Некто по имени автора чьей-то книги

— Ричард Бойл? — Высокий женский голос прервал его чтение внезапным громыханием сквозь тишину и покой, которыми он наслаждался, казалось, уже половину жизни, сидя на лавочке в городском парке под тенью деревьев и пение птиц.
Сколько страниц он успел пролистать за то время, которое провёл там в полном одиночестве? Если он и вовсе был одинок — зависит от того, считал ли он за свою компанию проходивших мимо безымянных незнакомцев; но он не считал ни их таковыми, ни страницы, которые перекладывались лёгкими движениями пальцев из одной бумажной стопки в другую, уже прилично толстую. Он взглянул на крошечное число в углу страницы — 343. Ему помнилось, как сколько-то времени тому назад он замечал в том же углу цифру 7.
— Да, это Ричард Бойл, я не обозналась.
— Уверен, вы ошибаетесь. — Резко ответил он, прикрыв книгу, но имя «Ричард Бойл», красивым шрифтом напечатанное на обложке той самой книги, не сумело избежать пристального взгляда дамы.
— Как же! — Она слегка засмеялась, тихо и красиво, что заставило его обернуться на звук и столкнуться с ней взглядом. — Здесь нечего стыдиться, мне тоже безумно нравится его творчество.
В тот же миг её руки занырнули в аккуратную сумочку, что висела у неё на плече, и вынырнули из неё, сжимая в столь же аккуратных пальчиках книгу. И она, и та самая книга смотрели на него и на другую книгу, что робко сжимали уже его руки, и каждая книга видела в другой своё отражение.
В её глазах сверкнули огни, что пронеслись мимо и исчезли где-то вдали, где более не было чьих-то зеркальных глаз. Он смотрел на неё молча, не зная, что сказать, да и говорить ему особо не хотелось и не любилось. А она всё изучала его: его лицо, глаза, брови; будто ожидая, что он вот-вот что-то ей скажет, ведь она уже столько всего наболтала!
— Ну неужели вы ни капельки не удивлены? — Возмутилась она, не выдержав столь долгой тишины, разделяющей две пары человека с книгой.
— Вполне удивлён. — Ответил он с холодом. — Не думал, что кто-то помимо меня читает подобное.
— Подобное?
Он кивнул.
— Что значит «подобное»? — Переспросила она.
— Ну… — Он тяжело выдохнул. — Вам не кажется скучной эта литература?
— Скучной?
— Да, скучной. Неинтересной, лишённой всякого смысла? Этот Ричард Бойл, он ведь совсем не умеет писать.
— И это говорит человек, который прочёл 343 страницы.
— Я лишь хотел убедиться, что это чтение не стоило моего времени.
— Да бросьте, кого вы обманываете? — Усмехнулась она. — Вам тоже нравится его творчество. Как и мне.
— То есть, вам нравится? — Переспросил он, слегка удивлённый.
— Безусловно!
— Ни за что не поверю.
— А с чего бы мне вам лгать?
— Хмм, — задумался он, — Возможно, вы хотите надо мной посмеяться. Дожидаетесь момента, когда я поверю вам, а потом скажете, что всё это был весёлый розыгрыш, но без призов, а моя наивность заснята на скрытую камеру ради потехи.
Она не на шутку рассмеялась, по-настоящему звонко, как умеют смеяться лишь актрисы в хорошем кино. Он с недоверием повёл бровями.
— Ну вы и фантазёр! С первого взгляда мне не показалось, что вы можете быть таким весёлым. Да о чём это я, сначала вы вообще не показались мне весёлым! Да вы не перестаёте удивлять. — Она снова звонко хихикнула, а он неуютно съёжился, слегка придвинувшись ближе к краю скамейки — подальше от непонятных ему приступов женского смеха и дамской разговорчивости. Ему хотелось уйти, но было неловко, поэтому он продолжал усердно двигаться к краю лавочки, осыпаемый то ли комплиментами, то ли насмешками. — А насчёт Ричарда Бойла я нисколечко не шутила. Я искренне восхищаюсь им, как автором. Должно быть, он очень интересный человек и собеседник.
