входит Сверчкова, одета празднично.

СВЕРЧКОВА (под дверью спальни). Еля? Еленька… Спит, что ли…

Входит Печкин, одет празднично.

ПЕЧКИН. Где Фелька? Уже двенадцать.
СВЕРЧКОВА. Спит. А что?
ПЕЧКИН. К нему женщина почти пришла… Стоп-стоп, а ты-то чего разодетая? Тоже, что ли, кого-то притащишь или уже притащила? Вот, чёрт.
СВЕРЧКОВА. Где чёрт? Я чёрт? Ты чёрт! Мы же договаривались, старый хрыч, предварительно договариваться о времени демонстрации невест.
ПЕЧКИН. Я думал, после последнего облома, ты уже бросила сватовство.
СВЕРЧКОВА. Если бы не ты, облома не было бы.
ПЕЧКИН. Если бы не я, некого было бы женить, или не я ему папа?
СВЕРЧКОВА. Лучше подвернулся бы кто-нибудь другой.
ПЕЧКИН. Вон их сколько валяется вокруг, твоих подвёрнутых, штабеля. Кому ты нужна, с твоим характером. Короче, буди его.
СВЕРЧКОВА. Я не самоубийца. Сам буди.
ПЕЧКИН. Я – мужчина, он меня наверняка прибьёт чем ни попадя. На женщину он тапок не поднимет.
СВЕРЧКОВА. Я не женщина, я мать. И рисковать своим семейным положением я не дура.
ПЕЧКИН. Деваться некуда, я с этой невестой один на один долго не протяну.
СВЕРЧКОВА. Наконец-то, признался, что старик.
ПЕЧКИН. Я про невесту сына! Она уже во двор заехала. Эх, такой экземпляр – закачаешься. Сам отдался бы, не задумываясь.
СВЕРЧКОВА. Зато она не задумалась бы ни разу, сразу свинтила бы.
ПЕЧКИН. Пойду будить.
СВЕРЧКОВА. Стой. Раиса уже пошла.
ПЕЧКИН. Неугомонная наша. Это хорошо, она умеет быстро приводить его в чувство и в форму. Когда прибудет твоя креатура?
СВЕРЧКОВА. Через полчаса. Накладочка. Ох, у меня такая дама, с ума сойти. Столько времени я к ней тропинку топтала.
ПЕЧКИН. Ты так уверена в качестве товара?
СВЕРЧКОВА. Ещё бы.
ПЕЧКИН. Я тоже. Может, объединимся?
СВЕРЧКОВА. Риск.
ПЕЧКИН. Лучше дружно за одним столом, чем одновременно по разным квартирам.
СВЕРЧКОВА. Как ни странно, Гена, ты сказал разумно. Объединяемся под эгидой конкурса невест для нашего единственного на двоих позднего ребёнка.
ПЕЧКИН и СВЕРЧКОВА (хором). У тебя? На нейтральной полосе? Здесь.
СВЕРЧКОВА. Мы-то договорились, а как конкурсантки? Моя с характером.
ПЕЧКИН. Моя с жизненным опытом, интеллигентная, на уважаемой должности… Думаю, перебьётся. В конце концов, пришла же, значит, прижало, а раз прижало, пусть терпит. Несмотря на устойчивое материальное обеспечение.
СВЕРЧКОВА. Мне нужна невестка в том числе и терпеливая. А деньги, уважение общества – это не семья, это не здесь, мы самодостаточные, и добра всякого навалом.
ПЕЧКИН. Лишь бы не передрались.
СВЕРЧКОВА. Твоя - интеллигентная, моя - тоже.
ПЕЧКИН. Вот я как раз об этом. Неинтеллигентные люди всегда уважат, уступят, посторонятся, потому что без претензий. А эти… чумички.
СВЕРЧКОВА. Нечего делать, Феликс по жизни интересовался только этими.
ПЕЧКИН. Дурное воспитание.
СВЕРЧКОВА. Какое есть. Не я тебя прогоняла, сам нас с Еленькой бросил.
ПЕЧКИН. Я вас не бросал. Потому что если бы бросил, то было бы два калеки, а налицо – двое здоровых жизнестойких оболтуса. Я тихо, мирно, но гордо ушёл. (Уходит.)
СВЕРЧКОВ. А ведь я его любила, да ещё как…

Из спальни выходит Феликс.

ФЕЛИКС. Мама, я – в ванную.
СВЕРЧКОВА. Поторопись, папкина красотка уже явилась. Невеста со стороны папаши.
ФЕЛИКС. А твоя когда прибудет?
СВЕРЧКОВА. Минут через пятнадцать.
ФЕЛИКС. Что вы, господа предки, обалдели совмещать? Конкурс устраивать! Отменяйте, жюри не в форме. (Уходит в ванную.)
СВЕРЧКОВА (под дверьми ванной). Только без психа, сыночек. Твой папаша, как всегда, напортачил. Елечка, придётся не просто совмещать, но встречаться на нейтральной полосе. У тебя.

Из ванной выходит Феликс.

ФЕЛИКС. Никакой личной жизни. Нет, мама, не Раисе надо съезжать, а мне. Но только как же это лениво… Соку надо попить, сушит во рту жутко. Что за бумажка? Адрес? Дуняша… как же, как же. А я думал, то был сон. Ничего подобного. (Достаёт из холодильника сок.) Почему мне приятно её вспомнить…

Входит Печкин, толкает перед собой столик с яствами, за ним – Веселых.

ПЕЧКИН. Феликс, атас!
ФЕЛИКС. Виноват, что не в форме.
ВЕСЕЛЫХ. Ничего-ничего. Сразу быка за рога?
ФЕЛИКС. За «быка», конечно, спасибо, но с порога про рога – это круто.
ВЕСЕЛЫХ. Ха!
ФЕЛИКС. Кому рога-то?
ВЕСЕЛЫХ. Там видно будет. Вы мне подходите. Не сердитесь на отца, он пытался меня задержать в своей квартире, пока вы тут, как я теперь поняла, приводили себя в порядок. Но времени у меня в обрез, и я дама без комплексов. Фамилия моя Веселых. Жду.
ПЕЧКИН. Чего?
ВЕСЕЛЫХ. Дежурной шутки про мою фамилию.
ПЕЧКИН. А что в ней смешного?
ВЕСЕЛЫХ. Вам, Феликс Геннадьевич, тоже нечего пошутить?
ФЕЛИКС. Организм занят приёмом полезного напитка, не до шуток.
ВЕСЕЛЫХ. Чёрт, отличная компания. Итак. Веселых Галина Иннокентьевна. 37 лет. Генеральный директор продовольственного супермаркета «Парус». Жду шутку.
ФЕЛИКС и ПЕЧКИН (хором). «Белеет парус одинокой В тумане моря голубом, Что ищет он в стране далёкой, Что кинул он в краю родном».
ВЕСЕЛЫХ. Браво. Про вас отец мне доложил. Кроме того, я навела справки. В полиции, в налоговой, в университете, где вы учились, ну, и, разумеется, в круглосуточном детском садике, куда вас сдавала мама.
ПЕЧКИН. Я вас недооценил. Про меня – ни слова.
ВЕСЕЛЫХ. Военный пожарный, майор в отставке. Всю жизнь в самодеятельности – джаз, саксофон-тенор.
ПЕЧКИН. Я крут, не правда ли?
ВЕСЕЛЫХ. Вы, Феликс Геннадьевич, разведены. По натуре незлобивы, но чрезвычайно ленивы. Любите спать. Слушать классическую музыку. Формально числитесь владельцем областной сети мелких торговых точек, которыми фактически управляет ваша мать.
ПЕЧКИН. Вашу мать! Фантастика.
ВЕСЕЛЫХ. Так что, интерес вы представляете исключительно с мужской точки зрения. Визуально меня устраивает.
ПЕЧКИН. Я рад! Мы рады… то есть, он рад, сын мой. Я ж сына родил от продавца.
ВЕСЕЛЫХ. Нынешние торговцы не то, что давешние. Особенно мы, супермаркетовские. Вы только вдумайтесь, насколько мы влиятельны и значительны в жизни человеческого общества. Есть хотят все, без еды нельзя жить. Без любви можно. Без совести, без сердечности, без вежливости – да, а вот без еды никак. Притом, что женщины отвоевали себе роль в трудовой деятельности, на которую требуется время. А за счёт чего его иметь время-то? За счёт деторождения. Но это в меньшей степени. Главное, за счёт траты суток на уборку квартиры и приготовления пищи. Уборка сейчас практически автоматизирована. А пища, хоть тресни, должна быть едой из продуктов питания. И тут вступаем мы, супермаркетовцы. У нас все вкусы учтены и упакованы. Вы зашли, взяли, принесли домой и за десять минут съели. Вас не остановит от похода в супермаркет даже то, что вы употребили безвкусное и некачественное – то, за что вашу мать когда-то выгнал бы из дому ваш отец. А ведь есть ещё и сумеркетовская доставка на дом! Вам так удобно. К тому же, прилично зарабатывая, вы, Нина Дмитриевна, сами прогнали мужа. А ему тоже удобно иметь супермаркет – жениться не надо, всё же учтено и упаковано. Причём, мы, супермаркетовцы, по закону не отвечаем за товар, ведь мы всего лишь посредники между производителем и потребителем. Хотя упаковываем товар мы и что там, в упаковке, кроме нас, никто точно не знает. Разве плохо: ты влияешь на жизнь, но за влияние не отвечаешь. Сегодня торговля – это не просто купи-продай, это философия. Благо, у нас, супермаркетовцев, на философию времени много. Впрочем, ещё наговоримся. Теперь, Феликс, будьте любезны, приодеться.
ФЕЛИКС. Как в армии? Что ж, йес, мэм, яволь, фрау, есть товарищ ефрейтор!
ВЕСЕЛЫХ. Вы такой смешной. Не смешите. Я пока ещё не мэм, но могу и, как говорится, нашими совместными усилиями.
ПЕЧКИН. Домофон звонит? Точно. Наверное, к соседям. И не гости, по делу. В такое время в домофон нашего этажа звонить могут только ожидаемые люди. Мы, с сыном, кроме вас, никого не ждём. Правда, Феликс Геннадьевич?
ФЕЛИКС. Да я и вас, собственно, не ждал. (Берёт записку.) Это адрес нужного мне человека, надо сегодня же навестить. Как вы приказали: приодеться? Как прикажете. Пойду, приоденусь. (Уходит в спальню.)
ПЕЧКИН. Угощайтесь, Галина Иннокентьевна.
ВЕСЕЛЫХ. Ничего, я на диете.
ПЕЧКИН. В связи с чем, прощу прощения, диетируете?
ВЕСЕЛЫХ. То есть?
ПЕЧКИН. Заявляю, как недавний мужчина, у вас всё идеально.
ВЕСЕЛЫХ. Так не бывает.
ПЕЧКИН. Ещё как бывает, поверьте.
ВЕСЕЛЫХ. Вы будете отличный свёкр. Я пойду.
ПЕЧКИН. Да ладно… отказ!?
ВЕСЕЛЫХ. Напротив, твёрдое «да». Но дальше будет неинтересно, процессуально нудно, проверено. А у меня работа. Главное, достигнуто, вы мне нравитесь.
ПЕЧКИН. А Феликс?
ВЕСЕЛЫХ. Извините за прямоту, но вот такая я. Так что, передайте сыну моё согласие на брак. На днях пусть позвонит, оговорим детали. Работа, господин Печкин, работа ждёт.
ПЕЧКИН. Вы-то согласны, а Феликс?
ВЕСЕЛЫХ. Не поняла, у него есть выбор?
ПЕЧКИН. Выбор всегда есть.
ВЕСЕЛЫХ. Это странно, а как же семейная дисциплина почитания старших? Странно было приглашать меня, не определившись с гарантиями, я же не какая-то прохожая. Меня настораживает такое. Я не люблю, когда мне есть альтернатива.
ПЕЧКИН. Тогда полный облом.
ВЕСЕЛЫХ. То есть?
ПЕЧКИН. Сейчас придёт кандидатура со стороны матери нашего отпрыска. Так уж вышло, что в одно время, не нарочно. Но у вас работа, вам надо идти и конкуренции с собой вы не допускаете. До свидания.
ВЕСЕЛЫХ. Ещё чего! Здравствуйте. Я остаюсь.

Входит Сверчкова, толкая перед собою тележку с яствами, за ней – Борзых.

