Картошка

КАРТОШКА

     Решил я как-то посадить картошку на заброшенном пустыре.  Место глухое – никто там не ходит: дикий бурьян вымахал с человеческий рост, лопухи, крапива да чертополох – точно в какой;то забытой глуши. Земля отдохнувшая, полная свежих соков – словно сама просится, чтобы её возделали. Расчистил и разработал сотку земли и в середине июня посадил с молитвой картошку. Люди в мае сажают, а я в июне – из собственного опыта знаю: она вырастает более урожайной. Иногда наведывался, глянуть, как она поживает, окучивал.
     В начале сентября пошёл посмотреть, что там с моей картошкой. Скоро уж и копать пора. Пробрался сквозь бурьян, нацеплявши на себя, как овца, репьёв – смотрю: а там Мамай прошёл: всё потоптано, ботва почти вся повыдергана. Видно, бомжи пришли – лопаты нет, за ботву выдёргивали. Что выдернулось – забрали, а ботву тут же бросили.
     Хотел было огорчиться, да вспомнил старушку одну, Нину, верующую. Поведала она мне однажды, как морковь у себя в саду посадила: поливала, прореживала, радовалась, что растёт крупной да сочной. А пришла однажды – ан моркови-то и нет! Взмолилась она тогда к Богу со слезами:
     – Господи, зачем ты людям голодать попускаешь? Хорошо, что ко мне их привёл – хоть с голоду не умрут. Будь милостив, Господи, не оставляй людей без пропитания!
     Её повествование было словно старческое поучение. Взмолился тут и я:
     – Господи, хорошо, что Ты напитал бомжей у меня, хоть они не сеяли, а только пожали! Оставь и мне хоть что-нибудь от урожая!
     И отошёл я домой, думаю: «Ладно, картошки нет, других дел немало, приду попозже с лопатой, попробую, что там мне Ты оставишь».
     Октябрь наступил – погода солнечная, для осени даже тёплая. Отправился на пустырь с надеждой на промысел Божий, начал копать – а картошка всё крупная, ядрёная, клубни один в один. Господь и мне оставил долю – накопал пять вёдер. На зиму хватит! Вот, что значит – растить с молитвой!
     С молитвой же посадили мы картошку и у друга. Я заехал к нему во время отпуска в гости в провинциальный городок. Друг с женой обрадовались:
     – Вот и помощник!
     Им на работе участки земельные под высоковольтной линией выделили под картошку. Пришли мы на участок – народу много, трактором там вспахали всю землю, разбили на делянки, осталось только засадить. Я говорю, что перед работой надо помолиться.
     – Давай, молись, – улыбаются, – на твои молитвы надеемся!
     Посадили. А потом, когда снова у них был, рассказывают: чудо, мол, случилось. Вскоре после посадки, соседи по участку при встрече спросили – чем они удобряли участок. Их делянка зеленела буйным квадратом среди остального серого поля. А осенью получили хороший урожай.
     Как-то было тоже, гостил я целое лето у родственников. Посадили картошку, тоже попозже. Все давно уже с посадкой картофеля справились, потому соседи всё выспрашивают:
     – А вы когда сажать будете? Все же до девятого мая посадили!
     Отвечаю:
     – Пока ещё рано. Земля холодная. В колхозах всегда в конце мая – начале июня сажали.
     Родственник мой и рад, что не надо в огороде возиться, ходит по людям, где нальют ищет.
     У других уже стебли высокие, а мы только сажаем. Я с молитвой целое лето то сорняки выпалывал, то окучивал, то с жуками колорадскими боролся – пусть и тварь Божия.  Наконец, наступило время копки. Другие выкопали уже давно и высказали недовольство скудостью собранного урожая на участках, и теперь поражались нашей неспешности.
     Копаем мы – картошка уродилась на удивление крупная, чистая. Родственник изумляется: что за год такой урожайный выдался безо всяких удобрений! Попадаются, правда, иногда, клубни, медведкой подъеденные. Родственник ворчит:
     – Всю картошку медведка подъела!
     Говорю ему:
     – Да много ли порченных тех клубней? Ну, с полведра наберётся. Ты её на корм псу оставь – ему тоже есть надо. А медведки хвалили Бога, как и всякое дыхание, и за тебя молились. Слыхал же, как они по ночам стрекотали: «Благодарим тебя, Боже, что послал делателя, который кормит нас! Пусть овощных произведений у него будет побольше!» Вот и вымолили такой урожай! Молитва-то, она силу имеет!