— С чего вдруг такие выводы? Ведь вы его совсем не знаете.
— Верно, я его не знаю — ни голоса, ни лица, ничего. Но я чувствую. Он будто говорит со мной со страниц книги, и я обожаю наши диалоги! Хотя, скорее, это больше похоже на его монолог, который мне не хочется прерывать, а просто безумно нравится слушать. — Она мечтательно улыбнулась, словно утопая в ностальгии. — Жаль, что на мои вопросы он ответить не может, но это уже не так важно.
— Вы хотели бы поговорить с ним?
— Да, несомненно! Если бы только мне выпал такой шанс — встретиться с ним в реальной жизни. Вы только представьте себе, человек с бесконечно богатым внутренним миром, который может рассказать обо всём на свете, не умолкая! Это была бы самая восхитительная беседа в моей жизни. — Она пристально посмотрела ему в глаза, и казалось, что её взгляд достигал самых тайных глубин его сознания. — Вы ведь тоже так считаете, я права?
Он помедлил с ответом.
— Даже не знаю. Никогда о таком не задумывался.
— В самом деле? Вы никогда не представляли ваших с ним бесед? Не думали, о чём бы вы хотели его спросить? Такому талантливому писателю наверняка было бы, что рассказать вам, нашлись бы секреты, которые он бы поведал вам. Например, о чём он думал, когда писал эту книгу, что его вдохновляло?
— Нет, я не вижу в этом смысла.
— Совсем-совсем? — По тону её голоса, полного решительности и неиссякаемого заряда батарейки, он понял, что долгой исповеди не избежать, и оставил любые попытки достигнуть крайней точкой своего тела бесконечно далёкого края скамьи. — А мне вот любопытно, например, как он выглядит? Вам же знакомо чувство, когда вы воображаете картинку о человеке, с которым вам пока не удалось познакомиться вживую, рисуете в своей голове его портрет, как скульптор, создаёте ему определённые черты лица, добавляете краски портрету; а потом вдруг вы видите того самого человека своими глазами, и его портрет, который вы так тщательно вырисовывали, не жалея кистей и красок, скульптура, над которой вы усердно трудились, вылепливали из глины или выскабливали камень — всё это в один миг рушится, рвётся и в дребезги разбивается? После такого сложно привыкнуть к его новому облику, а точнее, сложно принять, что в реальности перед вами предстала совсем другая картина, нарисованная чужой рукой. Каждый человек хотя бы раз в жизни испытывал на себе эти чувства. И при этом всегда, до того самого решающего момента, сохраняется интрига, обернётся ли всё разочарованием или же наоборот, невероятным потрясением, а может даже и ожившей фантазией! А Ричард Бойл столь невообразимо красив в своей прозе, и я уверена, что реальность не может разочаровать.
— Боюсь, вы ошибаетесь. — Он вмешался, надеясь впоследствии не пожалеть о содеянном и не попасть под очередной гнёт долгих монологов. — Вряд-ли этот человек остался бы вам симпатичен, встреть вы его, — на миг задумался он, — Например, в этом парке.
— Почему же вы так в этом уверены?
— Потому, что, в основном, фантазии не выживают в мире суровой реальности, а лишь разбиваются о её острые грани, втоптанные в цветную пыль вместе с другими такими же сказками всех-всех людей. А если смешать все цвета, получится грязный серый — истинный цвет нашего мира.
— Как пессимистично.
— А что вы хотели услышать? Если вам нужна правда, то я с вами щедро ей поделился. — Не ожидая услышать ответ собеседницы, он собирался было открыть книгу на 343 странице и продолжить чтение, уверенный в том, что мечтательная незнакомка не пожелает продолжать разговор.
С минуту между ними висела тишина, и он было подумал, что она и вовсе ушла, не сказав более ни слова.