СВЕРЧКОВА. А вот и наш пай в общий котёл.
БОРЗЫХ. Добрый день. Я - Серафима Глебовна Борзых.
ПЕЧКИН. Гена. Игоревич. Геннадий. Папа родной. Жениха. Феликс Геннадьевич одевается, сейчас выйдет. Как приятно в нашей халупе принимать столь эффектное женское издание. То есть, создание.
ВЕСЕЛЫХ. Вы, значит, невеста?
БОРЗЫХ. Кто? Я? Да нет. С очевидностью утверждать данное положение не вполне. Хотя, конечно, кто знает. А вы, как я понимаю, участник предстоящего тендера?
ВЕСЕЛЫХ. Первый по номеру и основной.
БОРЗЫХ. Как интересно.
СВЕРЧКОВА. Не вы ли хозяйка «Паруса»?
ВЕСЕЛЫХ. Ну, рыбак рыбака видит издалека, Нина Дмитриевна.
ПЕЧКИН. Мать моего сына никогда не работала в рыбных магазинах.
СВЕРЧКОВА. Как же тебя, Печкин, тянет на работников торговли.
ВЕСЕЛЫХ. Приятно лично познакомиться со звездой торговли областного масштаба. Я так люблю, когда вы поёте, заслушаешься.
ПЕЧКИН. Какой у вас тонкий слух, Галина Иннокентьевна, слышать участника группы третьих голосов в самодеятельном хоре ветеранов достойно уважения.
СВЕРЧКОВА. Я много лет пела соло!
ВЕСЕЛЫХ. Да ещё как. Вы к нам в детсад приходили, до сих пор помню.
СВЕРЧКОВА. Вы работали там в столовой?
ВЕСЕЛЫХ. Нет, я была в младшей группе.
СВЕРЧКОВА. Воспитательницей.
ВЕСЕЛЫХ. Нет, ребёнком.
СВЕРЧКОВА. Серафима Глебовна является работником областного нашего дорогого министерства здоровья.
БОРЗЫХ. Резко извиняюсь, я служу в министерстве здравоохранения. Здраво и здоровье совершенно разные слова и понятия. Что такого здоровье? Это нечто физиологическое, где мышцы, кости и разная другая зоология. А здраво это здраво. Что-то неуловимое, неосязаемое, нерукотворное. Здравый смысл. Здравое рассуждение. Разве это можно потрогать, ощутить? Нет. Можно ли без этого полноценно функционировать тому же самому здоровью? Никак нет. Так что, прошу не путать. Продолжаю. Служу я в департаменте государственного регулирования обращения лекарственных средств. Прошу не путать с департаментом лекарственного обеспечения и регулирования обращения медицинских изделий. В должности заведующего отделом.
ПЕЧКИН. Угощайтесь. Кому чего налить, заказывайте, я – мигом.
БОРЗЫХ. Минеральненькой водички без газика. Салатику, пару бутербродиков с красненькой икоркой. Маринованеньких огурчиков, конечно, сколько ни жалко. Водочки. Хотя нет, сначала ликёрчику напёрсточек, затем коньячку граммов семьдесят пять, от силы соточку. А потом уже водочки. А супчику не будет?
СВЕРЧКОВА. Вы это серьёзно? Я в момент разогрею, в холодильнике есть.
БОРЗЫХ. Не сочтите за труд.
ПЕЧКИН. Сочтём, ещё как сочтём. В смысле шутка.
БОРЗЫХ. А! Это вы, пожалуйста, предупреждайте. У нас на службе юмор под негласным запретом, чтобы не отвлекаться от производительности труда. Посему навык в понимании и восприятии данного аспекта человеческой культуры общения отчасти утерян. Но вполне восстановим.
ВЕСЕЛЫХ. Не стоит рисковать, вдруг скажется на охране труда.
БОРЗЫХ. Не скажется. Восстановлением юмора и прочих сопутствующих чувств можно будет заняться на пенсии.
ВЕСЕЛЫХ. Здравый смысл диктует здравые рассуждения, верно?
БОРЗЫХ. Так точно.
СВЕРЧКОВА. Папа жениха, дай-ка нам всем хорошей музыки.
ПЕЧКИН. Хорошей музыкой бывает только джаз, мама жениха, и только джаз.
БОРЗЫХ. Прощу прощения, мне не хотелось бы слушать образец тлетворной буржуазной культуры в самом сердце нашей Сверчковы.
СВЕРЧКОВА. Тогда советские хоровые песни?
БОРЗЫХ. Другое дело. Желательно маршеобразного характера. Оптимизма нам всем не хватает. Надо попозитивнее как-то, друзья, попозитивнее.
ВЕСЕЛЫХ. В таком случае, лучше тишина. Не возражаете?
БОРЗЫХ. Нет, конечно, у нас свобода. Но вопросы в ваш адрес появились.
ВЕСЕЛЫХ. Джаз предложила не я.
БОРЗЫХ. Но против позитивизма оптимистического искусства пения возразили именно вы, Галина Иннокентьевна, генеральный директор «Паруса».

Из спальни выходит Феликс, в халате.

ФЕЛИКС. Все в сборе? Приветствую.
СВЕРЧКОВА. Феликс, немедленно прилично оденься!
ФЕЛИКС. Не могу. Было указание от госпожи Весёлой приодеться. Было бы сказано одеться, я так и сделал бы.
БОРЗЫХ. О, так она уже указывает? Что же мы тут делаем, Нина Дмитриевна?
ФЕЛИКС. Пытаетесь выйти замуж. Виноват, не представился. Феликс. Местный ответственный квартиросъёмщик. Родители утверждают, что я - жених.
СВЕРЧКОВА. А это Борзых Серафима Глебовна, начальник отдела министерства здравоохранения.
ВЕСЕЛЫХ. Бельё-то под халатом хоть имеется, господин жених?
ФЕЛИКС. Когда как. Сегодня, по случаю приёма, пододел самое приличное, что подвернулось под руку.
ВЕСЕЛЫХ. Я понимаю, когда жених с физическими изъянами или с психическими. С кем ни бывает. Но ходить перед незнакомыми дамами практически без одежды, особенно перед ответственным работником министерства – это чересчур. 
БОРЗЫХ. Да. Лично я воспринимаю это как оскорбительный выпад. Проводите меня отсюда, госпожа Сверчкова.
СВЕРЧКОВА. Серафима Глебовна, мальчик озорует…
ФЕЛИКС. Слышал, что в этом году диспансеризация взрослого населения страны проходит по новой форме?
БОРЗЫХ. Да, в перспективе она должна помочь снизить инвалидность и преждевременную смертность среди граждан Российской Федерации.
ФЕЛИКС. Серафима Глебовна, какие группы населения должны быть охвачены диспансеризацией?
БОРЗЫХ. Приказом  Минздрава РФ № 1006-н от 3 декабря  2012г. утверждён порядок проведения диспансеризации взрослого населения «Об утверждении порядка проведения диспансеризации определенных групп взрослого населения». Согласно этому приказу, диспансеризации в рамках углубленного медицинского осмотра подлежат граждане от 21 года и старше: работающие и неработающие граждане, а также обучающиеся в образовательных учреждениях по очной форме. Если конкретнее, то это граждане, достигшие в текущем календарном году 21 года и далее с временной границей в три года, то есть лица, достигшие 24 лет, 27-ми, 30-ти и т.д., до 99 лет.
СВЕРЧКОВА. Выпьем, закусим?
БОРЗЫХ. Непременно.
ПЕЧКИН. А что, насчёт музыки?
БОРЗЫХ. Что угодно. Когда возникает серьёзный полезный разговор, антураж меня не волнует.
ФЕЛИКС. Виноват, оставлю вас. Схожу, оденусь соответственно статуту мероприятия. Возражения?
БОРЗЫХ. Это было бы замечательно.
ФЕЛИКС. Улыбнитесь, Галина Иннокентьевна, что-то вы какая-то Невеселых. (Уходит.)
ВЕСЕЛЫХ. Меня надо уметь достать…
СВЕРЧКОВА. Так что там с нашей диспансеризацией?
БОРЗЫХ. Для раннего выявления неинфекционных заболеваний или состояний, являющихся основной причиной инвалидности и преждевременной смертности населения РФ, а также выявления основных факторов риска их развития. Таких, как повышенный уровень артериального давления, дислипедемия, повышенный уровень глюкозы в крови, курение табака, пагубное употребление алкоголя, наркотических и других веществ, нерациональное питание, низкая физическая активность, избыточная масса тела или явное ожирение. Это один аспект. Другой - для определения групп состояния здоровья и организации необходимых профилактических, лечебных, реабилитационных, оздоровительных мероприятий для граждан с выявленными определенными хроническими неинфекционными заболеваниями или выявленными факторами риска их развития.

Из спальни выходит Феликс, в одежде для улицы.

ФЕЛИКС. Содержательно. Информационно. Полезно. Мам, пап, уберите тут за собой. Не поверите, здесь живу я, а не вы. С вами, дамы, прощаюсь, желаю вам здоровья, Веселых внуков. Да, и не забудьте про детей, пора. Давно пора. Поздние дети – не самый лучший подарок. Болезненные, нервные, эгоистичные засранцы. Как я. Скорее всего, получится баловень, которому вы продыху не дадите своей тиранической любовью. А он ответит вам взаимностью, да такой, что и стакана воды в старости от него не дождётесь. Рожать надо, когда молоды и верится в будущее. А не когда уже всё ясно и просвета не видно. Лучше вообще не рожать, чем поздний ребёнок. Я ведь у мамы поздний, и видите, что вышло. А если поздний ещё и единственный, то тут вообще страшнее атомной войны. Внешне – куда ни шло, бывает и красиво, но натура гадская, разрушительная. Я, конечно, про себя, другие-то, конечно, все такие хорошие, аж светятся. Я порой такую пургу несу, самому интересно, откуда, что берётся. А что творю!.. просто тихий ужас. И вот что нам тут всем собравшимся теперь поделать с этой самой натурой позднего, да ещё и единственного ребёнка? Не обижайтесь, девушки, просто я мужчина никудышный. Я - это такая, знаете ли, жизненная залепуха. (Уходит.)
ВЕСЕЛЫХ. Интересно. Слов нет. И поучили, и научили, и выучили. Провожать не надо, дорогу помню. А вот ко мне дорогу забудьте. (Уходит.)
ПЕЧКИН. Простите!
БОРЗЫХ. Ваш сын вышел или ушёл?
СВЕРЧКОВА. Пройдёмте ко мне, Серафима Глебовна, нам есть, что обсудить.
БОРЗЫХ. А директор магазина ушла…
СВЕРЧКОВА. Но что включает в себя диспансеризация?
БОРЗЫХ. Она состоит из двух этапов, причем перечень специалистов и обследований по сравнению с предыдущей дополнительной диспансеризацией работающего населения изменился.
СВЕРЧКОВА. Серафима Глебовна, идёмте, дорогая, по пути доскажете.
БОРЗЫХ. А как же ваш муж, ему же тоже надо знать.
СВЕРЧКОВА. Я ему перескажу. Идёмте. И я вас слушаю? (Ведёт под руку Борзых, толкая впереди себя столик с яствами.)
БОРЗЫХ (на ходу). На первом этапе, повторю, выявляются признаки хронических неинфекционных заболеваний либо факторы риска этих заболеваний.

Сверчкова и Борзых уходят.

ПЕЧКИН. Ну, ты, Фелька… Сверчков – твоя фамилия, никакой ты не Печкин. Ты не маменькин сынок, ты - сукин сын!

СЦЕНА 3. Во дворе деревенского дома Перепёлкин краской надписывает рекламную доску на палке. Рядом стоит тележка, заставленная фиалками в горшках. В калитку входит Дуняша, с рюкзачком.

ДУНЯША. Дед! Я заработала на Казноград!
ПЕРЕПЁЛКИН. А я в твоём возрасте заработал грыжу и Казноград видел только на картинках. И что? Живу. Вот она, разница в эпохах. Обед на плите, командуй.
ДУНЯША. Хоть сейчас могу ехать. На днях наступит май, в июне – госэкзамены с дипломом, а дальше он, мой Казноград. Что пишешь? Фиалки – в тележке. Что такое?
ПЕРПЁЛКИН. Мудрые соседи порекомендовали, как сбросить психологический стресс. Вон, во дворах – ни души, работы нет, огороды заброшены, хозяйства ветшают, а они от телевизоров не отрываются, все медицинские программы их. Хорошо мой телевизор сломался, любуюсь теперь исключительно на жизнь, как она есть.
ДУНЯША. У тебя психологический стресс?
ПЕРЕПЁЛКИН. Соседи говорят, походи на автобусную остановку, попродавай фиалки, всё равно, мол, тебе их девать некуда. Получится и с народом, и с доходом, и весь негатив сбросишь.
ДУНЯША. Вишню хочу…
ПЕРЕПЁЛКИН. Стресса у меня, конечно, нет, но красотой поделиться можно. Только продавать цветы не буду, стану дарить. Кому – начала листок, кому - готовый кусток.
ДУНЯША. А ещё я такого мужчину встретила… дед, я думала так не бывает, чтоб обомлеть. Да ещё я, вся такая земная. А вот ведь, взяла и обомлела.
ПЕРЕПЁЛКИН. Лезь в погреб, там твоей вишни в любом виде. Но будь любезна обслужить себя сама, я занят.
ДУНЯША. Дарить фиалки проезжим людям, само по себе, красиво. За вишней! (Уходит в дом.)
ПЕРЕПЁЛКИН. Вот так оно будет. (Поднимает транспарант, где написано «Фиалки для хороших людей».) Евдокия! А как ты хочешь совместить «такого» мужчину с Казноградом?
ДУНЯША (в окне). Никаких мужчин, дед, Казноград и только Казноград. Ну-ка, что там написано? Фиалки для хороших людей. А что, забавно. Всё, я – в погребе. (Исчезает.)

К забору подходит Феликс.

ФЕЛИКС. Доброго здоровья. Перепёлкин Николай Питиримович здесь живёт?
ПЕРЕПЁЛКИН. Здравствуйте, мил-человек. Чаю? А-то время обеденное, чего аппетит перебивать? По супчику, по котлетке с жарёхой, а там уж и чаю с рыбкой на закуску.
ФЕЛИКС. «Фиалки для хороших людей». А что, если я плохой? Или не вполне уверен, что хороший? Мне, значит, фиалки не положены?
ПЕРЕПЁЛКИН. А хочется?
ФЕЛИКС. Да я и не задумывался никогда по поводу цветов.
ПЕРЕПЁЛКИН. Значит, хорошим быть хочется.
ФЕЛИКС. Вряд ли, это неловко, неуютно, невыгодно. И одиноко. Нет, не хочется. А даром мне ничего не надо, лишь бы не оказаться должником.
ПЕРЕПЁЛКИН. Ладно, тогда я вам фиалку не подарю. Я – Перепёлкин Николай Питиримович, обращайтесь.
ФЕЛИКС. Я лучше куплю, и тогда оно точно моё, без отдачи и возврата.
ПЕРЕПЁЛКИН. Хотите, чтобы я транспарант переписал? Нет, слишком много краски ушло, даром, что ли, хватит и дармовых цветов. Хотя мысль ваша какая-то верная.
ФЕЛИКС. Я разыскиваю Дуняшу. Евдокия Перепёлкина – ваша внучка?
ПЕРЕПЁЛКИН. Столько сил на писанину. Но спасибо за критику, сколько людей можно было бы обидеть походя. Вот и говори, что писатели – никчёмные люди. А как может быть никчёмным человек, подбирающий слова, расставляющий их в пространстве. Для верующих слово – бог, для атеистов – то же. А фиалки уже готовы к транспортировке, обратно, что ли, заносить, пока новый текст не составил…
ФЕЛИКС. Хотите, куплю у вас всю партию. Подарю маманьке. Даже интересно, как эта опытная прожжённая торгашка воспримет такое цветение по всем подоконникам.
ПЕРЕПЁЛКИН. Евдокия в погребе.
ФЕЛИКС. Наказана?
ПЕРЕПЁЛКИН. Не староват ли ты для девочки? Как там тебя?
ФЕЛИКС. А что, если я по делу.
ПЕРЕПЁЛКИН. А что, если я не дедушка, а бабушка.
ФЕЛИКС. Я Феликс Геннадьевич Сверчков. Я приличный человек и не старик.
ПЕРЕПЁЛКИН. У приличных людей маманек не бывает. У приличных людей - мамы, мамочки, матери. Опытная, прожжённая торгашка – это ты про хабалку в телевизоре ли про родительницу?
ФЕЛИКС. Так и будем поучать друг друга?
ПЕРЕПЁЛКИН. Как имя мамы, о, учитель?

