Друзья

        Для меня было загадкой, как при самой заурядной внешности Сашка Сычёв притягивал к себе ребят, как магнит. На своей ли улице он находился или на спортивной площадке, вокруг него всегда крутился народ. Верховодить было для него такой же естественной потребностью, как, скажем, для меня нежелание командовать и быть на виду.
        Был он старше нас и учился бы классом впереди, если б, по несчастью, в возрасте десяти лет не повредил себе спину, упав по неосторожности с крыши дома. Мучительное и длительное лечение поневоле сделало его серьёзнее своих лет.
        Учился он с прохладцей, получал в основном четвёрки, а выше и не метил. Вряд ли он подолгу готовил домашние задания. У него было достаточно других дел и занятий.
        Именно он, а не наш физкультурник, организовал футбольные игры между классами. Сам он играл в полузащите, а если не играл, то был судьей. У него к зависти ребят и соответствующий свисток имелся, уж не знаю, откуда он его взял. Эти игры сплотили класс и стали для нас настоящим праздником. Меня он не включил в команду - и по справедливости – я был неловок в движениях, нормативы по бегу не мог осилить, хотя играть в футбол любил - азартно, до одури.
        И как раз меня, неловкого до смешного и стеснительного до крайности, учителя назначили старостой класса, руководствуясь, видимо, простым правилом: кто отличник, тот и староста.
        Эта обязанность очень тяготила меня, и как только мне стало ясно, что лучшего старосты, чем Сашка, не найти, я сказал об этом классной руководительнице. И что? Она пошла к директору, а тот сказал нет. Сашка тоже не прельстился моей идеей. Он слишком ценил свою независимость и не хотел ни перед кем отчитываться.
        Скорее всего случайно я попал в его ближнее окружение, и нас считали друзьями. Если это и была дружба, то немного странная.  Первое время я доверял ему во всём и подлаживался к нему, но в силу свойств своего характера не называл его другом, и он по причинам, мне неизвестным, отвечал тем же. Нас всегда разделяла некая невидимая дистанция.
        Между тем учебный год благополучно закончился, и мы перешли в шестой класс. Наступили летние каникулы.
        К тому времени я уже начал понимать, что Сашка держит меня при себе ради своей большой политики, и другой бы на моём месте давно порвал с ним, хотя бы из-за Иньки, его младшего братца.
        Инька вырос уличным сорванцом и был у городской шпаны на побегушках. Кому, как не ему, и быть в этой роли - везде пролезет, а где не пролезет, там проползёт. Врать и сквернословить он начал, я думаю, раньше, чем говорить! Мне он был ненавистен, хуже осы.
        Спокойным Инька не мог быть ни минуты. Он всегда куда-то бежал или кружил на месте, при этом отдельные части его тела совершали дополнительные движения. Ноги выписывали вензеля, разве что не почёсывали за ухом, руки не знали отдыха, голова вертелась, нос шмыгал, уши шевелились.
        Похваляясь своим длинным языком, он на показ вываливал его изо рта. И какие только звуки не производились им, всех не перечислить: ржание жеребёнка, блеяние козы, свистки парохода, гудки автомобиля и так далее! Своими неожиданными «би-и, би-и» он пугал людей, особенно старух.
        Я был сыт Инькой по горло и всячески избегал его. Да вздумай я при нём сказать хоть слово, как он бы тут же сообразил, как меня передразнить, и успел бы при этом устроить мне ещё какую-нибудь пакость. Дразнился он изощрённо и во всё горло, чтоб все слышали.
        Иной раз я задумывался: не Сашка ли подучивает его? Как мог двоечник быть столь изобретательным в своих выходках? Мне бы такую находчивость!
        Ну откуда ему было знать, что слово «квадрат», употреблённое им как прозвище, будет непереносимо для меня? Каково же было мне слушать, как этот змеёныш кричал:
        - Квадрату физкульт-привет!
        Я чувствовал себя уязвленным в самое сердце, лицо горело от стыда, состояние было такое, будто меня раздели и выставили всем на обозрение.
        Или вот ещё одна прибаутка, не менее оскорбительная: шлёп-шлёп, губошлёп!
Попросту говоря, я боялся встреч с Инькой.
        Куда бы я не пошёл - на футбольное поле или к ручью, то есть в места, где собиралась окрестная детвора, - везде бы я встретил его.