     – Да это всё твои фантазии! – недовольно отмахивается хозяин.
     На радостях, но скорее с расстройства, напился он и давай на меня наседать:
     – Какой теперь на следующий год урожай будет? Вся земля истощилась!  Навоза уже десять лет на огороде не было. Давай, давай покупай навоз! Ты своими молитвами из земли все соки выжал! Что я на следующий год соберу? Навоз, говорю,  давай покупай! Или ты думаешь, я буду стану лбом об пол биться перед Богом? Не собираюсь я быть у него рабом! Всё от человека зависит: будет работать до пота со лба – и урожай будет, а будет рабски биться лбом об пол – только шишки набьёт! Всё – навоз чтоб купил!
     Соседи даже удивлялись тучному урожаю, особенно один, пришедший хозяину помочь разделить эмоции о таком урожае за бутылочкой, он давал своих лишних семенные клубней нам на посев:
     – Вот что навоз делает! Какая крупная уродилась! А у меня ведь один горох.
     Я говорю:
     – Никакого навоза не было. Это всё молитва сделала! А ангелы помогали.
     Сосед возражает:
     – Как не было? Я, проходя мимо, сам видел, как вы разбрасывали по огороду навоз!
     – А ты, оказывается, человек духовный, коль ангелов видел, помогающих! – смеюсь я.
     – А ты – фантазёр! – не верит сосед.
     Молитва – она может многое! Помню раньше – мы картошку сажали в деревне у тётки, тёти Кули – материнской сестры. Я всё удивлялся: тётка передаст через кого-нибудь с оказией, что нужно приезжать такого-то числа копать картошку, – и мы, три семьи сестёр тёти Кули, из города в деревню ехали. И всегда бывала в этот день хорошая погода, хотя до этого случалось ненастье.
     Вот как-то уже неделю шли дожди. нудные, моросящие. Небо серое, низкое, лужи на дорогах стоят, и конца им не видно. И вдруг вечером мать говорит спокойно, будто о чём;то само собой разумеющемся:
     – Послезавтра едем в деревню картошку копать.
     – Да как же копать – дождь ведь?
     – Тётя Куля лучше знает. Раз сказала, значит, поедем.
     Приехали мы вечером – дождик всё накрапывает, мелкий, противный, словно сквозь сито сеет. Капли бьются в стекло, будто просят пустить их внутрь.
     Я у тёти Кули спрашиваю:
     – А как же копать будем?»
     – Я молюсь, – отвечает тётка, крестясь на образа, – утром помолимся ещё раз – Бог всё и устроит.
     Помолились на ночь о хорошей погоде. Утром встаём – а за окном всё неприятно накрапывает. Тучи висят низко, сырость в воздухе, и кажется, что так будет вечно.
     – Ну что ж, – говорит тётя Куля, ничуть не смущаясь, – помолимся ещё разок. Господь не оставит.
     Помолились опять. Стали садиться за завтрак.
     А что ели в деревне? Весной –щи из сныти, крапивы да борщевика варили. А так – ставили на стол большую чугунную, с толстым слоем нагара по низу, сковороду с растопленным коровьим маслом и насыпанной в ней горкой соли, картошку в большой чашке, варёную в "мундире", большой круглый хлеб ржаной, который пекли сами, обняв свежий каравай ;и перекрестив его, ножом по хрустящей, ароматной корке, и только потом разрезали, яйца, молоко, либо кислое молоко, которое называют «уйран», самодельный, запечённый в круглых лубяных формах, сыр, квашенную капусту. Очищали картошку, макали в масло с солью – тем и жили. Ну, с заморозками и мясо было, когда забивали скотину, и можно было заморозить его.
     И вдруг в избе посветлело – а это тучи стали рассеиваться, будто кто их рукой раздвигает. Сквозь прореху в облаках пробился луч солнца, потом другой – и вот уже всю округу залило тёплым, золотистым светом. Воздух дрогнул, заиграл бликами, и даже капли на стекле засверкали, как алмазы.
     Пока мы занимались утренними делами, земля прогрелась, подсохла – она тут рыхлая, супесчаная, быстро влагу отдаёт. Пахнет теперь не сыростью, а свежестью, зеленью, нагретой землёй.