В окне показывается Дуняша, поедающая варенье из банки.

ДУНЯША. Во как!
ФЕЛИКС. Здравствуй.
ПЕРЕПЁЛКИН. Мы уже «на ты»?
ДУНЯША. Это он со мной.
ФЕЛИКС. Имя мамы Нина Дмитриевна.
ДУНЯША. Неожиданно.
ПЕРЕПЁЛКИН. А ты - Сверчков. Нина Сверчкова, в замужестве Печкина, потом снова Сверчкова? Женщина, которая поёт!
ДУНЯША. Ты с ней знаком?
ФЕЛИКС. Варенье вишневое с косточками?
ДУНЯША. Хотите?
ПЕРЕПЁЛКИН. Она была последним телевизионным кадром в моей жизни. Как она пела… просто чудо. И телек после ба-бах и выключился навсегда. И точно, больше ничего не хотелось смотреть. Концерт был художественной самодеятельности управления торговли области, а Нина Сверчкова запевала…
ДУНЯША. Я – сейчас. (Исчезает.)
ПЕРЕПЁЛКИН. Это был девяносто первый год, август. ГКЧП. Государственный переворот, говорите? Если бы тогда сломались телевизоры по всей стране, никто ничего не заметил бы, продолжали бы жить, как люди, и все разводили бы фиалки.
ФЕЛИКС. Мама до сих пор поёт, в городском хоре ветеранов.

Дуняша выходит из дома, с вареньем.

ДУНЯША. Вот и я. Без косточек… варенье.
ПЕРЕПЁЛКИН. Ошибка. Телевизорам надо было сломаться в апреле восемьдесят пятого, когда на трон взошёл ставропольский комбайнёр.
ДУНЯША. Решили отвести меня в участок?
ПЕРЕПЁЛКИН. Это тот самый мужчина?
ДУНЯША. Он.
ПЕРЕПЁЛКИН. Вот, что, тот самый сын Нины Сверчковой, прошу вас в дом. И фиалки – тоже в дом. Транспарант надо перепридумывать. (Достаёт из тележки несколько горшков и уносит в дом.)
ФЕЛИКС. Пошёл по месту твоей прописки, оказалось общежитие. Порасспросил, сказали, что ты по субботам навещаешь деда в деревне Кольчугино. И вот. Что значит «тот самый»?
ДУНЯША. Ничего плохого. Хочешь варенье?
ФЕЛИКС. У нас огромная разница в возрасте.
ДУНЯША. В общественном положении, в материальном обеспечении.
ФЕЛИКС. Ты поселилась в моём мозгу.
ДУНЯША. Обожаю вишню, аж трясёт, как увижу, в любом варианте. Мои родители обзывали все вишневые деревья Няшиной вишней. Няша – это я.

Входит Перепёлкин за следующей партией фиалок.

ПЕРЕПЁЛКИН. Четверть века в моей памяти крутится одна и та же песня, как заезженная пластинка. (Поёт про Казноград, уносит цветы в дом.)
ФЕЛИКС. Что скажешь по поводу моего появления?
ДУНЯША. Впечатлили.
ФЕЛИКС. Варенье не ем.
ДУНЯША. Не столько сейчас, сколько тогда. Когда снимала показания счётчиков. Я слишком откровенна? Поймите меня и не осуждайте. Между нами реально большая разница, и если я начну разводить обычные жеманства, то следующей нашей встречи может не быть, вы состаритесь и перестанете быть для меня привлекательным и, соответственно, привлекать меня к себе или просто тупо не доживёте, я – про следующую встречу. А я хочу встречаться с вами. Здесь и сейчас, всегда и всюду. Очень.
ФЕЛИКС. Не знаю, что ответить.
ДУНЯША. Тогда, может быть, просто варенья?
ФЕЛИКС. Да.
ДУНЯША. Я и ложку для вас прихватила, для одной на двоих рановато. Вкусно.
ФЕЛИКС. Невероятно.

Входит Перепёлкин за партией фиалок, поёт про Казноград, уносит цветы в дом.

ФЕЛИКС. Не хочется в помещении сидеть.
ДУНЯША. Городские здесь от свежего воздуха сознание теряют.
ФЕЛИКС. Я уже потерял, функционирую автоматически.
ДУНЯША. Хорошо, что вы не Калашников. Но я рада.
ФЕЛИКС. Здесь реально крепкий свежий воздух.
ДУНЯША. Нет ничего свежее апрельского леса. Ещё зима, но скоро лето, то есть полная вокруг весна. И дышится там сногсшибательно…
ФЕЛИКС. Сшибиться с ног с тобой? Отравленным? Насмерть? Хорошо. Пойдём.
ДУНЯША. Варенье берём? Хотя я сама так пропиталась им, что ну её, эту банку. Пойдём коротким путём. (Оставляет банку, берёт за руку Феликса, уводит его со двора.)

Из-за забора выглядывает Сверчкова. Из дома выходит Перепёлкин за партией фиалок из тележки, поёт про Казноград, ему подпевает Сверчкова.

ПЕРЕПЁЛКИН. Отпад. Упад. Выпад. Живая Нина Сверчкова…
СВЕРЧКОВА. Вы меня знаете?
ПЕРЕПЁЛКИН. Хуже того, я кроме вас никого знать не хочу. Против родичей, конечно, не возражаю. Ну, против односельчан не очень. Против земляков…
СВЕРЧКОВА. Вернёмся ко мне. Откуда вы меня знаете?
ПЕРЕПЁЛКИН. Из телевизора. Из прошлой жизни. Вы там пели. Вы там до сих поёте для меня. И вдруг наяву…
СВЕРЧКОВА. Не пою я там давно, нынешнее телевидение живое творчество народных масс не жалует, как будто не массы его сделали. Или архивные записи показывали?
ПЕРЕПЁЛКИН. Нет. Так совпало, что, когда вы в той прежней жизни допели песню, телевизор сломался. Он так до сих пор и стоит, неотремонтированный.
СВЕРЧКОВА. Как неожиданно встретить ценителя моего, не побоюсь этого слова, искусства певческого исполнения. А я вот проездом, ищу, где мёда купить. Мне на вас указали.
ПЕРЕПЁЛКИН. Мёд в апреле? Ну, разве, что прошлогодний.
СВЕРЧКОВА. Лишь бы мёд.
ПЕРЕПЁЛКИН. Майский самый лучший, самый целебный. Приезжайте в июле, я вам организую майский мёд в чистейшем виде. Только я-то никогда не был ни пасечником, ни бортником. Кто такое вам про меня мог ляпнуть? У кого спрашивали?
СВЕРЧКОВА. У прохожих.
ПЕРЕПЁЛКИН. В нашей деревне завелись прохожие? Хотя бывает, конечно, кто-то выйдет, к кому-то заедут. Ой, да какая разница. Соседи, небось?
СВЕРЧКОВА. Я не местная.
ПЕРЕПЁЛКИН. Соседи - самые вредные на свете люди.
СВЕРЧКОВА. Особенно, по этажу. Да фиг с ними, Николай Питиримович.
ПЕРЕПЁЛКИН. Так вы меня по отчеству звать знаете, Нина Дмитриевна! Приятно.
СВЕРЧКОВА. И вы – меня! Занятно.
ПЕРЕПЁЛКИН. Не верится, что вы вот вы, целиком и полностью. А потрогать можно? Я чуть-чуть дотронусь только… а?
СВЕРЧКОВА. А чего чуть-чуть, трогать так уж трогать. Но, конечно, в рамках.
ПЕРЕПЁЛКИН. Ура. Только рамки обозначьте, пожалуйста, а-то вдруг.
СВЕРЧКОВА. Ну, вот вам моя рука.
ПЕРЕПЁЛКИН. Извините, волнуюсь, как в первом классе на линейке… (Дотрагивается до ладони Сверчковой.) Кожа… бархат… атлас…
СВЕРЧКОВА. Эх, Перепёлкин, мне скоро семьдесят. А вы или закоренелый бабник или неисправимый шутник.
ПЕРЕПЁЛКИН. Я реальный человек, всю жизнь проработал кузнецом, конечно, романтик. И шутить я по вашему, по городскому, не умею. Извините, если что-то где-то как-то. Я понял! Вы у кого-то спросили про мёд, а здесь всем известно моё отношение к вам. Вас узнали и направили ко мне. Отличные люди мои односельчане.
СВЕРЧКОВА. Думаете, меня знает вся деревня?
ПЕРЕПЁЛКИН. Ещё бы. Со мной кто как встретится, в первых же словах оговаривает: «О Нине Сверчковой – ни слова».
СВЕРЧКОВА. Вот она сила подлинного искусства! Так давайте же уже пожмём друг другу руки. (Жмёт руку Перепёлкина, напевая.) «И в дальний путь на долгие года»…
ПЕРЕПЁЛКИН. Сказка. Легенда. Миф.
СВЕРЧКОВА. Былина.
ПЕРЕПЁЛКИН. Ой… мне плохо… голова, сердце, почки, поясница – всё, сил больше нет бороться со счастьем.
СВЕРЧКОВА. Присядьте куда-нибудь…
ПЕРЕПЁЛКИН. Я здесь, на кочке присяду. Шизануться можно: Нина Сверчкова… А где сынок?
СВЕРЧКОВА. Чей?
ПЕРЕПЁЛКИН. Ваш сын, только что здесь торчал.
СВЕРЧКОВА. Мой сын здесь!? Не может быть. Каким образом мать и ребёнок, не сговариваясь, могли оказаться в одной деревне, вдали от шума городского…
ПЕРЕПЁЛКИН (напевает). «Вдали от шума городского, На Невской башне тишина…»
СВЕРЧКОВА (подпевает). «… И на штыке у часового Горит полночная луна». Хватит песен. Теперь про моего сына.
ПЕРЕПЁЛКИН. Так он сам пришёл ко мне конкретно. Я так понял, что у них с моей Дуней симпатия народилась. Дуняша – моя внученька, приехала ко мне, как всегда, по воскресеньям. А ваш приехал за ней. Я так понял, что он искал её везде и нашёл. Я, видите ли, увлёкся воспоминанием о вас и не заметил, как она пропали.
СВЕРЧКОВА. Пропали от любви друг к другу?
ПЕРЕПЁЛКИН. Да нет, пропали со двора. Погулять, может, пошли.
СВЕРЧКОВА. Где в вашей деревне можно гулять?
ПЕРЕПЁЛКИН. В лесу, к примеру.
СВЕРЧКОВА. В лесу разнополые люди один на один без свидетелей? Это фильм ужасов с элементами порнографии!
ПЕРЕПЁЛКИН. А я спокоен. Моя Дуняша барышня строгого воспитания в отношении неприятностей межполового воспитания. А ваш Феликс Геннадьевич, на первый взгляд, приличный взрослый мужчина. Нет, уверен, они нейтрально выгуливают друг дружку, дышат здоровьем леса, набираются сил от реальной земли, а не от асфальта.
СВЕРЧКОВА. Да какой он взрослый, телок телком.
ПЕРЕПЁЛКИН. Тогда уж не телок телком, а бычок бычком. К тому же, бодливый он у вас.
СВЕРЧКОВА. Вы поругались?
ПЕРЕПЁЛКИН. Нет. Ну, я его отчитал манёхо, как положено, за дело. Но как только он сказал, кто его мать, я ощущение времени потерял вместе с современностью. Пойдёмте в дом! Не откажите. И мёд есть, и медовуха, и всё, что скажете, разыщу, а на стол доставлю. Дождёмся детей, обсудим ситуацию. А пока поговорим, а?
СВЕРЧКОВА. А что, дельное предложение. Как неожиданно. Идти можете?
ПЕРЕПЁЛКИН. Не-а. С вами могу только летать.
СВЕРЧКОВА. Ой, да ну, вас, такой галантностный мужчина. Хотя летать так летать. Как скажете. Полетели?
ПЕРЕПЁЛКИН. Вперёд. Пожалуйста. «Вот бедный юноша, ровесник Младым цветущим деревам…»
СВЕРЧКОВА и ПЕРЕПЁЛКИН (на ходу). «…В глухой тайге заводит песню И отдает тоску волнам. Прости, мой край, моя отчизна, Прости, мой дом, моя семья, Здесь, за решеткою железной Навек от вас сокрылся я. Прости ,отец, прости, невеста, Сломись, венчальное кольцо, Навек закройся, моё сердце, Не быть мне мужем и отцом.» (Уходят.)

Из-за забора выглядывает Печкин.

ПЕЧКИН. Куда? Куда… (Напевает.) «Куда вы удалились». А мне теперь что? Сделала меня Нинка, без яда и пули, одной своей шустростью, бац и – на матрац, но не со мной, а против. Что делать, Гена, соображай. Иди домой. Нет. Так запросто, без боя, я сына родного не проиграю. Он – мужчина, он должен продолжить мой род, под моим чутким руководством, с любовью и вожжами, как положено. Как это вижу я. Как это я понимаю. Если взять и войти к Перепёлкину? А главное, нашла фаната. Надо же так повезти старушке-поскакушке. Чего я разу сюда не поехал, - нет, надо было в автомастерскую заехать, в результате – рейсовый автобус, и получи-подвинься. И такие оба радостные друг другу, как будто не я с Нинкой был влюблённый, а они! Ну, войду, и чего сказать. Сверчкова, старая торгашка, быстро навыдумывала про мёд. Ну, какой мёд в апреле… Перепёлкин-то ладно, как-нибудь нашли бы общую тему, а Нинка меня конкретно укоротит на голову, оторвёт влёт. Но нельзя же, нельзя упускать контроль над ситуацией. Не хватало ещё, чтобы между этими двумя пескоструйщиками полное понимание приключилось, меня же тогда вообще не станет. Так-то хоть без головы, без головы можно. А как без себя-то! Что делать…

Из-за другой части забора выглядывает Раиса.