        Временами моя ненависть к нему была такой жгучей, что мне становилось страшно за себя. Избавиться от его поношений можно было только одним способом: избить его. Я знал, что это бы подействовало.
        Но как поймать ящерицу, быстроногую и скользкую. Насколько он был вертляв, настолько я неповоротлив. Это всё равно, что сравнивать самокат с трактором на зубчатых колесах.
        Тощий и гибкий, он был младше меня, и по силе рук я его значительно превосходил, но никогда не мог использовать своё преимущество.
        Это был наглый и ловкий противник, и я не был уверен, что если бы мне даже удалось схватить его, то я сумел бы повалить его на землю и расквасить ему нос. В любом случае мне досталось бы не меньше, чем ему, потому что - и это главное - я не умел драться и бить кого-либо всерьёз.
        Однажды всё-таки я изловчился и схватил Иньку за лямку штанов, но он так рванулся, что лямка с одного конца оторвалась. Я упал, содрав себе кожу на локтях, но лямку из руки не выпустил. Инька ещё раз дёрнулся, и лямка оторвалась полностью. Освободившись, он даже не отбежал от меня.
        Поддерживая штаны одной рукой и размахивая другой перед моим лицом, он кривлялся:
        - Что, взял, квадратик! Хрю-хрю!
        Ну почему Сашка не заткнёт рот своему братцу? Он же знает его проделки, должен был знать! Да я сроду не поверю, чтоб он не знал. А надо сказать, что Инька цеплялся ко мне только тогда, когда он был не один, а с дружками под стать ему, и когда Сашки не было поблизости.
        Отношения с братьями ставили меня в тупик. Из-за Иньки я порой не мог выйти из дома, он, как вредная собачонка, преследовал меня. Помочь мне никто не мог, и я уже подумывал о том, чтобы сказать Сашке о поведении его бесподобного братца, хотя знал, что никогда этого не сделаю.
        Неожиданно произошли события, которые заставили меня изменить своё отношение к Сашке.
        Едва ли не каждый день в вечерние часы я ходил на канал посидеть с удочкой или искупаться. Всё началось с того дня, когда мне неожиданно для самого себя пришло желание в послеобеденный зной пойти на канал освежиться. Как я и следовало ожидать, там было весело и шумно; мальчишки и девчонки едва ли не всей нижней части города ныряли, плавали, плескались в воде.
        Не сразу я нашёл место поспокойнее и тоже бросился в воду. Плавал долго, пока не надоело, и, поднимаясь на берег, увидел Сашку, который только что пришёл и, не заметив меня, присел на камень возле моей одежды.
        Вот так встреча! Он не ожидал увидеть меня здесь в такой час, и немного растерялся, как мне показалось. Не успели мы перекинуться парой ничего не значащих слов, как к нему подошёл приятель, постарше его возрастом. Он покосился на меня и подсел к Сашке.
        Не обращая на меня внимания, они заговорили о рыбалке с ночёвкой, которую устраивает Гоша. Это на реке, в 10 км от города. Ехать туда нужно на попутном грузовике – на этот счёт всё улажено – затем лесом идти к реке, там поставить рогатки (хорошо берёт голавль) и ночевать у костра, а поутру собрать улов. Возвращаться в город придётся пешком, на случайную попутку рассчитывать не стоит.
        - Гоша и ружьё возьмёт, - говорил приятель. – Я за тебя словечко закинул, так что сейчас нужно идти к нему и окончательно договориться, что и как. В любом случае наживка остаётся за тобой, пусть Инька наловит мелкой рыбёшки.
        С замиранием сердца я прислушивался к их разговору – ведь речь шла о настоящей рыбалке – и, не вытерпев, сказал, что мог бы тоже наловить наживку, если меня возьмут за компанию.
        Приятель отмахнулся - ты ещё кто такой? Увидев, что я загорелся, Сашка нахмурился.
        - Рыбёшка - плохая наживка, - заговорил он, - не сохранить, подохнет. Лягушата – лучше; в ведре с водой они долго живут.
        - Согласен, – сказал приятель.
        - Я могу и лягушат! – сказал я, настойчиво пытаясь быть услышанным.
        - Ты не сможешь. Они противные, лягушата эти! Да у тебя хоть рогатки-то есть?
        - Есть!
        - Сколько?