— Здесь нет какой-то единой правды, одинаковой для всех. Лишь чувства каждого человека, которыми он делится с реальностью, и всё это дополняет друг друга: чувства — реальность, и наоборот. — Он замер, внимая её словам. — Даже вы, несмотря на свои протесты, продолжаете читать эту книгу. Кто же для вас Ричард Бойл, если не спаситель от суровой реальности и грязно-серой пыли?
— Бестолковый чудак, ни черта не смыслящий в прозе. Но да, я всё же продолжаю его читать, дабы убедиться в своей правоте.
Она улыбнулась, глядя на то, как он склонился над книгой, не отрывая от неё глаз.
— Знаете, что я поняла о вас? — Он поднял на неё взгляд, почти не поднимая головы, словно старался остаться незамеченным. — А в прочем, это уже неважно. Я рада, что повстречала единомышленника, с которым нас связывает одна книга и один автор. Должно быть, вам наскучило просиживать на лавке столь солнечный день; не желаете составить мне компанию и прогуляться?
— Боюсь, вынужден вам отказать. Через пару часов мне нужно быть в поезде.
— Не переживайте, я не задержу вас надолго. К тому же, я также направлялась в сторону вокзала, так что нам по пути.
— Пожалуй. — Нехотя согласился он, но всё же встал со скамьи.
Они шли вдоль по зелёной аллее парка и дышали запахами свежей травы. Воздух разрезала безмолвная тишина, превращающая пространство вокруг них в беззвучный вакуум, пышущий лишь ароматами зелени и ничего более.
— Простите мне мою любознательность, как вас зовут? — Внезапно спросила она.
— Разве это имеет значение? — Чуть помедлив, ответил он.
— Вы не прекращаете меня удивлять, — изумилась она, с улыбкой потупив взгляд в его сторону; он слегка замедлил шаг, ожидая свою спутницу, — И вот я снова начинаю сомневаться: то ли вы не понятый мною гений, то ли безумец.
— Вам решать.
Она вздохнула.
— Почему-то, мне кажется, что это ошибочно, — продолжила она, — Называть вас одним из двух: либо гением, либо безумцем. Ни тот, ни другой вариант не про вас. Скорее, вы просто по-своему странный.
— А кто из нас не является странным?
— Да, вы правы. Мы бы не были людьми, не будь у каждого своей странности. — С минуту они шли молча, её взгляд плавно перетекал с неба на кроны деревьев, а затем на его лицо и так по кругу. — Но ведь тогда получается, что не существует людей без какой-либо странности, а значит, нет ни одного человека, что был бы необычнее другого. И все наши странности превращаются в ничто, будь то яркий красный, синий, зелёный, жёлтый — мы все лишь грязно-серая смесь. А во всём этом разнообразии людей никто и вовсе не отличается.
— Безумно, не правда ли?
— Да, — протянула она, — Пожалуй, вы всё же безумец.
Вечерело, дорога вела их к цветущему пруду. На его водной глади бликами дрожал рыжий свет фонарей, что зажигались вдоль аллеи один за другим. Словно большое зеркало, он отражал силуэты домов, деревьев и крошечные точки звёзд — и всё это трепетало лёгкой рябью.
— Вы бывали здесь раньше? — Спросила она, опустившись на траву у пруда, как опускается на землю лист, сорвавшись с ветки.
— Ни разу. — Холодно ответил он, последовав её примеру.
— А я часто бываю здесь. Прихожу по вечерам, как сейчас, сажусь на траву и читаю книги. Мне нравится смотреть, как свет бликует на озере, нигде более я не ощущала такого приятного чувства умиротворения. Будто весь мир — большое сердце, и моё стучит ему в такт.
Он закрыл глаза и откинул голову, пытаясь не упустить ни малейшей песчинки прохладного воздуха, что принёс с собой ветер с противоположной стороны пруда.
— Да, теперь я вас понимаю. — Прошептал он, не открывая глаз.
— Помните, в одной своей книге Ричард Бойл писал, что у каждого человека есть душевное место, даже если он сам об этом не знает?