РАИСА. Что-что, отступить. Давайте, подвезу, вы ведь на автобусе приехали?
ПЕЧКИН. Думаешь, отступление не всегда поражение?
РАИСА. Потом что-нибудь придумаете, как всегда.
ПЕЧКИН. Ну, да. Резонно. А ты видела, как эта облезлая кошка облизывалась на этого деревенщину?
РАИСА. Любой женщине приятно внимание, а тут неподдельное восхищение.
ПЕЧКИН. А слыхала, как он ей… а она ему… а они друг другу…
РАИСА. Да.
ПЕЧКИН. Как ты могла слышать, если я здесь в засаде один? И видеть? Райка, ёшкин свет, ты-то откуда здесь?
РАИСА. Тише, в деревне хорошая слышимость, а у Нины Дмитриевны музыкальный слух, услышит шёпот и прибьёт.
ПЕЧКИН. А мы с тобой притворимся воронами на заборе. Или лучше голубками, сидим себе, воркуем. Так и что же ты тут делаешь?
РАИСА. То же, что вы. То же, что Нина Дмитриевна. Сидела в засаде, подслушивала, подглядывала. Только ещё раньше приехала. И видела встречу Сверчкова с Дуней. Вот, где любовь.
ПЕЧКИН. Так между ними? Вот те на.
РАИСА. И пошли они в лес гулять.
ПЕЧКИН. Как сама?
РАИСА. Боюсь я леса.
ПЕЧКИН. Ну, мы с Нинкой, ясный день, дерёмся за влияние на сына. А тебе-то чего? Я понял. Это же известная подлость: разделяй и властвуй. Верно? Мы со Сверчковой даже не замечали, что ты нарочно сталкиваешь нас лбами. Хочешь, чтоб мы их разбили друг о дружку, а ты в это время его хвать и – подмышку…
РАИСА. Я вас лбами не сталкивала, вы ими сами бьётесь. Потому что бараны по-другому общаться не умеют. Извините за образность.
ПЕЧКИН. Я – в шоке.
РАИСА. Геннадий Игоревич, всё просто. У меня в жизни никого, кроме Сверчкова нет. Как и у вас с Ниной Дмитриевной.
ПЕЧКИН. Ещё скажи, что Фелька твой единственный сексуальный партнёр за всю твою жизнь.
РАИСА. Не скажу. Но секс – дело естественное, к душе и чувствам отношения имеет отдалённое. Сверчков для меня такой же ребёнок, как и для вас. Я за него волнуюсь, переживаю. В конце концов, мы живём на одном этаже с общей дверью. И мне не всё равно, кто поселится у нас, с вами, под боком.
ПЕЧКИН. Мама моя родня, да ведь ты его любишь…
РАИСА. Конечно. Мы же развелись не потому что любовь прошла, а потому что я, дура, ждала от него взрослых мыслей, взрослых решений, взрослых поступков. А он – дитя. Ребёнок. За что и надо было его ценить, не требуя нереального. Нельзя гнуть, ломать, переиначивать человека, это же не чурка, которую можно распилить, расколоть, человек – не буратино. Тем более мужчина. И мы, женщины, не папы карло… мы его шарманка. (Напевает.) «Шарманка, шарлатанка, как сладко ты поёшь. Шарманка, шарлатанка, куда меня зовёшь. Шагаю еле-еле, вершок за пять минут. Ну как дойти до цели, когда ботинки жмут».
ПЕЧКИН. Поздний ребёнок…
РАИСА. Поздно, очень поздно я это поняла.
ПЕЧКИН. Поверь опыту: поздно не бывает, бывает - никогда.
РАИСА. Поздний ребёнок… И единственный. Сама-то я бесплодна.
ПЕЧКИН. При нынешней-то медицине? У них мёртвые рожают и живые мрут.
РАИСА. Ради чего тратиться на медицину, ради кого. То-то.
ПЕЧКИН. Дело хозяйское. Может, составим коалицию. Если каждый сам за себя, тогда моя бывшая победит нас за явным преимуществом. Меня – нокаутом. Можно потерять всё… Не хочу больше! Не хочу остаться один. Едем. Попереживаем, пообсуждаем. Там видно будет. Едем. И ведь дуэтом-то, как запели, две древние калоши, будто всю жизнь репетировали и, наконец, на пенсии спелись. Дуэт мухоморов…
РАИСА. Любите вы Нину Дмитриевну.
ПЕЧКИН. Ещё чего! Не может быть. Ты так думаешь? Да ладно… Какая дикая мысль. Любовь – это… Любовь – это…
РАИСА. Это любовь.

СЦЕНА 4. Улица. Феликс прохаживается, в ожидании. Вбегает Дуняша. Феликс и Дуняша, обнявшись, целуются.

ФЕЛИКС. Дуняша моя!..
ДУНЯША. Так давно тебя не видела, три часа, как три месяца. Не понимаю, твои родители и Раиса – все, как один, талдычат, что ты ленив, избалован, созерцателен, а я тебя таким не видела ни мгновения за все наши с тобой три недели.
ФЕЛИКС. Ты ушла, не оглядываясь, а я глядел на тебя в окно. Мне легче.
ДУНЯША. Уже май, а я не маюсь. Нет, маюсь… маюсь без тебя. Как же это выматывает
ФЕЛИКС. Мои правы. Просто с тобой мне не хочется быть таким, каков есть. Хочется действовать, не мешкать, ценить каждую секунду на свете.
ДУНЯША. Так вот, зачем я тебя позвала. У меня вот-вот государственные экзамены, даже готовиться по уму уже поздно, но сдавать-то надо. Давай, сделаем перерыв. На месяц. Мне легче, я буду занята. Ты ведь тоже найдёшь себе занятие, правда?
ФЕЛИКС. И что, за месяц – ни разу?
ДУНЯША. Да нет, конечно, и не раз, я тебя умоляю. Просто приоритет для меня сейчас – госы и диплом.
ФЕЛИКС. Значит, и для меня.
ДУНЯША. Всё, прощальный поцелуй, я убегаю, потом всё строго по телефону.
ФЕЛИКС. Разумно.
ДУНЯША. Ага?
ФЕЛИКС. Один нюанс, очень и очень кардинальный. Я хочу, чтобы ты стала мне женой. Предлагаю всё, что есть.
ДУНЯША. А разве нельзя побыть год-другой в свободных отношениях?
ФЕЛИКС. Конечно, можно. Но не со мной. Или ты моя супруга, или мы любовники. Со всеми вытекающими свободными отношениями. Я не хочу делить тебя ни с кем. И ни с чем.
ДУНЯША. И когда ты хочешь устроить свадьбу?
ФЕЛИКС. После диплома, конечно. Дуняша, я понимаю, о чём ты задумалась. Прислушайся ко мне. Казноград – это не жизнь. Ты знаешь, я учился там, работал. Там не живут, там кормятся. Вникни в разницу. Казноград – кормушка для тщеславия, не более. Там не осталось практически живого места, всё вырублено и вытравлено в угоду удобства передвижения. И не более. Но и не менее. Только всё равно не помогает, пробки не исчезают. Ты хочешь провести молодость в пробках?
ДУНЯША. Ну, да. Вместо здоровья – аллергия, психоз. Вместо семьи – телефонные разговоры. Вместо работы – карьера. Вместо парка культуры и отдыха – ток-шоу на телевидение, а значит, силикон и последствия пластических операций вместо собственного лица. А что, если это всё трёп? А что, если я смогу остаться самой собой? И что, в конце концов, мне здесь делать! Рожать, стряпать, пялиться в зомбоящик?
ФЕЛИКС. Не торопись с решением. Время есть…
ДУНЯША. Нет. Времени нет. Каждое мгновение приближает смерть. А я хочу жить. Вот, сяк, этак…
ФЕЛИКС. Хорошо, я готов подумать над тем, чтобы поехать вместе.
ДУНЯША. Нет, Феликс. Семьёй в Казноград едут только от безысходности, когда нет выбора. Мне жаловаться не на что, у меня есть все возможности. Казноград покоряют в одиночку. Всеми возможными способами и средствами. Я – женщина, у меня шансов во сто крат больше, чем у мужчины. А ты меня их лишаешь. Ведь ты собственник. И я тебя люблю и не позволю себе никого по ходу. Семья – это ограничения не друг для друга, а прежде всего для самого себя. Ограниченные люди вершины не покоряют.
ФЕЛИКС. Какие вершины? Наши вершины внутри нас, мы себя должны исследовать и покорять, остальное – блеф.
ДУНЯША. Ты слишком много слушаешь классической музыки, она подавляет.
ФЕЛИКС. Я ещё, виноват, и классическую литературу читаю. И театр.
ДУНЯША. Ты не поздний ребёнок, ты пацан с поздним развитием. Сейчас не время поэзии, романтики, нельзя потреблять ничего серьёзного, иначе может случится заворот души. Береги себя, Феликс.
ФЕЛИКС. А ещё я знаю современную мудрость. Для тебя на днях сказал Далай-лама, послушай: «Планете не нужно большое количество «успешных людей». Планета отчаянно нуждается в миротворцах, целителях, реставраторах, рассказчиках и любящих всех видов. Она нуждается в людях, рядом с которыми хорошо жить. Планета нуждается в людях с моралью, которые готовы включиться в борьбу, чтобы сделать мир живым и гуманным. А эти качества имеют мало общего с «успехом», как он определяется в нашем обществе».
ДУНЯША. А вот, что тебе ответил Андре Жид: «Все, что должно быть сказано, уже было сказано. Но так как никто не слушал, все должно быть повторено снова». Роберт Фрост сказал: «Что-то все время сдерживало нас и делало слабее. Оказалось, что это мы сами». А Эмили Дикинсон поставила диагноз: «Ум довольно быстро адаптируется ко всему, кроме тоски».
ФЕЛИКС. На всё это отвечу тебе простой народной мудростью: «Где родился, там и сгодился».
ДУНЯША. А я не просила меня рожать. Тем более рожать в этом городе, в этом краю – на краю цивилизации. Хватит пикироваться, эрудиция – не показатель ума, а всего лишь свойство памяти. Нет, Феликс, нет.
ФЕЛИКС. Что – нет?
ДУНЯША. Я не выйду за тебя замуж, а после защиты диплома, на следующий же день, уезжаю в Казноград. Я так хотела, сколько себя помню, так мечтала. И никто, и ничто меня не остановит.
ФЕЛИКС. Прошу же, не торопись.
ДУНЯША. Пойми же, я не тороплюсь! Всё чётко и размеренно, потому что продуманно. У меня для того была вся моя жизнь.
ФЕЛИКС. Я люблю тебя.
ДУНЯША. Я тоже. Но это ничего не меняет.
ФЕЛИКС. Любовь – не «это»!
ДУНЯША. Это, Феликс, это. Дольше не вижу смысла продолжать разговор.
ФЕЛИКС. А я не вижу смысла продолжать наши отношения.
ДУНЯША. Жаль. Мне правда жаль. Очень. Поцелуемся на прощанье.
ФЕЛИКС. Нет.
ДУНЯША. Опять включил «позднего ребёнка»?
ФЕЛИКС. Выключатель сломался. Дуняша, ты есть ты, я есть я. Есть, кто есть.
ДУНЯША. Мне так жаль. (Уходит.)
ФЕЛИКС. Мама… папа… Раиса Эдуардовна! Эй, где вы там. Будь по вашему, сделайте со мной что-нибудь. Таблетку, что ли, какую дайте, вызовите «скорую помощь»… полицию, пожарных, МЧС, вооружённые силы всех родов войск, спасите Феликса от жизни!  Мне так плохо, так плохо…


Действие 2

СЦЕНА 5. Квартира Феликса. Гостиная. Сверчкова, Печкин и Раиса накрывают стол, переставляют мебель – готовятся к приходу «невест».

СВЕРЧКОВА. Через сорок минут придут.
ПЕЧКИН. И начнётся сороковины по холостяцкой жизни Фельки.
СВЕРЧКОВА. Не могу так больше. Кто спрятал пульт!
ПЕЧКИН. Солидарен. Что за гробовая тишина в доме!
РАИСА. Раз гробовая, так и думайте о вечном, не отвлекайтесь на лёгкую музыку.
СВЕРЧКОВА и ПЕЧКИН (хором). Лёгкую? Да там сплошные смыслы! (Друг другу.) Не перебивай. Дай мне сказать.
РАИСА. Вот, о каком пульте может идти речь, если все мы здесь одновременно. Договариваться надо на берегу, в лодке спорить нельзя. Ваши предпочтения известны, она разнятся. Плюсуйте мои. И что выходит?
СВЕРЧКОВА и ПЕЧКИН (хором). Лебедь, рак и щука. Хватит меня перебивать!
СВЕРЧКОВА. Я лебедь. Он рак. А ты, щучка, не мотай нервы, выкладывай пульт.
РАИСА. Пожалуйста. Мне не жалко. Но в соседней комнате спит ваш сын. Он проснётся и услышит что-то. Сто процентов, ваши вкусы его раздражают.
СВЕРЧКОВА и ПЕЧКИН (хором). Твой тоже.
РАИСА. Не возражаю. Но что, если в день показа невест, Феликс встанет не с той ноги, а тут ещё и наша какофония? Показ может не состояться. В позапрошлый раз он, если помните, нахамил женщинам. В прошлый – вышел, глянул и обратно зашёл. Ребёнок просыпает, слышит дикий сейшен и?
СВЕРЧКОВА и ПЕЧКИН (хором). И?
РАИСА. Не выйдет вообще. И все наши усилия, хлопоты, чаяния – насмарку.
ПЕЧКИН. Что ж нам теперь Баха слушать?
СВЕРЧКОВА. Серафима Туликова.
ПЕЧКИН. Ты ещё скажи Тихона Хренникова.
СВЕРЧКОВА. Ну, уж не Гершвина.
ПЕЧКИН и СВЕРЧКОВА (хором). Ну, и не «Битлов».
РАИСА. Предлагаю Моцарта.
ПЕЧКИН и СВЕРЧКОВА (хором). Что! Обалдела? Ты спятила!
РАИСА. Давайте, я включу. (Достаёт из-за пояса пульт.)
ПЕЧКИН и СВЕРЧКОВА (хором). Пульт! Мне дай, мне!
РАИСА. Потерпите немного. В конце концов, главное, чтобы хорошо было Сверчкову. (Включает.) Вот, к примеру «Музыка Ангелов». Послушайте, поверьте, каждый из нас услышит что-то своё, если перетерпит первые две минуты. Ангелы же бывают разные…
ПЕЧКИН. Ага, твёрдые, жидкие и газообразные.
РАИСА. Серафимы, херувимы, падшие, в конце концов…
СВЕРЧКОВА. Хорош поучать, поздно втирать умные мысли, включила – отвали, дай послушать…
ПЕЧКИН. Домофон? Твой, слышишь, Нин?
СВЕРЧКОВА. Не мешай, слышу. Для невесты рано, она любит точность. Я никого не жду.
РАИСА. Домофон не вписывается в Моцарта.
СВЕРЧКОВА. Ладно. А хорошо. Но Вано Мурадели круче. (Уходит.)
ПЕЧКИН. Сравнила…

Вбегает Сверчкова.