        - Сколько есть - все мои.
        От волнения я начал заикаться. Во-первых, мне вдруг захотелось видеть Гошу, во-вторых – ночная рыбалка в настоящем лесу и, в-третьих, голавли - крупная рыба, не чета пескарям, что ловятся на канале.
        Сашка не знал, как быть со мной, и приятель, видя его замешательство, процедил сквозь зубы, что такого шпингалета, как я, мамка на ночь не отпустит. С пеной у рта я стал утверждать, что меня отпустят, если я скажу, что пойду с Сашкой.
        Приятель оттолкнул меня:
        - Замри! Сколько тебе говорить! Мал ты! Смотреть ещё за тобой надо, кому это нужно?
        Сашка в нерешительности смотрел то на него, то на меня.
        Приятелю это надоело:
        - Пошли тогда все вместе! Там разберёмся.
        Идти было не очень далеко.
        - Сам будешь с Гошей разговаривать, – ворчал приятель, - не любит он, когда к нему навязываются. Зря идёшь, он тебя сразу отошьёт, да ещё и Сашку из-за тебя не возьмёт.
Мне совсем не хотелось подводить Сашку, и я уже был готов вернуться домой, но мы уже подходили к дому Гоши.
        О нём я слышал, что он особенный человек. Во-первых, студент … это слово было наполнено для меня глубоким и таинственным смыслом. Во-вторых, спортсмен - бегун на средние дистанции и лыжник. Говорили, что он тренируется по какой-то восточной системе и закаляет свой организм – обливается ледяной водой и ходит по двору до первого снега босиком.
        В огороде он работал по первому слову бабки, но это не спасало его от её попрёков. Бабка у него – та ещё оригиналка. Чем сильнее годы клонили её к земле, тем больше она бранила непутёвого внука за то, что он своими тренировками губит здоровье и отвлекается от учёбы, и угомонить её было трудно.
        Мы зашли во двор. Гоша встретил нас немного спросонок и, взглянув на меня, насмешливо ухмыльнулся:
- Кого мы видим! Лопушок соизволил нас посетить!
        Затем через калитку он вышел в огород, и все последовали за ним. День по-прежнему сиял; необъятное бесцветное небо охватывало всё вокруг: и протоптанную дорожку, и старую, почти истлевшую изгородь, и грядки с луком, и низкорослые корявые яблони, и дома за пределами огорода. И с избытком тут было пространства и воздуха – впитывай, дыши, наслаждайся!
        Из-за сарая вынырнула сгорбленная старуха и едва не столкнулась с нами. Приветствуя её, все расступились, а я зазевался и не успел отскочить в сторону.
Она уперлась в меня взглядом и проскрипела:
        - И чему же в школе вас учат? Не тому ли, что надо пропускать старших!
Раздался смех, я смутился. Выходка бабки понравилась внуку. Размахивая руками, он стал спускаться к яблоням, которые занимали нижнюю часть огорода. Сашка с приятелем последовали за ним. Чувствуя себя здесь незваным гостем, я остался стоять у сарая.
Гоша остановился возле пня, торчавшего из травы, и, картинно поставив ногу на него, застыл в позе некоего властелина.
        - Что вы тут лицезрите? – спросил он. - Простой пень! А я хорошо помню, когда вместо него тут стояла яблоня, самая развесистая в городе, бабка не даст соврать. Какая дивная копна цветов возвышалась на этом месте весной! Красавица была! И где же она? Помёрзла десять лет назад! Другие не помёрзли, а она погибла. Почему? Да всё потому, что была самой лучшей!
        И тут я увидел, как в воздухе за его спиной возник колеблющийся столбик ослепительно яркого света. Что это? Я не понимал, как это может быть. Уж не душа ли умершего дерева надумала приветствовать своего хозяина?
        Между тем Гоша стал возвращаться назад. Пучок света, следуя за ним, задрожал сильнее и растворился в свете дня.
        Гоша вёл себя так, как будто меня с Сашкой тут вовсе не было, что навело меня на мысль, что Сашка не был знаком с ним. Мы оба были ему одинаково неинтересны.
        - Мой юный друг! – вдруг обратился он ко мне. - Эти люди глаголют, что ты хочешь идти с ними на реку. Зачем? Ты хорошо подумал? Спать на земле или вовсе не спать! Сбить в кровь ноги на жёсткой грунтовой дороге! И кому ты поверил, что на твои крючки обязательно попадётся рыба?