    – Видишь, – улыбается тётя Куля, – а ты тревожился. Господь помиловал. Природа – она живая, чуткая. Надо только верить ей да с ней в ладу жить.
     Вышли в огород, а он обширный – сорок соток. Спрашиваю у тёти Кули: а чего она в огороде выращивает только капусту, укроп, лук, чеснок, морковь, свёклу, огурцы да тыкву? А как же помидоры, кабачки, перец, баклажаны? Она отмахивается, мол, это всё баловство, городские забавы. Вам городским лишь бы вкусно было. А мы помолимся, еду перекрестим – и всё сытно.
     Вооружились деревянными лопатами, что на вёсла похожи, – тут всегда так копают, чтоб картошке не повредить, – и приступили к делу. Народу много, три семьи как-никак. С шутками да прибаутками к вечеру картошку выкопали, стали собирать в мешки и сносить в амбар. А накопали больше шестидесяти мешков. Небо тут стало хмуриться, мрачнеть, налетели тучи – солнце спрятали. Когда с огорода вносили в амбар последний мешок, упали первые крупные капли, а потом пошёл хороший дождь. Но, слава Богу, всё успели сделать!
     А картошку мы потом делили пополам. Половину ссыпали в подвал, на зиму тёте Куле – у неё всё-таки корова, свинья, пара овец, куры – этой живности тоже зимой есть надо. А другую часть отвозили по первопутку, когда замерзала дорога – весной и осенью непроезжая –  в город, поделив между собой. Да ещё тогда резали свинью, и возвращались с картошкой и мясом.
     А тётя Куля оставалась в деревне – со своей скотиной, хозяйством, с зачитанной до дыр общей тетрадью с рукописной Псалтырью и тетрадью с молитвами, которую ей передала болящая Лиза – не один десяток лет страдавшая тяжелейшим полиартритом. Она только высоко лежала на кровати, опершись на подушки, и крупными печатными буквами, еле держа ручку в негнущихся пальцах, переписывала Псалтырь и молитвы, раздавая эти толстые рукописные тетради верующим женщинам со всей округи – тогда ведь книг таких не купить было. Такой уж у неё духовный подвиг был, тихий, незаметный, но крепкий, как старый дуб!
     Тётя Куля в течении дня, в перерывах между делами, постоянно молилась по этой Псалтыри, состоя в церковной двадцатке: летом – между делами по домашнему хозяйству, огородом, скотиной, зимой – между тасканием дров из сарая да воды на коромысле из колодца в овраге, меж топкой печки, обиходом скотины да прядением пряжи из шерсти, которую настригала со своих овец. Да соседи давали ей ещё шерсти на пряжу.
     Потом она вязала тёплые носки, варежки, свитера, рейтузы и раздавала всё многочисленным родственникам. Когда я приезжал, она вытаскивала очередную пару толстых носков и пыталась одарить ими меня. Говорю ей: "У меня ещё прошлогодние не сносились", – а она сетует: «А что мне тогда делать зимой? Я без дела не могу. Потому и в город не хочу, хотя племянники зовут переехать к ним. Это вы в городе привыкли ничего не делать. А мы с детства всё время трудились.
     Семьи в те времена заводили большие – изба полна ребятишек, нас было семеро. Когда спали отец с матерью и не видели. Рано вставали, рано ложились. Зимой нащиплем лучину, и вечером, при горящей лучине, воткнутой в железную полоску, расщеплённую на верхнем конце натрое, называемую светцом, ткали, пряли; отец лапти плетёт, а сам всё время Иисусову молитву поёт, будто ритм задаёт работе. Он в местной церкви старостой был.
     Это перед войной керосиновые лампы в наших краях появились, а за керосин нужно было сдавать в колхоз определённую меру картофеля и установленное количество яиц. Привезут керосин – и получали его предписанный объём только те, кто числился в списках сдающих. Электричество же провели только в конце шестидесятых годов. Мы до войны и даже после, а победнее – и до конца шестидесятых, начала семидесятых, ещё в лыковых лаптях ходили. Денег не было, пенсий не было – жили только своим крестьянским хозяйством, как отцы и деды жили, работали в колхозе за одни трудодни, на которые потом рожь давали, овёс, другие продукты, выращенные колхозом.
     С 1965 года государство стало выплачивать колхозникам пенсии – как раз перед смертью старенького отца. Он, получив целых 12 рублей, радовался: «Ну вот, и я дождался пенсии! Будет на что похоронить. Хотя уже и умирать не хочется».