СВЕРЧКОВА. Там Перепёлкин с фиалками! Так не вовремя, шуры-муры, разговоры, а тут мероприятие. Некстати, говорю, слышите? Я не открою, а ведь он по всем квартирам нашего этажа начнёт звонить. Гена, ты мужчина, выпроводи его. Рая, скажи, что меня нет. Я ни за что не выйду. Спасите меня от этой любви раз и навсегда! (Убегает.)
ПЕЧКИН. Ну, я ему сейчас натяну глаз… на цветочный горшок.
РАИСА. Геннадий Игоревич, вспомните, Перепёлкин всю жизнь проработал кузнецом.
ПЕЧКИН. Ты кого напрягаешь, пожарного! Да нам приходилось о-го-го… и с боку гидрант, с бантиком. Слышь? Он теперь в мой домофон ломится.
РАИСА. Геннадий Игоревич, не открывайте дверь, поговорите по домофону…
ПЕЧКИН. Мужчины встречают соперника лицом к лицу. А ты заметила, Сверчкова-то ко мне обратилась за помощью. По-моему, у нас с ней конкретно намечается, а-то и наметилось. Если бы не эта деревенщина со своими сорняками в горшках, Нинка давно уже была бы на лопатках. Хотя, если вдуматься, я и сам готов лапками кверху. Зря я так долго не понимал своего счастья.
РАИСА. Главное, чтоб вы любили.
ПЕЧКИН. Ну, я-то по уши, разве не видно. Всё ты, Райка, виновата, не могла мне раньше мозги вправить.
РАИСА. Нашли крайнюю. Теперь мой домофон верещит, следующий точно Сверчкова, разбудит.
ПЕЧКИН. Пошёл я на подвиг. Покуда я там дуэлирую, вбей в стенку гвоздь, чтоб было куда повесить скальп врага. (Уходит.)
РАИСА. Счастливые старики, жизнь кипит, аж перекипает…

Из спальни выходи Феликс, одет нарядно.

ФЕЛИКС. Где народ?
РАИСА. Напугал. Думала, ты спишь.
ФЕЛИКС. Как ты сумела заставить стариков-разбойников слушать Моцарта?
РАИСА. Там Перепёлкин рвётся к Нине Дмитриевне на свидание, она спряталась, а Геннадий Игоревич пошёл телом закрывать амбразуру двери.
ФЕЛИКС. Не говори, пожалуйста, что я уже почти при параде. Выйду только уже к столу или когда там надо будет знакомиться.
РАИСА. Что с тобой?
ФЕЛИКС. Сегодня я однозначно выберу невесту.
РАИСА. А если из этих двоих никто не понравится?
ФЕЛИКС. Женюсь на первой встречной. Выйду на улицу и захомутаю. Раиса Эдуардовна, а как ты смотришь на наше воссоединение?
РАИСА. Сначала воссоединись, потом посмотрю. Но замуж за тебя не хочу.
ФЕЛИКС. Обидно.
РАИСА. Я хочу, чтобы меня желали, а не лапали походя.
ФЕЛИКС. Ишь ты, какие все оказывается романтички вокруг меня. Ну, так вот, чтобы не сужать выбор, я пригласил ещё двоих из двадцати четырёх предыдущих претенденток.
РАИСА. И они не отказались?
ФЕЛИКС. Это ты у нас щепетильная, а они просто хотят семью. Кроме того, я для них уже не кот в мешке.
РАИСА. Значит, надо ставить на стол ещё два прибора.
ФЕЛИКС. Я пригласил Борзых и Веселых. Обе отнеслись с пониманием.
РАИСА. Не знаю, я их не принимала.
ФЕЛИКС. От Шопена тоже не отказался бы. Сегодня весь день дождит, что на улице, что на душе. Они хорошие – Борзых и Веселых, очень хорошие. Я на них обеих женился бы, но вдруг новенькие окажутся «на ура». Надоели эти смотрины, хуже горькой редьки. «Вальс дождя» помнишь? Или того же Моцарта «Мелодию дождя». Я сегодня кавалер дождя. Промокнуть до нитки и просохнуть уже, навсегда. Женюсь. (Уходит в спальню.)
РАИСА. Ещё как вышла бы за тебя, Сверчков… только бы лапнул. Да ведь нет же, нет… И чего я не схватила его за язык. Так и оторвала бы вприкуску. Нет. Предложение с такой небрежностью не делают. Вот так. И всё, больше ни слова на эту тему. Мне ещё повезёт, у меня всё есть – и здесь, и здесь, и там, и тут. У меня есть даже будущее. Надо только выйти из дому и предъявить общественности и здесь, и здесь, и там, и тут. И тогда никуда оно, будущее, не денется.

Входит Перепёлкин, в дождевике, левой рукой несёт корзину, заставленную фиалками в горшках, правой – Печкина, за воротник.

ПЕРЕПЁЛКИН. Помогите, Раиса Эдуардовна.
РАИСА. Чем?
ПЕРЕПЁЛКИН. Цветы примите.
РАИСА (взяв корзину). Спасибо.
ПЕРЕПЁЛКИН. Геннадий Игоревич, присядь. Как ты?
ПЕЧКИН. Ничего… ничего…
РАИСА. Что с ним?
ПЕЧКИН. «Скорую» вызывать не надо. Просто дайте отлежаться, сидя.
ПЕРЕПЁЛКИН. Нина Дмитриевна дома?
РАИСА. Не знаю.
ПЕЧКИН. Её нет с нами.
ПЕРЕПЁЛКИН. Как?
ПЕЧКИН. Физически.
ПЕРЕПЁЛКИН. Ну, не почила же?
ПЕЧКИН. О, она ещё простудиться на похоронах правнуков. Просто ушла. Уехала. На весь день. Или неделю даже. Месяц не будет, как минимум. Хор ветеранов торговли поехал на гастроли по странам ближнего и дальнего Подмосковья. Кормёжка, суточные, всё как положено, мы за неё не волнуемся.
РАИСА. Геннадий Игоревич, выглядите вы как-то, прямо скажем, не компанейски. Может, вам к себе пойти, полежать лёжа?
ПЕЧКИН. На этом этаже я везде у себя.
РАИСА. Что вы с ним сделали?
ПЕЧКИН. Со мной нельзя ничего поделать, Раиса.
ПЕРЕПЁЛКИН. Не знаю, звоню, дверь на этаж открывается, там – Геннадий Игоревич, говорит, что ему некогда, потому что у него с сердцем плохо. Я спрашиваю, «скорую» вызвал? А он так как-то отрешённо махнул, и дверь стала закрываться. Ну, думаю, сил не осталось дверь удерживать, надо старика выручать, помочь дойти до квартиры.
ПЕЧКИН. Ты меня младше всего на год.
ПЕРЕПЁЛКИН. В нашем деле год идёт за пять, больше, чем на войне.
РАИСА. В каком деле?
ПЕРЕПЁЛКИН. В романтическом.
ПЕЧКИН. Лично я из романтики вышел.
ПЕРЕПЁЛКИН. Вот я и говорю, семьдесят – это семь десятков, а шестьдесят девять – это всё-таки шесть. Так вот. Я дверь толкаю, она не толкается, едва пролез. Гляжу, а там Геннадий Игоревич лижет навзничь.
ПЕЧКИН. Любой ляжет, когда ему бронированной дверью в лоб засадят.
РАИСА. В глазок подсматривали?
ПЕЧКИН. Делать мне больше нечего. Просто голова закружилась и я прислонился головой к двери.
РАИСА. Спасибо, Николай Питиримович, что вынесли нашего воина с поля боя.
ПЕРЕПЁЛКИН. Гостей ждёте.
ПЕЧКИН. Сына женим.
ПЕРЕПЁЛКИН. Дуняша мне не говорила…
ПЕЧКИН. Она-то точно об этом не знает.
РАИСА. Николай Питиримович, Дуняша и Сверчков расстались.
ПЕРЕПЁЛКИН. Не может быть.
РАИСА. Спросите у внучки. Две недели назад у них состоялся разрыв.
ПЕРЕПЁЛКИН. Она же говорила, что ей без него никак. А он тут же жениться…
РАИСА. У нас не свадьба, а помолвка, что ли.
ПЕЧКИН. Раньше это называлось сговором. Хотя больше похоже на смотрины, типа выставки достижений народного хозяйства.
РАИСА. Дуняша выбрала Казноград. Без Сверчкова. Вместо него.
ПЕЧКИН. Проводи Дуняшу в Казноград, ей большего захочется. А потом, как говорится, только «пусти Дуньку в Европу».
ПЕРЕПЁЛКИН. Их дело молодое. А Евдокия моя и в Европе последней не станет. Нине Дмитриевне поклон передайте и фиалки. Поехал я обратно в Кольчугино.
ПЕЧКИН. Их уже ставить негде.
ПЕРЕПЁЛКИН. Сама скажет, когда хватит. Ей нравится, я знаю. Извините за приход, пора идти, автобус скоро пойдёт. Не беспокойтесь, я знаю, как двери закрываются, захлопну. До свидания. (Уходит.)
ПЕЧКИН. Я сейчас ему эти цветы горшками вниз из окна на башку сброшу.

Вбегает Сверчкова.

СВЕРЧКОВА. Не тронь фиалки, злодей.

Возвращается Перепёлкин.

ПЕРЕПЁЛКИН. Корзину забыл.
СВЕРЧКОВА. Здравствуй, Бублик. А я только пришла…
ПЕРЕПЁЛКИН (берёт корзину). А я уже поехал. На улице дождь. Прощай. (Уходит.)
СВЕРЧКОВА. Фиалки… унёс. Всё, больше я его не увижу.
ПЕЧКИН. Бублик, говоришь?
СВЕРЧКОВА. Это Колино детское прозвище.
ПЕЧКИН. Какая откровенная близость-то, оказывается, между вами. Вы, случаем, повитуху ещё не подыскиваете, девушка?
СВЕРЧКОВА. Прибью.
ПЕЧКИН. Он тебя бросил, его и прибивай.
СВЕРЧКОВА. Меня по жизни одни бросают, другие кидают. Ничего, я бронетанковая.
ПЕЧКИН. Ещё одно не понял, дождь-то при чём?
РАИСА. Нина Дмитриевна в домашней одежде, в тапочках и сухая-сухая.
ПЕЧКИН. Ну, и что?
РАИСА. Он понял, что она была дома, и просто не хочет его видеть.
СВЕРЧКОВА. Собрались, умники. Не ваше дело.
ПЕЧКИН. Тоже мне – фиалка этажа…
СВЕРЧКОВА. У меня есть только один мужчина – мой ребёнок. А все остальные не стоят его слезинки. Через полчаса придут невесты.
РАИСА. Точно же, время… а мы все даже не одеты.
ПЕЧКИН. По моим часам и того меньше.
СВЕРЧКОВА. Марш – по норам, мыться, чистить перья и приводить себя в праздничный вид. Но прошу и предупреждаю: ведите себя сдержаннее, интеллигентно, короче без фейерверков. Вперёд.

СЦЕНА 6. Городская улица. Под навесом стоит Перепёлкин, у ног - корзина, заставленная фиалками. Подходит Дуняша, с зонтом.