— Вы хотите сказать, что для вас это и есть то самое место вашей души?
— Думаю, да. Я не уверена, но всё же, вполне возможно. Здесь я чувствую себя так, словно я и есть тот самый человек, кем должна быть, и нахожусь там, где нужно. — Её пальцы скользнули по мягкой шерсти травы, а затем застыли, едва коснувшись его руки. — А какое у вас душевное место?
— Думаю, у меня его нет.
— Такого не может быть, оно есть у всех, в том или ином проявлении. И ему не обязательно быть какой-то точкой на карте. Возможно, это человек или животное, а может быть, несбыточная мечта или сказочный мир, явившийся вам во сне. Не знаю, как правильно сформулировать; Ричард Бойл выразился бы намного красивее и понятней.
— Забудьте о нём хотя бы на вечер. Уверен, и без его цитат вы многое можете сказать, о чём далеко не каждый способен даже подумать, не то чтобы произнести свои мысли вслух.
— Что вы, если бы не его книги, я бы так и оставалась слепа. Он научил меня видеть все краски этого мира, слышать то, что скрыто от ушей человека, и чувствовать то, что кажется неощутимым. Сейчас я понимаю себя и всё, что меня окружает, как никогда раньше.
— Думаете, он сам всё это видит, слышит и чувствует?
— Несомненно! Иногда мне кажется, что по ночам, пока все мы мирно спим, с ним говорит сам Бог и открывает ему самые сокровенные тайны, одну за другой, а затем он преподносит их нам в виде пазла, где каждая деталь — целая книга.
— Боюсь, ваше восхищение им напрасно, и он не столь красив ни собой, ни своей душой, как вам это кажется.
— Он гений мысли и слова, я уверена, его мир внутри столь же чудесен и красив, как вселенная его книг, ведь они являются его порождением и продолжением. Это своего рода заповеди, на которых строится его жизнь.
— А если вы встретитесь с ним, и он окажется вовсе не им, а старомодной дамой, что читает женские журналы в перерывах между написанием прозы?
— Невозможно. Такой человек не стал бы брать псевдонимов и, уж тем более, увлекаться второсортным «чтивом». Да и женская проза, вероятно, была бы более романтизирована.
— Ладно, убедили. — Согласился он, но затем продолжил. — Но вдруг на самом деле он дряхлый старик, что на ночь пускает в плавание свои зубы в стакан с водой?
— Ой, ну что вы, — Она усмехнулась, — Не может этого быть. Его книги полны жизни слишком уж сильно, это выдаёт молодость его души и тела. Да и у дряхлого старика вряд ли нашлись бы силы сочинять нечто подобное и переносить всё это на бумагу.
— А что бы вы сказали, — нерешительно продолжил он, — Если бы я представился им, Ричардом Бойлом?
Её недвижный взгляд пробивался сквозь тишину, повисшую над озером, подобно тому, как пробивается первый луч рассвета из-за горизонта. В их зрачках растворялись лица друг друга, вскоре растворилась и тишина в приглушённом всплеске звонкого смеха.
— Я бы сделала вид, что верю вам. — Хихикнула она. — Но простите уж, вы совсем на него не похожи, это уж точно.
— Почему вы так в этом уверены? — Спросил он с некой детской обидой в голосе.
— Не знаю, просто я так чувствую. Глядя на вас, ну никак невозможно подумать, что вы и есть Ричард Бойл. Вы слишком молчаливы, и мне приходится проделывать немало усилий, чтобы подтолкнуть вас на разговор.
Он промолчал, устремив взгляд на мутно-рыжую водную гладь.
— Всё-таки, если задуматься, места, где моя душа обрела бы покой, у меня и вправду нет. Да и в целом, его идея — полный вымысел, созданный лишь для того, чтобы тешить души таким романтикам, как вы. — Он кивнул головой в её сторону. — В жизни важно здраво смотреть на вещи, без излишнего романтизма, иначе потеряется грань между реальностью и миром фантазий, и тогда будет сложно что-либо исправить.