        Я молчал в растерянности, не ожидая таких слов.
        - Он принесёт наживку, - оживился приятель.
        - Наживка – за тобой, а там как знаешь! – отозвался Гоша.
        На этом разговор о рыбалке и закончился.
        Затем прозвучала странная фраза о том, что он кое-что придумал. Я решил, что речь пойдёт о какой–то хитрой механике и заинтересовался. Гоша переглянулся с приятелем и спросил, в каком классе я учусь.
        - Перешёл в шестой, - сказал я.
        - Проверим! Реши-ка задачку! Допустим, что ты поехал на велосипеде из своего дома ко мне, а я одновременно вышел тебе навстречу. Кто из нас будет дальше от твоего дома в момент нашей встречи?
        Чувствуя подвох, я молчал.
        - В твои годы я знал решение, – осклабился Гоша и, пристально посмотрев на приятеля, добавил, что ему помнится, как он кому-то говорил, что толпой к нему ходить не нужно.
        - Мы уходим, - сразу же заторопился приятель.
        - О-кей, - сказал Гоша и с удивительной прямотой предложил нам облегчиться на дорожку. Я первым зашёл в уборную, а когда вышел, то поневоле смутился, потому что все с ухмылкой смотрели на меня.
        - Слава тебе, Господи, опорожнился! - произнёс Гоша.
        Все откровенно смеялись надо мной. И Сашка в том числе.
        Когда мы отошли на приличное расстояние от дома Гоши, к приятелю присоединился некий развязный тип, по прозвищу Косяк. Прозвище это пошло от Гоши, который однажды про него сказал:
        - Руки у него не из того места растут, и за что он ни возьмётся, всё получается косо.
        Косяк начал приставать к Сашке с расспросами, шептался с ним и повёл всех к своему братану – так он назвал того, к кому мы направились.
        Я хотел отделиться от этой компании и поскорей идти домой, но Сашка схватил меня за руку.
        - Не уходи! – прошептал он.
        Таким беспомощным я его никогда не видел, впервые он искал поддержки у меня.
        У братана задержались надолго, я тосковал в сторонке, получив в руки для чтения замызганный орфографический словарь; других книг в доме не обнаружилось.
        Они пили портвейн и ели рыбные консервы в томатном соусе. И как эту гадость можно в рот брать! Братан достал спирт, и Косяк настойчиво предлагал Сашке выпить для пробы, чтобы знать, что это такое, и показал, как надо пить одним глотком, зажав нос, а потом сразу запивать водой, чтобы не обжечься. Мне стало страшно за Сашку, но он всё-таки устоял и пробовать не стал. А Инька на его месте выпил бы, я думаю, не задумываясь.
        Прошло больше часа, я был как на иголках. То, что я видел и слышал (уши завяли от матерщины), было очень дурно, и мне хотелось бежать прочь. Но как оставить Сашку?
        Подождал ещё немного.
        - Меня ждут дома, - вдруг сказал я и решительно пошёл к двери.
        - Погоди ещё пять минут, - подал голос Сашка.
        - Жду тебя во дворе, - сказал я и вышел.
        Через какое-то время вышел и он, и мы помчались домой. Я был в подавленном настроении. Небо угрожающе потемнело, воздух отяжелел.
        Давно ли, кажется, было светло на душе, всё купалось в солнечном свете, а теперь мне было стыдно за своё поведение. Почти полдня я провёл неизвестно где, не предупредил бабушку, что приду поздно, не говоря о том, что поливка в огороде – моя обязанность.
        На лицо упали первые капли дождя, когда я взялся за кольцо ворот своего дома. Духота уплотнилась, насели комары. Бабушка ожидала меня на крыльце, вся в беспокойстве.
        - Слава Богу, пришёл! - она перекрестилась. – Не могу дождаться. Где же ты так долго пропадал? Решила не поливать, дождь собирается.
        Слёзы выступили у меня на глазах. Если бы она знала, где я был!
        Ночью была гроза, громыхало так, что я проснулся, а когда снова забылся, то увидел во сне Гошу.
        Он стоял у цветущей яблони и говорил что-то об Антоновке обыкновенной, а также о том, что, если бы его не увлекло строительство кораблей, он бы занялся селекцией и выводил яблони, стойкие к морозам. 