ДУНЯША. Дед, дождь кончился. Привет. Что ты делаешь в городе? Сам вызвал и молчит! Скажи хоть слово.
ПЕРЕПЁЛКИН. Я тебе родной человек, единственный на всю округу. Родителей твоих я уже забыл, когда видел в последний раз. Может, они уже натурализовались в своих саванах с прериями, или как их там, и пляшут вокруг костра буги-вуги.
ДУНЯША. Дедушка, что с тобой.
ПЕРЕПЁЛКИН. Не надейся, к врачам не обращался. А вызвал тебя сюда за тем, чтобы задать вопрос, глаза в глаза. Смотри мне прямо и откровенно.
ДУНЯША. С ума не сходи, пожалуйста.
ПЕРЕПЁЛКИН. Почему я узнаю, что ты разбежалась со своим парнем от чужих людей? Не они от меня, а я - от них. Смотреть мне в глаза…
ДУНЯША. Был у своей Сверчковой?
ПЕРЕПЁЛКИН. Не юли.
ДУНЯША. Дед, сегодня первое июня, послезавтра первый государственный экзамен. Мне ни до чего и ни до кого нет дела. А про Феликса я просто забыла рассказать, потому что в телефонных разговорах с тобой ему нет места. Ну, не вписался он ни в мою жизнь, ни в нашу с тобой. Всё путём, движемся дальше. Что ты с фиалками всё носишься, у тебя же их люди даже бесплатно не берут.
ПЕРЕПЁЛКИН. Казноград, говоришь?
ДУНЯША. Давай, на такси доедем до автовокзала.
ПЕРЕПЁЛКИН. Твой Феликс сегодня женится.
ДУНЯША. Что!? Ну, и что. Дуняша, помни: Казноград, Казноград, Казноград…
ПЕРЕПЁЛКИН. Привёз очередное семейство Нине, в этот раз сплошь белые. А она меня видеть не захотела.
ДУНЯША. Реально свадьба, что ли?
ПЕРЕПЁЛКИН. Когда-то так же твой папаша рванул, только его и видели. Только теперь его не то, что в Казноград, в сам Пекин не заманишь. Добро бы финансами занимался или преподаванием, так ведь нет, по негритянским хижинам слоняется. О чём с ними можно разговаривать? Американцы вон, поговорили, и что? Теперь у них негры рулят. Вуду у них, магия сильнейшая, заговорили белых насмерть, чумазые. И всё, конец цивилизации. Да ведь ещё и на нас постоянно зыркают, мол, какие большие территории, надо поделиться. Может, чёрные и хорошие ребята, а только всяк сверчок знай свой шесток, так я понимаю.
ДУНЯША. «Тем, что у человечества есть хорошего, мы обязаны именно природе, правильному естественно-историческому, целесообразному ходу вещей, старательно, в продолжение веков обособлявшему белую кость от черной. Да, батенька мой! Не чумазый же, не кухаркин сын, дал нам литературу, науку, искусства, право, понятия о чести, долге... Всем этим человечество обязано исключительно белой кости, и в этом смысле, с точки зрения естественно-исторической, плохой Собакевич, только потому, что он белая кость, полезнее и выше, чем самый лучший купец, хотя бы этот последний построил пятнадцать музеев. Как хотите-с! И если я чумазому или кухаркину сыну не подаю руки и не сажаю его с собой за стол, то этим самым я охраняю лучшее, что есть на земле, и исполняю одно из высших предначертаний матери-природы, ведущей нас к совершенству».
ПЕРЕПЁЛКИН. Чего-чего?
ДУНЯША. «Что вы, например, скажете, сударь мой, насчет такого красноречивого факта: как только чумазый полез туда, куда его прежде не пускали — в высший свет, в науку, в литературу, в земство, в суд, то, заметьте, за высшие человеческие права вступилась прежде всего сама природа и первая объявила войну этой орде. В самом деле, как только чумазый полез не в свои сани, то стал киснуть, чахнуть, сходить с ума и вырождаться, и нигде вы не встретите столько неврастеников, психических калек, чахоточных и всяких заморышей, как среди этих голубчиков. Мрут, как осенние мухи. Если бы не это спасительное вырождение, то от нашей цивилизации давно бы уже не осталось камня на камне, всё слопал бы чумазый».
ПЕРЕПЁЛКИН. Дуняша, тут ты что-то не то…
ДУНЯША. Чехов Антон Павлович. Рассказ «В усадьбе». Написано в одна тысяча восемьсот девяносто шестом году.
ПЕРЕПЁЛКИН. Не читал.
ДУНЯША. Не сомневаюсь.
ПЕРЕПЁЛКИН. Так-то бы да, похоже. Откуда ты это знаешь, да ещё наизусть?
ДУНЯША. Мне рассказы Чехова мама с папой подарили на семилетие. И я поверила этой книжке. А заучить наизусть за столько-то лет можно хоть что.
ПЕРЕПЁЛКИН. Я всегда говорил, чтение до добра не доводит, образование – самая вредная вещь на свете.
ДУНЯША. А ты хоть одного негра в своей жизни видел, общался с ним? Нет. Дед, ты – белая кость? Урождённый аристократ? Потомственный дворянин? Нет, ты – кухаркин сын. Чумазый – ты. Твои предки были такими же рабами, как негры, и так же вламывали на плантациях. Что ж они тебя так раздражают, в зеркало заглянул?
ПЕРЕПЁЛКИН. И ты тоже чумазая!
ДУНЯША. И я. И все мы. Потому что наши белую кость наши чумазые предки сто с лишним лет ломали, жгли, перемалывали. Пыль осталась и развеялась так, не только на рассаду, даже на удобрение почвы не хватило. Удобно сидеть в своей усадьбе и поливать, чем ни попадя, незнакомых людей, как картошку в своём огороде или фиалки на личном подоконнике. Нет бы выбраться да поехать к тем, кого судишь. Так, поплясать у костра буги-вуги. Узнать, понять. Вот зачем твой сын с женой выбрали Африку, а я, твоя внучка, выбираю Казноград. Надо что-то сделать, дед, в своей жизни.
ПЕРЕПЁЛКИН. Я всю жизнь кузнец, и это плохо, мелко?
ДУНЯША. Нет. Но тогда и рассуждай о подковах и наковальне. Даже в лошадях по большому счёту ты не разбираешься. Так? Так. У тебя даже телевизора нет. А на памяти из прошлого одна Нина Сверчкова да Гимн Советского Союза.
ПЕРЕПЁЛКИН. Это единственное, что живо до сих пор, между прочим, и дело тут не в моей памяти. Всё, политинформация кончена. На автобус надо успеть, по выходным реже ходят, и то, если водитель не запил.
ПЕРЕПЁЛКИН. Что предки пишут?
ДУНЯША. Этнография – наука тёмная, а там ещё и негры. Короче, чёрный мрак от их рассказов, я ничего не понимаю. В остальном всё, как всегда.
ПЕРЕПЁЛКИН. Не то, чтобы свадьба. То ли ещё сватовство, то ли уже сговор. Не вписался, значит, не вписался, мир ему и его родителям. И нам не хворать. Не провожай. Учись. Готовься. Сдавай. Защищайся. Выпускайся. Жду. (Уходит.)
ДУНЯША. Свежо. (Напевает.) «Солнца не будет, жди - не жди, Третью неделю льют дожди. Третью неделю наш маршрут, С доброй погодой врозь. Словно из мелких-мелких сит,  Третью неделю моросит. Чтоб не погас у нас костёр, Веток подбрось». Дед фиалки оставил. Ишь ты, как его пробило, самую дорогую тему на свете забыл. Или нарочно, чтобы я отнесла Сверчковым? Глупости. Наш Бублик на такие хитрости не заточен. Заберу в общагу, после госов верну в деревню. Что, фиалки Перепёлкина, не возражаете? Ну, тогда пошли. (Взяв корзину, уходит.)

СЦЕНА 7. Квартира Феликса. Гостиная. Нарядная Раиса осматривает накрытый стол и расставленную мебель. Из спальни выходит Феликс, одет нарядно.

ФЕЛИКС. Выключи музыку.
РАИСА. Включить другую?
ФЕЛИКС. Ничего не надо. Пусть будет тишина.
РАИСА. Много незнакомых друг другу людей собирается, могут возникать неловкие паузы…
ФЕЛИКС. Вот и хорошо. В паузах люди слышнее. Мандраж меня бьёт, Раиса Эдуардовна. Пожалейте меня?
РАИСА. Иди ко мне, обниму тебя, Сверчков. Поплачь, если надо, на что же ещё тебе теперь моя грудь. Со школьных экзаменов тебя таким не видела.
ФЕЛИКС. Погорячился, когда отрезал, что сегодня женюсь.
РАИСА. Ну, так плюнь, никто же не слышал, а я уже забыла.
ФЕЛИКС. Я-то слышал. Кажется, идут. Отец всегда гремит, предупреждает.

Входит Печкин, с ним – Досужих. Оба – нарядно одеты.

ПЕЧКИН. Ба, да с нами Феликс! Разреши представить, Феля, нашу гостью. Заслуженный работник области Досужих Майя Германовна, ведущая актриса Академического областного музыкально-драматического театра. Тридцать два года.
ДОСУЖИХ. Самый сок. Так-то бы я заслуженная артистка области, конечно. Но у нас, как вы помните, областная дума отменила разделение между профессиями, решив, что скотник и профессор перед властью равны. Думаю, эта несправедливость со временем рассосётся, как и все прочие проблемы на территории нашего Отечества. Кроме того, звание «народный артист» у нас в области сохранено, и для его получения, уверяю вас, вся необходимая работа проделана, документы на подписи. Так что, скоро станем полноценным представителем искусства. Вот вы какой наяву Сверчков Феликс Геннадьевич.
ПЕЧКИН. Отчество, заметьте, моё. Не отказался от родного отца, несмотря на некоторые шероховатости в отношениях родителей между собой. Я показывал Майе твои фотографии.
РАИСА. Автографы ставили?
ДОСУЖИХ. Какая прелесть!
ПЕЧКИН. Да ну тебя, Рая.
РАИСА. Их соседка, Раиса Эдуардовна Сверчкова. Бывшая супруга Феликса.
ДОСУЖИХ. Да-да-да-да… похвальный гуманизм.
РАИСА. Извините в театр не хожу, дорого.
ДОСУЖИХ. Да кто ж туда ходит по доброй воле. Для этого есть коллективные походы солдат, школьников, пенсионеров.
ПЕЧКИН. Театр – не кино, попкорн не предлагают.
ДОСУЖИХ. Мы живём не на Западе и не на Востоке, мы и там , и там. Нам сложно и всегда путано. У нас реальные, деятельные люди, любящие красивое и живое. Вот про это им и нужен театр. Человек становится зрителем, чтобы увидеть и услышать ответы на свои вопросы или хотя бы ощутить сочувствие к своим мечтам, сомнениям, ошибкам. А чем его встречают в нашем театре? Личными ночными страхами ущербной психики проезжего режиссёра. Идёшь на классику, скажем на Шекспира, а там вместо духовно-душевных сопереживаний видишь, как Гамлет на рояле имеет Офелию. Это даже не половой акт, а какой-то рояльный.
РАИСА. Гамлет – принц, будущий король, он по определению роялист, так что секс на рояле вполне оправдан.
ДОСУЖИХ. Королевский замок – не публичный дом, а рояль – музыкальный инструмент, а не на нём надо музыку играть, желательно по-королевски. Тогда люди в театр вернутся.
РАИСА. Не пускайте проходимцев, есть же местные режиссёры.
ДОСУЖИХ. Нет. Нет и всё тут. Где их взять? Откуда? Покажите, где тот огород, на котором их выращивают. К тому же, наш театр музыкально-драматический. То есть режиссёр должен соображать в двух смежных искусствах. Не говоря уже о том, что мода нам навязывает мюзиклы. А россияне любят оперетту.
ПЕЧКИН. Помню, зарулил как-то в ваши пенаты на мюзикл «Кошки» Эндрю Ллойда-Уэббера. Я переименовал бы ваш спектакль в «Коровы». Или в «Поросят». Кто ж так бьёт стэп.
ДОСУЖИХ. Ну, у нас любят критиковать, поучать, а сами вальс танцевать не умеют.
РАИСА. Зря вы это сказали.
ПЕЧКИН. Вот, как надо бить стэп. (Танцует.) Присоединяйтесь, Майя!
ДОСУЖИХ. Лихо у вас выходит. Не могу себе позволить, вспотею, душ надо потом принимать. Я здесь не для выступления и, кроме того, бесплатно не выступаю.
РАИСА. Мои сотрудницы говорили, что у вас есть два-три отличных спектакля нашего местного режиссёра.
ДОСУЖИХ. Есть. Знаю, о чём вы говорите. Но режиссёр уехал в Казноград. Видимо, за роялем. Спектакли эти уже обветшали. И теперь на них тоже в зале пусто. Да мы, артисты, не очень уже и переживаем. Нет и нет, в конце концов, мы-то читали пьесу, видим, как сами играем, зарплату перечисляют исправно, так что, теряем не мы, а зритель, который не пришёл. Я в принципе считаю, что не приобретая, человек теряет. То есть, все четыре квартиры на этаже принадлежат вам или каждому по отдельности?
РАИСА. Ему.
ПЕЧКИН. Семье. Нашей семье. Прочее формальности.
ДОСУЖИХ. Не уверена. Но, как говорится, хозяин – барин. А вы, соседка, говорят, в музее работаете. Там же ничего не платят?
РАИСА. Я заместитель директора. Не жалуюсь.
ПЕЧКИН. Чего жаловаться, ты же заместитель не по науке, а по коммерческой деятельности.
ДОСУЖИХ. О, это другое дело. Но странно, как вам, бывшей школьной учительнице словесности, доверили такую серьёзную экономическую должность?
РАИСА. А я кончила месячные курсы бухгалтеров. По нынешним временам это вполне высшее образование.

Входит Сверчкова, с ней – Клыкастых. Оба – нарядно одеты.

КЛЫКАСТЫХ. Ой, здравствуйте! Я – Даша. Ой, Дарья. Ой, Дарья Валерьевна. Клыкастых. Ой, а вы – Досужих, артистка?
ДОСУЖИХ. Актриса. Майя Германовна моё имя.
СВЕРЧКОВА. Дарья Валерьевна – начальник жилищно-коммунальной конторы.
ДОСУЖИХ. Как кстати. В доме, где вы живёте, какая форма управления? У нас на днях собрание жильцов, где я казначеем, хотелось бы получить квалифицированную рекомендацию.
КЛЫКАСТЫХ. Я живу на работе. У меня есть квартира, но я там появляюсь всего на несколько часов. А с апреля и по ноябрь живу за городом. Наш многоквартирный дом небольшой, с непосредственной формой управления, которую я не одобряю. И когда мне удаётся принять участие в общих собраниях, и меня спрашивают о решении каких-то проблем, я в ответ говорю: «Меняйте форму управления».
СВЕРЧКОВА. 33 года.
КЛЫКАСТЫХ. За что?
СВЕРЧКОВА. Вам – 33 года.
КЛЫКАСТЫХ. Ну, да, как и вашему сыну. А, точно, зарапортовалась. Вы и есть Феликс, я сразу узнала.
ПЕЧКИН. Я надеялся, что со мной спутаете.
СВЕРЧКОВА. С тобой-то она не спутается.
РАИСА. Ну, как-то, может, и можно. Я – Раиса.
КЛЫКАСТЫХ. Бывшая! Ой, а можно мы потом поговорим?
ДОСУЖИХ. Что значит «потом»?
ПЕЧКИН (напевает). «А что потом, а что потом, Ты спрашивала шёпотом. Постель была расстелена, А ты была растеряна».
КЛЫКАСТЫХ. Ой, какая песенка классненькая, слова спишете?
СВЕРЧКОВА. Потом.
ПЕЧКИН. Меня-то кто представит?
КЛЫКАСТЫХ. Ой, Геннадий Львович!
СВЕРЧКОВА. У меня зазвонил домофон.
ПЕЧКИН. И у меня.
РАИСА. Это Веселых и Борзых, их Феликс пригласил.
СВЕРЧКОВА и ПЕЧКИН (хором). Что? Во как! То-то я гляжу ещё два прибора… (Друг другу.) Перестань меня перебивать! Как меня это достало…
РАИСА. Сегодня день подведения итогов. Пойду, встречу гостей. (Уходит.)
КЛЫКАСТЫХ. Ой, вы все такие занятные, разнообразные, как… как…
ПЕЧКИН. Как рыбки в аквариуме.
КЛЫКАСТЫХ. Ой, точно!
СВЕРЧКОВА. Впервые вижу такую озорную коммунальщицу. Обычно они только и знают, что лаяться.
КЛЫКАСТЫХ. Ой, это мастера участков, да диспетчера. Я-то начальница, с чего мне материться. Ой, у нас ещё сантехники тоже весёлые ребята. Они же у нас непосредственные исполнители экономии средств, вот и не грустят. Вот, скажем, приходит зима. Жильцам нужно тепло, начальству – экономия средств. Это уже само по себе уморно. Ой, ну, подумайте, какая же может быть экономия, если плательщик тебе перечислил столько, сколько ты у него потребовал за то, чтобы ему было тепло. Если есть экономия, притом, что всё отапливается, значит, отопление стоит меньше, а ты запросил лишнего, верно же? Ой, но никто же не возражает, платят. Уморно же. Ой, а сантехники крутят, закручивают, подкручивают. К примеру, в будние дни с утра до вечера тепла нет, типа авария там, оборудование глючит. А что – по уму жилец в будни должен работать, а не дома сидеть, верно же? Жильцы мёрзнут, те, кто дома сидит, но платят. Особенно старики, те, что родом из прежней советской жизни. У них пенсия столько же, сколько за отопление берут, а-то и меньше, но они платят. Всерьёз бояться, что у них квартиру отберут. Такие уморные. Ой, я могу долго рассказывать про наши приколы. У нас в отрасли, чем начальство выше, тем у него чувство юмора замечательнее. Ой, а один учудил вообще. Об этом в газетах писали, но потом писатели куда-то задевались. Их, наверное, сантехники зимой в квартирах заморозили. Ой, так вот, что он, начальник, выдумал. У него дом есть на берегу водохранилища. Ой, а он взял и построил там яхту. Реальную, морскую, я сама видела.
ПЕЧКИН. А что смешного? Ну, яхта…
ДОСУЖИХ. Ну, как же, водохранилище – это типа озера, замкнутое пространство, понимаете?
КЛЫКАСТЫХ. Куда ему на яхте плыть-то! Ой, мы так смеялись.
ПЕЧКИН. Зачем же ему там яхта?
КЛЫКАСТЫХ. Ой, так в этом же и соль, что некуда, а он построил! Тут даже не уморно, а вообще убойно. Да?

