Седьмая струна

Жанр: мистический рассказ, сюрреализм
Возрастной ценз: 12+
--------------------------------
Седьмая струна

Виолончель досталась мне в наследство от прабабки, которая умерла в блокаду, но инструмент каким-то чудом сохранился — в разобранном виде, в футляре, заваленном тряпьём. Я отреставрировала его уже после консерватории, когда поняла, что играть на обычном инструменте мне скучно. Дерево пахло ладаном и сухой кровью. На внутренней стенке дека была выжжена надпись: «Qui cherche, trouve» — кто ищет, тот находит. Я тогда не поняла.

Первый раз голос пришёл ночью. Женское пение, высокое, как звук смычка по краю чаши. Я проснулась, подошла к виолончели, коснулась струн. Они звучали сами по себе, без смычка, извлекая ноту, которой нет в равномерно темперированном строе. «Mi bеmol» — прошептала я по-французски, не зная зачем. За окном Нева текла вспять, или мне показалось.

В петербургской филармонии есть зал, куда не пускают экскурсии. Подвал под Малым залом, где хранятся сломанные пюпитры и портреты композиторов без глаз. Меня привёл туда старый гардеробщик, который говорил на смеси финского и французского. Он кивнул на стену, где из штукатурки выступала кость — ключица? фаланга? — обмотанная толстой струной.

— La septiеme corde, — сказал он, и я поняла, что у моей виолончели на самом деле не четыре, не пять и не шесть струн. Седьмая была сделана из жилы того, кто первым увидел в звуке дверь.

Я села на пол. Смычок пришлось взять не мой — тот, что лежал под стеклом в витрине на третьем этаже. Смотрительница музея, сутулая старуха с ключицей на груди — такой же, как выступала из стены, — молча отперла витрину. Не потянулась за деньгами. Сказала только: «Vous еtes la sixiеme. Les cinq premiers ne sont pas revenus» — «Вы шестая. Пятеро первых не вернулись».

В подвале я сыграла сонату, которую сочинила сама во сне. Ноты не было, только ощущение: пальцы ведут смычок, а шерсть треплется, как морская пена.

Когда я закончила, из стены вышла женщина. Чёрное платье, кружево, лицо без возраста — как у тех, кто пил из Леты и забыл, сколько лет. В руках она держала скрипку, но без струн.

— Je suis Orphеe, — сказала она. — Только вы догадались, что я была не поэтом, не певцом, а первой, кто взял в руки смычок. Я спустилась в ад за ним. Не вернулась. Но теперь я здесь, в твоём городе, где подземные реки поют на частоте отопления.

Она назвала меня по имени — тому, которого я лишилась, переехав в Петербург. Не то имя, что значилось в паспорте. Настоящее.

— Сыграй ещё, — сказала она. — И ты займёшь моё место в зеркалах филармонии. Будешь являться музыкантам перед концертами. Навечно. Или просто поставь виолончель на место, залей струну воском и живи, как жила.

— А третий вариант? — спросила я.

Орфей улыбнулась. Из глаз её вместо слёз потекли капли ртути, застывая на мраморном полу.

— Третий — научиться слышать тишину. Тишину, в которой все ноты уже сыграны. Возвращайся наверх, неси смычок, запри витрину. Никому не рассказывай. Те, кто поймут, не поверят. Те, кто поверят, не поймут.

Я встала. Колени дрожали. Взяла смычок, пошла к выходу. На ступеньках обернулась. Орфей сидела на моём месте, положив скрипку на колени. Седьмая струна на моей виолончели лопнула, свернувшись золотистым локоном.

— Laisse tomber, — сказала она. — Брось. У тебя всё равно не получится умереть по-настоящему. Ты уже слишком живая.

* * *

Утром я сдала инструмент в реставрационную мастерскую. Смычок поставила назад в витрину. Смотрительница кивнула, приняв от меня ключ. Ни слова.

Теперь я играю на обычной виолончели, фабричной, без тайн. Пальцы помнят ту сонату, но не выдают. Иногда, в полнолуние, мне слышится шёпот чёрных струн. И я отвечаю по-французски, хотя никто не просил:

«Je suis lа. Je ne suis plus la mеme» — «Я здесь. Я больше не такая».

Волосы мои седеют медленнее, чем у сверстниц. Говорят, это генетика.