     Как считали в деревне, отец наш был самым культурным в их селении. Походив до революции бурлаком, как он говорил, на Волге, приехал с хорошими деньгами, в шляпе, сапогах, в плаще – весь видный, словно городской.. Он первым в деревне завёл рукомойник, самовар, на который приходили полюбоваться сельчане, алюминиевые ложки, кружки, чашки, когда у других всё было деревянным.
     Посватался отец к приглянувшейся девушке – нашей маме – из дальней деревни. Родителям её он очень понравился, такой видный, трудолюбивый, умный, будто где в городе учился, да ещё и песни городские красиво пел – их с собой с Волги привёз. Песни те звучали непривычно, весело, задорно — не то что деревенские протяжные напевы. И они сразу же отдали дочь за него.
     Так и сложилась наша семья. Жили дружно, трудились от зари до зари, знали цену хлебу, уважали землю, что кормила. И хоть нелегко приходилось, но в сердце всегда теплилась радость от простого: от наших детских уличных игр, от запаха коровы-кормилицы, сухого сена на чердаке хлева, от дымка над крышами, от вечерней тишины, когда вся семья за столом собирается.
     А была наша мама необыкновенно работящей! Таких нынче, какие были тогда, уже и не сыщешь! С раннего утра до вечера – всё в делах, всё на ногах. Чтоб она отдыхала – мы и не видели. Даже смерть её наступила просто: пришла из огорода, прилегла – и почила. Она и молилась-то:
     – Господи, не дай стать обузой другим, ведь сейчас уже и не вижу таких выносливых, как были мы. Вон наша мама несколько лет лежала больная – мы за ней ухаживали. Мне б прилечь после сделанных трудов – и можно к Тебе!
    Рассказывала мама и про то, как пенсию получила впервые. Пошла в местный магазинчик – купить колотого сахару, от которого потом откалывали щипчиками кусочек, клали маленький осколок в рот – и пили чай вприкуску. Сахар тот долго не таял, а сладость давал. Целую кружку можно было выпить с этим кусочком и даже на следующую кружку оставить!
     Придя в магазин, увидела там в продаже тарелку – чУдную, с голубыми цветами. Маму так захватила прелесть цветочного блюда, что её женская чувственная душа не выдержала – и она решила отказаться от сахара и купила дорогую вещь за рубль двадцать, так сладко тешащую сердце. Она то и дело потом смотрела на неё и тихо радовалась:
     – Какое же наслаждение на такую удивительную красоту смотреть! Слаще всякого сахара!
     Таким уж вкусом одарил её Бог – видеть радость не в сытости да сладости, а в красоте простой, земной.
     А как она эту тарелку берегла! Ни разу не дала нам, ребятишкам, к ней прикоснуться – только глядеть позволяла. Поставит её на самое видное место, на полке, – и стоит, смотрит, улыбается тихонько. И правда: как посмотришь – будто кусочек неба на полке лежит, с облачками лёгкими. Мы тоже глядели, затаив дыхание, и чудилось нам, что от неё свет какой-то идёт, тихий да ласковый.
     А по праздникам, когда гости приходили, мама эту тарелку на стол выставляла. Все ахали, хвалили, спрашивали, где такую диковину взяла. Она только головой покачает да ответит скромно:
     – Да в сельмаге, ещё в тот год, когда пенсию первую получила. От сахара отказалась ради неё – зато теперь каждый день радость вижу.
     И думается мне: не в богатстве сила, а в умении видеть красоту, в способности душу свою радостью наполнить – пусть даже от простого голубого цветка на белой фаянсовой глади.

     Было ещё дело. Другая сестра матери, тётя Ксеня, попросила приехать к ней в деревню – помочь копать картошку. Я как раз в отпуске был. Приехали вечером с двумя родственниками к ней. А на дворе моросит дождичек.
     Тётя Ксеня сконфужено вздохнула, руками развела:
     – Зря приехали. Как копать будем? Погода-то вон какая…
     Я возражаю:
     – А вон тётя Куля молится – и погода налаживается. Давайте и мы помолимся. Авось Господь помилует, солнышко выглянет.
     Она только головой покачала:
     – Тётя Куля верующая, она всё молится, с Богом живёт. А я… Я уж и забыла про всё, что отец когда-то рассказывал. Только и помню "Отче наш" да "Верую", где про воскресение мертвых и жизнь будущего века. Я ведь учительницей в деревне работала – нам тогда верить не полагалось. Это нынче свобода, вам никто не запрещает.