Входят Раиса, Борзых и Веселых.

РАИСА. Я предлагаю сразу за стол, а кто незнаком, тот по ходу представиться.
ВЕСЕЛЫХ. Представиться, не преставиться.
КЛЫКАСТЫХ. Ой, ещё одна Веселых женщина, так классно.
ВЕСЕЛЫХ. Есть охота…
БОРЗЫХ. Здравствуйте, Нина Дмитриевна, и все остальные.
РАИСА. Прошу, прошу, рассаживаемся. Чтоб не слышно было треска посуды, пусть позвучит музыка. (Включает.) Нина Дмитриевна, Геннадий Львович, ухаживайте за гостьями, они ваши. (Подходит к Феликсу, стоящему у окна.) Сверчков, посмотри, что я заготовила для тебя. (Вынимает из-за спины ридикюль.) Что это?
ФЕЛИКС. Как его… ридикюль. И что?
РАИСА. «Право, такое затруднение — выбор! Если бы еще один, два человека, а то четыре. Как хочешь, так и выбирай. Никанор Иванович недурен, хотя, конечно, худощав; Иван Кузьмич тоже недурен. Да если сказать правду, Иван Павлович тоже хоть и толст, а ведь очень видный мужчина. Прошу покорно, как тут быть? Балтазар Балтазарович опять мужчина с достоинствами».
ФЕЛИКС. Гоголь «Женитьба». Я похож на Агафью Тихоновну? Спасибо…
РАИСА. «Уж как трудно решиться, так просто рассказать нельзя, как трудно! Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича — я бы тогда тотчас же решилась. А теперь поди подумай! просто голова даже стала болеть».
ФЕЛИКС. Раиса Эдуардовна, да ну вас. Где пульт? Хочу песню, надоел инструментал. (Находит пульт.)
РАИСА. «Я думаю, лучше всего кинуть жребий. Положиться во всем на волю Божию: кто выкинется, тот и муж». Напишу их всех на бумажках, сверну в трубочки, да и пусть будет что будет. Такое несчастное положение девицы, особливо еще влюбленной. Из мужчин никто не войдет в это, и даже просто не хотят понять этого. Вот они все, уж готовы! остается только положить их в ридикуль, зажмурить глаза, да и пусть будет что будет». (Подаёт ридикюль.)
ФЕЛИКС. Что, серьёзно заготовила? С ума сойти. Хотя резон есть. Как иначе выбрать. Ну, давай. (Берёт ридикюль.)
РАИСА. «Страшно... Ах, если бы Бог дал, чтобы вынулся Никанор Иванович. Нет, отчего же он? Лучше ж Иван Кузьмич. Отчего же Иван Кузьмич? чем же худы те, другие?.. Нет, нет, не хочу... какой выберется, такой пусть и будет. Ух! все! все вынулись! А сердце так и колотится! Нет, одного! одного! непременно одного!»
ФЕЛИКС (возвращает ридикюль). Я знаю, кто мне нужен, без всякого жребия и всяких гостей. (Включает песню).

Звучит песня «Союз друзей»: «Поднявший меч на наш союз достоин будет худшей кары. И я за жизнь его тогда не дам и самой ломаной гитары. Как вожделенно жаждет век нащупать брешь у нас в цепочке... Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке»…

ФЕЛИКС. Выйду на свежий воздух ненадолго. Я скоро. (Идёт к выходу.)

Входит Дуняша, с корзиной, заставленной фиалками.

ДУНЯША. Булат Окуджава – просто душка.
КЛЫКАСТЫХ. Ой, Перепёлкина, что ли? Точно. Ой, она у меня работала, показания счётчиков воды снимала. Фиалками теперь торгуешь? Ой, она на Казноград деньги зарабатывает.
ДОСУЖИХ. Не говорите мне про этот Казноград, слышать уже не могу. Скорее закрыли бы границу с ней, установили охрану с визами. Пора регламентировать свободу передвижения столичных гастролёров.
ВЕСЕЛЫХ. Чтоб россияне оставались в России? С точки зрения торговли, это вполне разумное предложение.
БОРЗЫХ. Нет, граждане, сначала нужно вопрос основательно проработать. И без министерства здравоохранения здесь не обойтись. Хотя лично я, в свете некоторых высказываний моего непосредственного руководства, вижу в этом резоны.
ДУНЯША. Феликс, ну, его этот Казноград.
ФЕЛИКС. Согласен.
ДУНЯША. Тогда, что эти женщины делают в нашем доме?
ФЕЛИКС. Едят. И выпивают.
КЛЫКАСТЫХ. Ой, присоединяйся, если хозяева не возражают. Она, знаете, какая уморная, с ума сойти.
ПЕЧКИН. Этой девушке за нашим столом место не предусмотрено.
РАИСА. Ничего, сядет на моё.
ДУНЯША. Дед с корзиной случайно прихватил фиалки, я решила вернуть их нам.
СВЕРЧКОВА. Это мои фиалки! Дай корзину. Нет, корзину забирай, а цветы я отнесу к себе. (Уходит с фиалками.)
ФЕЛИКС. Пойдём, поговорим?
ДУНЯША. А что тут говорить, всё ясно. Дату свадьбы назначат в ЗАГСе. А нам с тобой только и остаётся, что целоваться. Ты же знаешь, как я люблю твои губы. Целуй же уже, ну…
ФЕЛИКС. Да.

Поцелуй Феликса и Дуняши.

РАИСА. Ладно, разбирайтесь сами, это ваша семья. Всем всех благ. (Уходит.)
ПЕЧКИН. Ох, женщины, если бы вы только знали, что такое пожилой мужской возраст. Всё время непременно куда-то надо… (Уходит.)
БОРЗЫХ. Я так понимаю, что это ещё одна претендентка?
ВЕСЕЛЫХ. И смахивает на первую в очереди.
БОРЗЫХ. Не нравится мне всё это. Я отказываюсь есть с этого стола.
ВЕСЕЛЫХ. А есть охота. Предлагаю перебазироваться в ресторан. У меня есть. Не волнуйтесь, я хоть и бизнесвумен, но баба я наша; так что угощаю.
БОРЗЫХ. Деньги – не вопрос, была бы душевная компания.
ДОСУЖИХ. А я, пожалуй, в кофейню загляну.
ВЕСЕЛЫХ. Так в ресторане-то кофе есть.
ДОСУЖИХ. А вы и меня приглашаете?
ВЕСЕЛЫХ. А то! Веселых Галина Иннокентьевна.
ДОСУЖИХ. Досужих Майя Германовна.
ВЕСЕЛЫХ. Это – Борзых Серафима Глебовна.
КЛЫКАСТЫХ. Ой, а я Даша. Дарья Валерьевна Клыкастых. Или меня не берут?
ВЕСЕЛЫХ. Как же вас не взять, вы нам очень даже по нраву. Да и беда у нас на всех одна. Так что, сёстры, предлагаю выдвигаться, машину я вызову.
БОРЗЫХ. Сёстры сёстрами, а как там насчёт братьев ближе к вечеру?
ВЕСЕЛЫХ. Ну, уж этого-то добра… Всё в наших силах и возможностях. Прошу! Слышите, что нам на дорожку поёт этот душка? Так давайте же, поторопимся.

Звучит песня: «Быстро молодость проходит, дни счастливые крадет. Что назначено природой - обязательно случится. То ли самое прекрасное, ну самое прекрасное в окошко постучится. То ли самое напрасное, ну самое напрасное в объятья упадет. Две жизни прожить не дано, два счастья - затея пустая, из двух выпадает одно, такая уж правда простая. Кому проиграет труба прощальные в небо мотивы, кому улыбнется судьба, и он улыбнется, счастливый»…

ФЕЛИКС. Пойдём.
ДУНЯША. Руку?
ФЕЛИКС. Вот, держи.
ДУНЯША. Ну, нет, я не стану её держать. Я буду за неё держаться. Веди. (Уходит за руку с Феликсом.)

СЦЕНА 8. Перепёлкин входит в калитку, толкая перед собой тележку, заставленную фиалками. Подъехав к крыльцу, разгружает тележку, сначала сняв транспарант. Из дому выходит Сверчкова.

СВЕРЧКОВА. И что же ты написал на транспаранте в этот раз?
ПЕРЕПЁЛКИН. Нина…
СВЕРЧКОВА (читает). «Фиалки». Вот так просто.
ПЕРЕПЁЛКИН. Зачем ты тут.
СВЕРЧКОВА. И всё равно никто не берёт.
ПЕРЕПЁЛКИН. У меня слов нет.
СВЕРЧКОВА. Давай-ка, помогу с цветами.
ПЕРЕПЁЛКИН. Хоть плачь. Никому не надо. Сколько месяцев хожу на трассу, сколько народу мимо останавливается, столько ни разу даже не заговорили, не то, что подойти.
СВЕРЧКОВА. Не сердись, что я в прошлый раз к тебе не вышла. Такой день был суматошный с теми невестами. Главное, что Елька мой страдал из-за Дуняши. Вот, думаю, не хватало, чтобы ты попался ему на глаза, он вообще заболеть мог. Потому и загасилась. Знаю, я старая дура. Но моя жизнь кончается, а детям ещё терпеть и терпеть, так хотя бы не от нас, родителей.
ПЕРЕПЁЛКИН. Дуняша звонила, сказала, что выходит замуж. Надо же так любить, чтоб аж мечту свою похерить, лишь бы быть вместе. Такое может быть только по первости, после, говорят, уже не так. Я-то единожды был женат, не знаю, как оно вдругорядь.
СВЕРЧКОВА. Если хочешь, чтобы люди брали твои фиалки, не дари их, продавай. Скажи, я всё сделаю. Вместе станем ходим на трассу.
ПЕРЕПЁЛКИН. Останешься со мной?
СВЕРЧКОВА. Как ты предлагал. Или передумал?
ПЕРЕПЁЛКИН. Нет! Не хочу продавать, хочу дарить, аж до слёз.
СВЕРЧКОВА. Что-то придумаем. Ну, хватай свои цветуёчки и марш домой, я уже накашеварила, фиг знает, когда, а он шляется.
ПЕРЕПЁЛКИН. Лучше я тебя хватанул бы, да, боюсь, пупок развяжется.
СВЕРЧКОВА. Я что, толстая?
ПЕРЕПЁЛКИН. Не, я стал нестойкий. Ко меня вчера восьмой десяток постучал, до сих пор всего трясёт от ужаса, что остался без тебя.
СВЕРЧКОВА. Забыла про день рождения… склероз, приехала бы вчера… А как, не понимаю, связан твой восьмой десяток и я?
ПЕРЕПЁЛКИН. Ну, я ж рассчитывал, что обаял тебя и ты никуда не денешься, будешь ходить за мной до самой гробовой доски, а тут – на, под зад.
СВЕРЧКОВА. Под зад не было, было… Короче, хватит мне тут возбухать…
ПЕРЕПЁЛКИН. Правильно, зачем возбухать, когда можно просто бухать.
СВЕРЧКОВА. Бери цветы, я возьму четыре.
ПЕРЕПЁЛКИН. За раз не унесём. А ты правда ко мне насовсем?
СВЕРЧКОВА. Ну, вот такая я, а что делать. Сказала же: старая дура. Пошла я. (Уходит в дом.)
ПЕРЕПЁЛКИН. Ничего не дура, хитрая ты, просто не хочешь в одиночку доживать, чтоб было, кому стакан воды подать. Иду, иду… Понятное дело, я не твой Печкин, на меня можно положиться. На тебя, между прочим, тоже. Слышь, Нина, положимся друг на друга, а? Вдруг, что получится?
СВЕРЧКОВА (из окна). Например, колобок?
ПЕРЕПЁЛКИН. Или мальчик-с-пальчик. Какая разница, главное, что вместе. (Уходит в дом.)
СВЕРЧКОВА. Ничего не главное, Бублик, а единственное… единственное. Только ты не ругайся, я телевизор привела.
ПЕРЕПЁЛКИН (из окна). Какая самоуверенная женщина, мало, что с чемоданами заявилась без спросу, так ещё и мебель прихватила. А ну, как не пустили бы?
СВЕРЧКОВА. Ты-то? Меня-то? Тогда бы ты был не Коля Перепёлкин, а дырка от бублика. Всё. Обустраиваться надо. (Исчезает в доме.)
ПЕРЕПЁЛКИН. Надо. Ох, как надо. (Исчезает в доме.)

Из-за забора выглядывает Печкин.

ПЕЧКИН. Что-то мне подсказывает, вроде, меня никто не любит. Не, может, не так уж, чтобы никак, но всё же близко я никому не нужен.

Из-за другой части забора выглядывает Раиса.