— Но ведь не так давно вы сами читали его книгу. Признайтесь, хотя бы сами себе, мне можете ничего не говорить, даже вам, самому серьёзному и рациональному человеку на свете, важно иногда почувствовать себя кем-то другим, более счастливым или менее уставшим, обрётшим крылья или сумевшим дышать в толще воды.
Он промолчал.
— Я знала, что где-то глубоко в вашей душе живёт маленький романтик. — Она ярко улыбнулась, и в небе зажглась новая звезда.
Он вдруг подумал, что, если той звезде ещё никто не дал имя, её можно было бы назвать Артемидой или Гекатой, как бы иронично это не звучало. Или, быть может, дать ей имя, созвучное с именем его спутницы, если б только он его знал… Он хотел было задать ей вопрос…
— Как думаете, у той звезды есть имя? — Её внезапный голос развеял его мысли.
— Не знаю. — Отрезал он ледяными ножницами. — Не всё ли равно?
— А какое имя дали бы ей вы?
На мгновение он растерялся, но затем собрался с мыслями, и вновь в его глазах воцарился холод.
— Никакое. Даже не думал об этом. Я бы предоставил эту возможность астрономам, чтобы они назвали её очередным набором букв и цифр.
— И то верно. — Она устремила взгляд далеко-далеко в небо, казалось, глядя в самое далёкое прошлое. — Быть может, когда-то давно греческий философ, с никому неизвестным именем, смотрел в это же небо, на эту же звезду и решил, что он назовёт её Артемидой. Или Гекатой, ради шутки.
В его глазах на мгновение засиял её силуэт, безмятежно смотрящий в глубину бескрайнего неба. Он вдруг подумал, что все его сомнения были напрасны и что, расскажи он прямо сейчас ей всю правду, его силуэт точно так же засияет в её глазах.
— Знаете… — Его голос заглушил звон громоздких часов, что красовались на верхушке невысокой привокзальной башни. Вероятно, их бой означал наступление нового часа, а быть может и скорое приближение поезда, кто знал?
— Вы собирались что-то сказать? — Как только часы затихли, она обратилась к нему.
— Нет… Мне уже пора. Скоро прибудет поезд.
— Позвольте проводить вас до платформы.
— Если вы этого хотите.
До самого вокзала они шли молча, в тишине дороги с каждым шагом подбираясь всё ближе друг к другу. Перрон встретил их смешанными запахами свежей выпечки и кофе, вдоль всего пути были разбросаны ларьки с газетами и сувенирные лавки.
— Вы не станете ничего покупать в память о поездке? — Спросила она, когда они миновали последний магазин.
Он покачал головой в знак отрицания.
— Тринадцатый вагон. — Тихо произнёс он, когда они подошли к поезду.
— Ваш?
Он кивнул.
— Вы не верите в приметы, верно? Смелый человек. — Она улыбнулась ему.
Он сделал шаг на железную ступень, ведущую к распахнутой двери тринадцатого вагона.
— Спасибо вам. — Прошептал он, обернувшись. — Мне было приятно провести с вами время. Думаю, я даже буду по вам скучать.
Она встрепенулась, словно невероятные силы и энергия хлынули по её венам рекой.
— Могу ли я напоследок узнать ваше имя? — Спросила она.
Он решительно выдохнул, собравшись с мыслями, но в тот же миг его голос растворился в гулком гудке поезда. Лишь его губы безмолвно содрогнулись в такт звучанию его имени.
— Мне было приятно с вами познакомиться. — Робко произнесла она.
— Прощайте.
Двери вагона глухо закрылись, и силуэт знакомого незнакомца исчез в недрах поезда. Вскоре и поезд исчез из виду, тяжёлыми колёсами отстучав по рельсам прощальную мелодию. Так, одновременно быстро и медленно, отдалялись друг от друга два абсолютно разных и несовместимых мира, всё же не решившись выпустить свои тайны за его пределы. Хотя кто знает, может быть, эти миры были двумя половинами чего-то необычайно красивого?