     Говорю ей:
     – А я, вон, тебе религиозную познавательную литературу привёз. Читай, просвещайся, других деревенских соседей просвещай, теперь уже не детей, но взрослых. И так будешь исполнять великую апостольскую миссию.
     Помолились мы перед сном, да и спать легли. Утро настало – глядим: небо чистое, ясное солнышко светит, ласково землю греет. Земля вскоре подсохла, и мы вышли на зады усадьбы на копку картошки.
     Вышли и другие деревенские – из соседских домов на свои участки. И, как водится в деревне, объединились в одну артель: кто с лопатой, кто с ведром, кто мешки таскает. Выкопали быстро у одних, других… пятых. Ближе к вечеру всё было закончено.
     На улице столы расставили, угощения обильно накрыли: солёные грибочки, квашеная капустка, румяные пироги, варёная картошечка с укропчиком, домашние соленья-варенья и всякие разносолы;. Веселье пошло, разговоры, смех, добрые шутки. Хоть я и не любитель пива, но оно, своедельно сваренное, очень понравилось – душистое, с хмельной ноткой, живое. С магазинным – никакого сравнения.
     Вот она, простая деревенская радость: труд сообща, да застолье после него, да доброе слово, сказанное от чистого сердца.
     Молитвой многое у Бога можно выпросить!
     Вот как-то, в 2010 году, когда я работал в православной гимназии, летние каникулы начались. Лето засушливое выдалось, дождей почти не было – небо синее, безоблачное, солнце палит нещадно .
     Работала у нас кухонной работницей баба Валя – старушка крепкая, с лицом, повидавшим много тягот в жизни, но жизнерадостным, с глазами живыми, острыми. И она с горечью мне вздыхает:
     – Вон погода какая – ни одной капли с неба. Всё засыхает. Бедные наши огороды и поля… Ты хоть и на каникулы уезжаешь, но давай каждый день молиться, дождя у Бога просить! Ведь без дождя – беда великая: ни хлеба, ни травы, ни радости…
     Уехал я на всё лето к родне в провинцию. Зашёл к другу в гости. А он печальный, глаза потухшие, лицо бледное, – у него сын в аварии погиб. Говорит он в отчаянии:
     – Всё, больше в Бога я не верю. Душа моя высохла, окаменела. И крестик с шеи снял… Где же справедливость? Дети должны хоронить своих родителей, но не родители детей. Если бы Бог был, то он не был таким несправедливым, не допустил бы такого. Вот и сейчас – такая засуха, земля на метр вглубь трещинами пошла, трава вся повысохла. Как в деревне скотину кормить? Если и выгоняют её на высохшие луга – она проваливается в трещины, ноги ломает. Видно, голоду быть!
     – Да, – сочувствую ему, – самый несправедливый – это Бог: да, Он несправедлив, но милосерден.  По несправедливости Своей Он и разбойника первым в рай ввёл, за одно лишь покаяние, что достойно приемлет наказание распятием – по грехам своим. Мы же, по справедливости Его, все должны идти в ад за наши грехи – но по милосердию своему Он спасает нас. Ведь Бог ищет не справедливости, но милосердия к нам.
     Помолчал я и добавил:
     – Он не проявляет Свою жалость к людям, как врач не проявляет жалости к пациенту, когда нужно провести операцию, чтобы спасти его жизнь, и режет по живому. Кто из нынешних людей скажет, что достойно приемлет все свои скорби и болезни за свои грехи?  Всё ищут виноватых: соседей, родственников, власти, масонов, мировое правительство. И мы должны понимать, что засуха – наказание нам, призыв к покаянию.
     Василий Великий когда-то говорил, что Бог всенародные пороки уврачёвывает всенародными («всенародный» по-гречески «пандемия») казнями. Ведь и телесные страдания, и внешние бедствия попускаются Им для борьбы с грехом. Можно сказать, всё это – египетские казни. К казням египетским относятся и войны, и катаклизмы, и эпидемии-пандемии. Если страдают святые, то они нам как пример кроткого перенесения скорбей. А если грешники – то за свои грехи, и примером своим делают целомудренными, уврачёвывают, окружающих. Поэтому нужно каяться и молиться. Молитвой можно и дождь вымолить.