       Утром я думал о вчерашних своих похождениях и больше всего о Гоше. Душевная смута, вновь поднявшаяся было во мне, не оставляла меня до полудня, но постепенно я успокоился и примирился с жизнью.
       Упоителен и долог летний день на севере! Сколько разнообразных по настроению мгновений может вместить он в себе! И случаются удивительные отрезки времени, наполненные ни с чем не сравнимым удовольствием, когда, не заботясь ни о чём, не скучая и не торопясь, пропускаешь через себя драгоценные минуты, пребывая в мечтах.
        Вечером я вышел из дома, чтобы поиграть с ребятами в футбол, и едва пересёк улицу, как за моей спиной, резко затормозив, остановилась машина марки «Победа».
        Такую машину я видел только в кино. Рядом со мной приоткрылась дверца.
        - Эй, парень, - раздался грубоватый голос, привыкший повелевать, - где тут у вас пристань?
        Я растерялся, не зная, как объяснить.
        - Ты что немой? Черт бы вас всех побрал, куда меня занесло! Скажи, как ехать к пристани?
        - Вон туда! - показал я рукой.
        - Садись, покажешь дорогу!
        Всё происходило, как во сне. Не веря себе, я пролез в приоткрытую дверцу и упал на что-то тёплое и мягкое, не сразу сообразив, что на этом нужно сидеть. Водитель, придавив меня волосатой рукой к сиденью, захлопнул дверцу с моей стороны.
        - В первый раз «Победу» видишь?
        - В первый, - признался я.
        - Говори, куда поворачивать!
        Машина сделала крутой поворот, я съехал с сиденья под ноги водителю и не мог сообразить, какой улицей лучше было бы ехать. Машина мчалась быстрее моих мыслей. Не успевал я открыть рот, чтобы сказать о следующем повороте, как мы уже его проехали. Водитель злился, я совсем стушевался, и только после двух ненужных зигзагов мы достигли цели.
        На пристани было безлюдно, вечерний пароход ушёл час назад. Водитель вышел из машины и, осмотревшись, спросил:
        - Не знаешь, кому надо ехать в Ч*? Я бы подвёз.
        Я лишь робко пожал плечами, испытывая досаду, что не могу ничем ему услужить.
        - Жаль! Придётся ехать порожняком. А ты иди домой, - сказал он, посмотрев на часы, и сунул мне в руки бумажный кулёк.
        Машина уехала, я помахал водителю на прощание рукой и, отойдя к торговому ларьку, заглянул внутрь кулька - в нём были два пряника и немного леденцов.
        Неожиданно откуда-то из-за спины возник Косяк.
        - Ты что делаешь у складов, сперматозоид? Воруешь! - съязвил он и со злостью ударил меня кулаком в лицо.
        Я рухнул на землю в пыльные лопухи, и, очнувшись, боялся шевелиться - как бы не получить ещё! Голова гудела, нижняя челюсть побаливала, она как будто ушла влево и не возвращалась на своё место. Я провёл рукой по лицу: сопли, кровь, грязь – противно! Так подло меня ещё никто не бил.
        Вокруг стояла тишина. Спустившись к каналу, я остудил водой лицо, проверил, на месте ли зубы.
        Вернулся домой в сумерках и без лишних разговоров завалился спать, но уснуть не мог. Не зная, как отомстить своему недругу, и сознавая своё бессилие, чувствовал себя несчастным существом.
        Поутру рассмотрел себя в зеркале. Вполне сносный вид – я боялся худшего - синяка не видно, только губы немного распухли. Авось бабушка не заметит!
        Странным показалось другое – моё лицо будто вытянулось, сжалось с боков, потеряло свою округлость. Давненько же я не смотрелся в зеркало!
        О рыбалке я уже не думал. Никуда я с этой братией не пойду и с Сашкой больше водиться не буду. Зачем мне знакомство с Гошей, если он всё время смеялся надо мной? С меня довольно!
        Но как быть, если я обещал наловить лягушат? Может, мне следует наловить их (после дождя это легко сделать) и отнести Сашке? Нет, ни за что! Пусть будет, что будет! Отсижусь несколько дней дома и со двора ни ногой. Хватит, нагулялся!