РАИСА. Едем?
ПЕЧКИН. Звонили из автомастерской, могу забрать свою лайбу. Завези, ага?
РАИСА. Я после свадьбы решила съезжать. А-то и вовсе уеду.
ПЕЧКИН. Эх, вместе бы.
РАИСА. Была бы не против, вы мне нравитесь. Но мне ещё жить хочется.
ПЕЧКИН. А мне, думаешь, нет? Не бери к сердцу, я ж так, для душевного тепла для себя спровоцировал тебя на ответ. Ты же добрая, отзывчивая, зря не обидишь. А ко мне на следующий год, как сказал Бублик, восьмой десяток постучится.
РАИСА. Едем. (Уходит.)
ПЕЧКИН. Вот так, Нинка, на тебе свет клином не сошёлся. Есть ещё женщина, кому я не в тягость. Живи, любимая старушка, радуйся. Ну, и вы, Геннадий Львович, не кисните. Небось, вашу жизнь вам никто не делал, сами расстарались, господин пожарный товарищ майор в отставке. Даже начальником не стал, так и остался в замах. Райка, между прочим, тоже замша. Ишь ты, как много у нас общего. Жаль эпохи разные, а так-то бы эх. Вот тебе и эх. Прощайте.

СЦЕНА 9. Квартира Феликса. Гостиная. Дуняша, в свадебном платье, одна.

ДУНЯША. Я в свадебном платье! Обалдеть… не может быть. Да, надо сделать селфи. Где тут наш удивительный пульт. (Находит пульт.) А-то нафоткают, как ни попадя. Я знаю, как надо. Стоп, сначала надо заблокировать входы-выходы, чтобы никто не помешал. (Нажимает кнопки пульта.) Создать соответствующее освещение. Сейчас, настроюсь. Всё, готова. (Видны фотовспышки.) Я счастлива. Счастлива, как никогда. Безмерно. Невероятно. Я выгляжу чудесно. Выгляжу, как никогда. Волшебно. Сногсшибательно. Неотразимо. Ещё так. И так. Вот так. Всё, с меня хватит. Такое ощущение, что свадьба уже состоялась. Свершилась. Отгремела. Отблистала. И вот они будни. День за днём. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. Один и тот же он. Одни и те же родственники. Друзья. Знакомые. Город один и тот же. И даже вишня из дедовского сада всегда одна и та же. Для Феликса свадьба так важна, что он сделает из нашей жизни сплошной праздник. Мы даже не заметим, как праздник станет нескончаемым кошмаром, ведь всё всегда одно и то же. Взять, и сбежать. Ведь я соврала, что не хочу в Казноград. Я хочу, страшно хочу в Казноград. Потому что там жизнь, а здесь проживание. Ой, как все расстроятся, наверное. Но кто-то же и воспрянет. Сверчковы от меня не очень-то в восторге. А безмужние тётки мне вообще должны будут памятник поставить и высылать ежемесячное пособие на проживание в Казнограде. В моём Казнограде… За меня же лично вообще некому ни огорчаться, ни радоваться. Деду всё хорошо, что меня устроит. Тем более уж он-то нашёл свою половину, причём, благодаря мне. Так что, всё было не зря. Он простит. Родители на свадьбу даже не дёрнулись, отделали СМС-кой и денежным переводом. И меня замужняя жизнь никогда не манила. Собственно, расстроится один только Феликс. Но что значит грусть одного человека, по сравнению с облегчением целого народа. (Сбрасывает на пол платье.) Прости, любимый. Как вошла в этот дом через окно, так и выйду. Разблокировать золотую клетку. (Нажимает кнопку пульта.) Вот вам ваш чудесный пульт, ваш этаж, ваша музыка, ваш мир. А у меня своя жизнь. Птичья. Моя. Я просто хочу жить! (Убегает в спальню.)

Звучит музыка. Входит Феликс, видит сброшенное платье.

ФЕЛИКС. Не может быть… Дуняша? Дуняша! (Бежит в спальню.)

Входит Раиса. 

РАИСА. Сверчков, машина приехала, пора собираться. Платье… что за ерунда…
ФЕЛИКС (выходит из спальни). Не поверишь, невеста сбежала. Там все подарки разбросаны… оба кольца.
РАИСА. Неужели в окно?
ФЕЛИКС. Она променяла меня на Казноград! Понимаешь? Человека – на город!
РАИСА. Ну-ну, не обобщай.
ФЕЛИКС. Любовь променять на заграницу! Она же там никто, а здесь королева! Раиса Эдуардовна, так же не бывает…
РАИСА. Нет-нет, королевой она так и не стала, простая провинциальная принцесса, похерившая короля. Так бывает. Согласись, Казноград – земля обетованная для молодёжи, почему не совершить хотя бы паломничество, отторгнет – вернёшься, зато попробовала; всего и дел-то, что купить проездной билет. Сколько уже вместе, а ты меня всё Эдуардовной костеришь. Хватит, ладно?
ФЕЛИКС. Может, догнать, вернуть?
РАИСА. «Да, поди ты, вороти. Дела-то свадебного не знаешь, что ли? Ещё если бы в двери выбежал, ино дело, а уж коли жених да шмыгнул в окно, уж тут просто моё почтение».
ФЕЛИКС. Что-что?
РАИСА. Да всё та же гоголевская «Женитьба». Прости.
ФЕЛИКС. Я не понимаю.
РАИСА. Иди ко мне, Феликс, иди… Дай, обниму тебя, мой золотой мальчик. Ну, сбежала, что поделать. Ничего же не сломала, не разбила. Выпорхнула из клетки девочка. У неё своя жизнь. Птичья. Прихватила только себя. Тебя же оставила. Ты есть?
ФЕЛИКС. Есть.
РАИСА. Ты тут?
ФЕЛИКС. Тут.
РАИСА. Получается, всё в порядке. Так только чуть растрепались все легонько. Но это не страшно. Поверь, малыш, не страшно.
ФЕЛИКС. Так хорошо с тобой, спокойно. Рая… Ты мой рай.
РАИСА. Да, родной мой, да… я твоя. А ты мой. Мой?
ФЕЛИКС. Твой. Только мне так плохо…
РАИСА. Может, таблетку?
ФЕЛИКС. Не поможет.
РАИСА. Вызвать «скорую»?
ФЕЛИКС. Пока приедут, уже умру.
РАИСА. Нельзя умирать. Нам надо жить. Мы будем жить. Уже не будет плохо.
ФЕЛИКС. Почему…
РАИСА. Потому что будет хорошо. Всё будет хорошо. Хорошо?
ФЕЛИКС. Хорошо… лишь бы было.

СЦЕНА 10. Спустя 5 лет. Скверик. Входит Дуняша, до неузнаваемости изменившаяся.

ДУНЯША (по мобильному телефону). Я приехала в вашу тьмутаркань не ради балдежа, повторяю, ради того, чтобы увидеть деда. Сначала я должна поговорить с главврачом, потом с лечащим и только потом пойду к нему, во всеоружии. Даю вам полчаса, максимум, и вы мне сообщаете координаты названных мною людей. Я уже тут, в больничном скверике. Конец связи. (Убирает телефон.) Хорошо, хоть скамейки есть.

Из левой аллеи выходит Печкин, везёт коляску с младенцем. Навстречу, из правой аллеи, выходит Сверчкова, везёт коляску с Перепёлкиным.

ПЕЧКИН. Вот не ожидал встретить.
СВЕРЧКОВА. Ну, ты смешной с коляской.
ПЕЧКИН. Вас разве уже выпускают?
ПЕРЕПЁЛКИН. Печкин, что ли?
СВЕРЧКОВА. Сегодня впервые. Ну-ка, дай глянуть на богатыря. Если на руки взять, не проснётся?
ПЕЧКИН. Кто его знает, засранца, мне ж его доверили только по скверу прокатить.
СВЕРЧКОВА. В палату к нам не собирался?
ПЕЧКИН. Как твой-то?
ПЕРЕПЁЛКИН. У меня спроси.
СВЕРЧКОВА. Спит. Как видишь, Коля уже лучше. Нам с ним обратно, в деревню надо, там он быстрее восстановился бы.
ПЕЧКИН. Нет, в палату к вам не собирался. Не люблю больных стариков.
СВЕРЧКОВА. Я не больная, и палата у нас отдельная, Еленька оплачивает.
ПЕЧКИН. Думаешь, встанет?
СВЕРЧКОВА. Не встанет, так поднимем, никуда не денется.
ПЕЧКИН. Заснул, что ли?
СВЕРЧКОВА. Бывает, проваливается. Лекарства, слабость. Рада тебя видеть.
ПЕЧКИН. Устаёшь.
СВЕРЧКОВА. Мы счастливы, Гена.
ПЕЧКИН. А, вон ребята идут.

По центральной аллее входят Раиса и Феликс.

РАИСА. Нина Дмитриевна, мы лекарства в палате оставили, в тумбочке.
ФЕЛИКС. Пап, как мелкий?
ПЕЧКИН. Не сомневайся, дрыхнет.
РАИСА. Завтра приезжает массажист экстра-класса из Красноярска. Запишемся?
СВЕРЧКОВА. Спрашиваешь.
ПЕРЕПЁЛКИН. Если китаец, не буду.
ПЕЧКИН. Правильно, как с него потом спросишь, пойди разыщи его среди миллиарда, все – на одно лицо.
ПЕРЕПЁЛКИН. Вот именно.
РАИСА. Всё, ребята, пора закругляться, у Николая Питиримовича процедуры.
СВЕРЧКОВА. Ещё есть время. Сын Колин звонил, просил фотографию отца прислать. А Коля хочет со всеми.
ПЕРЕПЁЛКИН. Надо, чтоб я не один.
ПЕЧКИН. Так ты не один, с моей Нинкой.
ПЕРЕПЁЛКИН. Я тебе, Печкин, репу начищу, если к Нинке будешь приставать.
ПЕЧКИН. Не, Бублик, мне теперь бабы интересны исключительно с точки зрения воспитания мальца. Так что, не боись, не позарюсь на твоё сокровище.
ПЕРЕПЁЛКИН. С Ниной уже видели. С Раисой, с Феликсом, с этим. Ну, и с тобой, раз припёрся.
ФЕЛИКС. Так давайте, на скамейке все рассядемся. Откуда солнце? Извините, пожалуйста, мы все к вам с просьбой. Нам сфотографироваться бы, а солнце так светит, что лучшее место здесь.
ДУНЯША. Да.
ФЕЛИКС. И ещё, не могли бы вы нас сфотографировать?
ДУНЯША. Да.
ФЕЛИКС. Идите все сюда. Мам, дай твой телефон даме, чтобы сразу же можно было переслать Перепёлкиным.
СВЕРЧКОВА. Уже едем.
ПЕЧКИН. Может, мальца на руки взять?
РАИСА. Не надо, проснётся. Ясно же, что детская коляска с нами не просто так.
ФЕЛИКС. Ничего, пусть проснётся. Бери, пап.
РАИСА. Я сама подам.
СВЕРЧКОВА (подаёт телефон Дуне). Глазок вот здесь, кнопка вот эта.
ДУНЯША. Да.
ПЕРЕПЁЛКИН. Жалко, старшенькой нет, для полного боекомплекта.
РАИСА. У Ниночки занятия. (Вынимает младенца из коляски.) Геннадий Львович, аккуратнее.
ПЕРЕПЁЛКИН. Небось, первый ребёнок на руках за всю твою пожарную жизнь…
ПЕЧКИН (принимает младенца). Точно. Выходит, заслужил.
ФЕЛИКС. Ну, что, приготовились. Поживее, неловко даму задерживать.
СВЕРЧКОВА. Мы готовы.
РАИСА. Ты как, успеваешь на планёрку?
ФЕЛИКС. Начальство не опаздывает. Дама, щёлкните раза три, ладно? Мы готовы.
ДУНЯША. Да. (Фотографирует.) Всё?
ФЕЛИКС. Да. Где-то у нас вишневое варенье было…
РАИСА. Сыночка дайте, уложу.
ФЕЛИКС. И ложка… Деду всё равно нельзя.
ПЕРЕПЁЛКИН. Сейчас же отправишь фотку, ладно?
СВЕРЧКОВА. По пути на процедуры. Пора-пора.
ФЕЛИКС (в руке банка вишневого варенья). Мам, я заберу телефон. Идите, я догоню. (Подходит к Дуне.) Здравствуй, Дуняша.
ДУНЯША. Надеялась, что не узнал. Вот телефон. (Подаёт телефон.)
ФЕЛИКС. А я надеялся, сама признаешься.
ДУНЯША. Тогда фотографировать было бы некому, прибили бы по старой доброй памяти.
ФЕЛИКС. В Казнограде?
ДУНЯША. В нём, любимом.
ФЕЛИКС. Сделали бы селфи. Всё-таки, родной дед.
ДУНЯША. Думаю, мы с ним ещё увидимся.
ФЕЛИКС. Узнать тебя непросто, изменилась. Так что, не сердись на стариков.
ДУНЯША. Не только дед. Вы все мне родные.
ФЕЛИКС. Наверное. Вишня отошла, зато варенье свежее, из твоего сада. (Подаёт банку и ложку в упаковке.)
ДУНЯША. С ложечкой! Но живость вишни отошла, жаль. (Ест варенье.)
ФЕЛИКС.  Счастливо.
ДУНЯША. И ни о чём не спросишь?
ФЕЛИКС. Не о чем. Виноват, тороплюсь, дела.
ДУНЯША. Феликс! Я была неправа тогда. Почему ты меня не вернул?
ФЕЛИКС. «Да, поди ты, вороти. Дела-то свадебного не знаешь, что ли? Ещё если бы в двери выбежал, ино дело, а уж коли жених да шмыгнул в окно, уж тут просто моё почтение».
ДУНЯША. Что-что?
ФЕЛИКС. Так, вспомнилось, из школьной программы. Пойду.
ДУНЯША. Мне часто бывает плохо, когда одна.
ФЕЛИКС. А как же Казноград?
ДУНЯША. У него таких Дуняш пруд пруди.
ФЕЛИКС. Прими таблетку, вызови «скорую». Заберись на Эверест. Опустись на дно океана. В крайнем случае, влюбись.
ДУНЯША. Я тебя люблю.
ФЕЛИКС. Рецептов много. Выздоравливай, Дуняша. (Уходит.)
ДУНЯША. Ему хорошо. Всем хорошо… им. (Ест варенье.) Когда вишня отходит, остаётся только вишневое варенье, и Дуняша ест его и ест, покуда оно для неё есть. Вот и вся Няшина вишня.