        Эх, Сашка, ты заодно с приятелем и с Косяком! И вся их мерзость идёт к тебе через Иньку. В школе ты авторитет, а дома не можешь совладать с братцем.
        Я тоже хорош! Никогда не осмеливался сказать тебе то, что приходилось иногда думать. Кто ты мне, если даже в уме я не представлял себе, что когда-либо назову тебя другом?
        Моё затворничество длилось недолго. Через два дня бабушка вдруг всполошилась - в доме мелкая соль кончилась, нечем стало щи посолить, а та соль, что имелась в хозяйстве, была крупного помола и сероватого цвета и годилась только для солений.
        - Сбегай-ка, дружок, на рынок, купи килограмм!
        - Гвоздей бы тоже надо, - на всякий случай заикнулся я и, зная, как она бережлива и трясётся с каждой копейкой, был уверен, что услышу отказ.
        В гвоздях я был заинтересован и давно просил их купить. Мне порядком надоело вытаскивать из старых досок погнутые ржавые железки, именуемые когда-то гвоздями, и выпрямлять их для повторного применения.
        - Купи, но не больше, чем полкило! - услышал я вопреки моим ожиданиям
        В другое время я бы обрадовался такой оказии, но в тот день воспринял её с неохотой и не сразу отправился на рынок, а долго собирался, морально готовясь к встрече с вездесущим Инькой. Он же будет ожидать меня на перекрёстке и при моём появлении испустит радостный визг.
        За воротами мне повстречалась соседка. На мое «здравствуйте, тётя Павла!» она достала из кошёлки белый сухарь и подала мне.
        - Давно тебя не видела, - защебетала она, причмокивая губами, - изменился, подрос, на мужичка стал похож. У бабушки-то как здоровьице? Заглянуть бы надо к ней, поговорить да всё недосуг. Куда, миленький, поскакал? На рынок, говоришь… ну помогай тебе, Бог! Да не забудь сказать ей, что загляну на днях, зайду обязательно.
        Мой путь к рынку лежал по Советскому проспекту. Первая улица, пересекавшая его, и была та, на которой жил Инька, - третий дом от угла. Сейчас я был налегке и надеялся разойтись с ним. Труднее будет при моём возвращении. Мои руки будут заняты, а Инькина шайка коварна. Я уже видел себя избитым, а соль и гвозди рассыпанными по земле.
         Страх изнурял меня, лишал сообразительности и силы. Дома и перекрёстки, деревья и заросшие репейником канавы – всё, на что натыкался мой взгляд, было наполнено для меня дурными предзнаменованиями. И тем не менее до рыночной площади я добрался благополучно.
        Зародилась надежда, что и на обратном пути всё обойдется. В конце концов, откуда Иньке знать, в какое время я вышел из дома? И всё же тревожное чувство, что без потерь я не вернусь, не оставляло меня.
         Я бы мог избежать столкновения с врагом, если бы возвращался не по проспекту, а в обход - вдоль канала, сделав, правда, порядочный крюк. Идти в обход было постыдно и очень уж нелепо. Но что делать – придётся.
        Мне нравилось бывать на рынке, особенно толкаться возле коновязи, вдыхать запах лошадей, трогать их морды и слушать их фырканье. Одной из них я отдал сухарь, который получил от тётки Павлы.
        Было жалко бедных животных, мухи кусали их гноящиеся раны на боках, а им ничего не оставалось, как беспомощно обмахиваться хвостами да переступать копытами, от зуда подёргивая кожу. Бедняги! И в кормушках-то у них были лишь клочки прошлогоднего сена в то время, как за городом налились луга.
        Хотелось бы задержаться у прилавков и ларьков, обойти их по кругу, а затем уже пройтись по магазинам – их тут множество. Нет, магазины отменяются – слишком тягостно на душе, да и риск немалый.
        Я всё ещё стоял у лошадей - около них было спокойнее - как вдруг в десяти шагах от себя увидел Гошу. И остолбенел.
        Посреди бела дня, на рынке, на солнцепёке, у всех на виду пребывал Гоша. Да он же, говорили, днём спит, как сова. Вот горе! Мне уже не спрятаться за чужие спины, потому что он увидел меня раньше, чем я его.
        Как же меня угораздило так дёшево попасться! Ослабевший от переживаний, я забыл на минуту об осторожности и задержался на открытом пятачке, где меня могли видеть те, кому до меня было дело.
        Сейчас он скажет:
        - И где же твои лягушата, отличник? Мы тебя ждали, а ты нас подвёл! Некрасиво-то как, ай-ай!
        Мы смотрели друг на друга, не двигаясь. Моё время пошло. Я боялся перевести дух.
        Гоша медленно двинулся ко мне, но не по прямой, как следовало бы ожидать, а по дуге, нарочито удлиняя свой путь, а я будто врос в землю, хотя мог бы в этот момент юркнуть под брюхо лошади и сбежать.
        На его пути оказался инвалид с гармошкой, только что затянувший песню «Я мальчишка, я калека, мне шестнадцать лет, подойдите, пожалейте...». Увидев Гошу, инвалид поперхнулся и замолчал. Бабка Капарулиха, каждый божий день торговавшая зеленью и цветами, хотя никому её цветы не были нужны, вышла из забытья и растопырила руки, потому что Гоша едва не опрокинул её ведро с лилиями.
        Я чувствовал, как краснею, готовясь к чему-то позорному и ужасному. И в это время в воздухе рядом с ним заиграл тонкий ослепительный сноп света.
        Обойдя Капарулиху, он остановился в трёх шагах от меня. Остановился и сноп. Мне стало страшно.
        Длились мгновения, а он, сноп и я оставались в неподвижности. Лицо Гоши изобразило интерес ко мне, как будто он увидел какое-то редкое существо, судьба которого вызывала у него жалостливое презрение. Он разглядывал меня, как врач больного, у которого мало шансов выздороветь.
        Сноп между тем задрожал и погас, и Гоша, словно очнувшись, прошёл мимо. Мне даже пришлось слегка отодвинуться, чтобы дать ему пройти. На нём были голубая в белую полоску рубашка с короткими рукавами и летние брюки, а на ногах жёлтые, начищенные до блеска баретки.
        На мгновение рынок замер. И если верно то, что всё в мире, в том числе и время, состоит из чередований «чего-то» и «совсем ничего» (хотя мы ведём себя так, будто в этом «совсем ничего» всё-таки что-то ещё есть), то это и было мгновение, в котором якобы не было ничего.
        Гоша исчез за моей спиной, а я остался стоять в растерянности. Было ощущение, что я видел его неспроста, и мне надо опрометью бежать с рынка.
        Я быстро купил в ларьке соль и, сунув мешочек с солью в мешок побольше, а тот – в сетку, затем бросился за гвоздями в другой ларёк, но там они были или слишком большие или слишком маленькие, а нужных мне не оказалось.
        Задерживаться на рынке я не мог и заспешил домой. Меня гнал страх, по телу пробегала дрожь. Неужели меня изобьют? Что скажет бабушка, если это случится? Все дороги казались мне одинаково опасными, и, не раздумывая, я помчался по проспекту.
        Вот позади осталась площадь, затем промелькнул бульвар, за ним - второй, а вот и дом культуры. Впереди ещё квартал, а там тот самый перекрёсток, на котором хозяйничает Инька с дружками. Только бы проскочить!
        Но не удалось! Перед самым моим носом из-за куста на углу он и выскочил. Он – слева, а напарники, в этом я не сомневался, притаились справа, чтобы взять меня в клещи.
        Я припустил напрямик, стремясь опередить Иньку и не дать ему встать на моём пути, но вышло как раз так, что мы столкнулись посреди проезжей части проспекта, вымощенной булыжником.
        И только тут я понял, что он был один, без подмоги. Какова, однако, наглость с его стороны - атаковать меня в одиночку!
        Расплата последовала без промедления. Он поскользнулся при нашем столкновении и, балансируя на одной ноге в неустойчивом положении, ухватился одной рукой за мою рубашку, а другой при этом сумел съездить мне по лицу.
        Свободной рукой я схватил его руку выше локтя и, не давая ему упасть, так сжал пальцы, что он взвыл. Тощая его мышца была у меня в горсти, и, как он ни напрягал жилы, я держался за неё крепко. Он присел, пытаясь вывернуться, но это ему не помогло - я не разжимал руку.
        Инька крутился, пытаясь опрокинуть меня, и ему бы это удалось, потому что мне мешала сетка с покупкой. Чувствуя, что ещё немного и враг ускользнёт, я размахнулся и опустил сетку на его голову.
        Размах не мог быть сильным, потому что я сам едва держался на ногах, но эффект оказался неожиданным для нас обоих. Мы стояли друг перед другом, едва дыша. Не могу сказать, какой у меня был вид, но на него было жалко смотреть. Инька ли это? Его губы затряслись, слезы показались в глазах. Вот это картина!
        Был ли удар так силен, что привёл Иньку в бесчувствие, или по другой причине, но он безропотно, открыв в испуге рот, ждал расправы. И тут я сказал такое, чего никому никогда не говорил.
        - Убью! – с ненавистью процедил я сквозь зубы и снова замахнулся.
        Но вовремя испугался, что может свершиться непоправимое, что я могу, того не желая, на самом деле убить, и, отбросив сетку, вцепился в Иньку руками. Мои руки оказались у него на горле, и, ощутив под пальцами дыхательную глотку, я ещё больше испугался. Так и задушить недолго!
        Инька жалобно заверещал: «А-а-а!»
        А что мне было делать дальше, я не знал. Не в моей натуре было избивать кого-то!
        Я оттолкнул его от себя. Он упал и лежал у меня в ногах. Он даже не пробовал подняться, лишь скулил, отползая прочь.
        - Ещё раз попадёшься, убью! - повторил я свою угрозу, поднимая сетку с земли.
        Инька в ужасе и скулить перестал.
        В угловом доме распахнулось окно, и женская голова высунулась из-за горшка с геранью. На всю улицу зазвенел, как сирена, визгливый голос:
        - Что делаешь, хулиган! Малыша обижаешь! Вот в милицию сдам!
        Если бы гром ударил, я бы меньше оторопел. Окрик подействовал отрезвляюще. Меня же назвали хулиганом!
        Инька в одно мгновение ожил и, вскочив, бросился к своему дому, но опять запнулся и упал носом в землю. Да что это с ним? Уж и на ногах не стоит!
        Но мне было не до него, я со всех ног мчался прочь от перекрёстка, спасаясь от ругательств женщины.
        Весь остаток дня меня терзал страх, что она явится к бабушке с жалобой на моё безобразное поведение. Сначала я прятался за кустом сирени, росшей вдоль забора, откуда мог наблюдать, кто идёт мимо дома.
        Укрытие в кустах показалось мне ненадёжным, и мне пришло в голову перебраться в подвал и оттуда через узкое окошко наблюдать за улицей. За толстыми стенами было всего безопаснее. Искать меня здесь никто бы не стал. В подвале было сумрачно и тихо. Там я просидел около часа. Женщина с жалобой так и не пришла; наверно, она не знала, где я живу.
        Времени подумать о столкновении с Инькой у меня было более, чем достаточно. Вспоминая подробности схватки с ним, я заново переживал её.
        Вдруг меня охватил ужас: неужели я его всё-таки убил! Ведь я же оставил его лежащим ничком на земле! И без движения! Петух с отрубленной головой тоже какие-то мгновения летает, а потом падает и не дёргается, я это видел своими глазами. Неужели что-то похожее случилось и с Инькой – сгоряча, он пытался бежать и упал оттого, что жизнь ушла из него.
        Весь вечер и следующие полдня я дрожал, что за мной придут. Камень с души свалился лишь после того, как бабушка, придя из магазина, рассказала, что встретила там Ольгу, мать братьев Сычёвых, и разговаривала с ней.
        От неё я узнал, что Сашка с отцом на две недели ушли в деревню на сенокос, а Иньку с младшими сёстрами оставили дома. Значит, с моим недругом ничего страшного не произошло.
        Как я был рад, почти счастлив! И особенно радовался тому, что не купил на рынке гвоздей! Как мне всё-таки в этом отношении повезло! Ведь будь моя сетка более увесистой, результат стычки с Инькой мог быть с нежелательными последствиями. Можно сказать, что я легко отделался.
        Пусть-ка теперь Инька ко мне сунется, посмотрим кто кого. Куда там сунуться! Трудно поверить, но его словно подменили, он стал обходить меня стороной.
        С Сашкой я увиделся лишь в сентябре, когда мы встретились в школе. На поверхностный взгляд могло показаться, что наши отношения мало чем изменились, но это было далеко не так. Я уже смотрел на него другими глазами и не стремился быть рядом с ним, равно как и заговаривать первым.