     – Ну, если ты такой верующий, то помолись, чтоб дождь был.
     – Хорошо, – говорю. – Давай помолимся.
     Начал с верой молиться:
     – Господи, прости нас грешных! Пошли дождь. Напои иссохшую землю влагой, оживи траву, помоги людям… Да будет воля Твоя!
     Мы расстались. Я пришёл домой, лёг спать. И вдруг ночью слышу – дождь за окном шумит, ровно, спокойно, будто ветерок в листве шумит. «Вот, – думаю в удивлении, – что молитва делает – чудеса творит!» И решаю ущипнуть себя: шипаю… и просыпаюсь, разочаровываясь. Снова засыпаю – опять шум дождя за окном. Всё же, думаю, Господь сотворил чудо. Вновь щипаю себя. И вновь просыпаюсь. За окном уже чистое, солнечное утро, тишина. Вся комната наполнена ранним светом. Понимаю: Господь наказал меня за самонадеянность , за то, что ждал чуда, как ребёнок ждёт подарка, – с нетерпением да упованием на мгновенный ответ.
     Лежу, гляжу в потолок, а в сердце – тяжесть. Ну почему же молитва не была услышана? Почему не привёл Господь друга к вере через сотворение чуда дождя, хотя я был уверен, что чудо будет и ждал его?
     Встал, вышел на крыльцо. Смотрю на небо, на сияющий, чистый горизонт. Воздух свежий, но сухой, земля всё так же иссохшая, трава пожухла. Вздохнул тяжело. А старушка соседка, смотрю, поливает цветы из лейки. Увидела меня, поздоровалась, улыбнулась:
     – Что, милок, на небо смотришь –; ждёшь дождя?
     – Жду, баб Надь, – отвечаю. – Молился вчера – думал, будет.
     – А ты не жди, – говорит она просто. – Молитва – она не для чудес, а для души. Не для того, чтоб небо разверзлось да полило, а чтоб сердце твоё смягчилось. Ты молился – и хорошо. А дождь – он в своё время придёт. Не по нашему хотению, а по Божией воле.
     Слова её будто камень с души сняли. И вспомнилось мне: ведь не ради знамений мы молимся, не ради чудес видимых. Молитва – это разговор с Отцом Небесным, доверие Ему, покорность Его святой воле. А я-то ждал, как торгаш сдачи: помолился – получи дождь.

     ...Осенью встретились мы с бабой Валей в школе. Вечер, сидим в трапезной, чай пьём, начали о лете прошедшем беседовать. Темнеть стало, сумрак наплывает. Я, недолго думая, свет электрический включил. Баба Валя вскинулась, рукой замахала:
     – Выключи! Не порть свет!
     Улыбнулся я про себя, дивясь строю её мысли: как ловко да самобытно она о напрасном сжигании электричества изъясняется – одним словом всё сказала! Баба Валя меж тем меня спрашивать начала: молился ли, дескать, о дожде?
     Говорю:
     – Молился, но, видно, по грехам нашим сушь стояла, не внял Господь молитве.
     И баба Валя сетует:
     – Да, деревне больно тяжко будет, трава-то вся сгоремши, ни травинки живой не осталось. Видать, и мои молитвы, грешной, до Бога не дошли. Прости нас, Господи! – и с интересом любопытствует: – А какой ты молитвой молился? Я вот каждый день читала молитву при безведрии, там слова ещё такие: «...подаждь, Господи, вёдро достоянию твоему...»
     Я удивлённо смотрю на неё, диву даюсь:
     – Баб Валь, да ты, никак, святая!
     – Не выдумляй! – отмахивается она, – нечего мене шутки шутковать! Кака святая? Всяк норовит подсмеяться надо мной – и жуки, и жабы!
     – Ну, а как же, – говорю ей, – ты же каждый день солнечную погоду у Бога просила, вот Он по твоим молитвам её и посылал. Ведь безведрие – это когда ненастно, дожди проливные льют, когда хорошей, солнечной погоды долго нет. А вёдро – ясные, солнечные дни означает.
     – Разве!? – всплеснула руками баба Валя. – Ой ты, Господи милосердный, а я и не знала! Как же я оплошала-то, батюшки! Не так молилась, выходит! Чуть весь свет из-за меня не сгорел! Чуть на тот свет его не отправила, прости Господи!
     Допили мы чай молча, да только в тишине той, чую, больше смысла было, чем в долгих речах да учёных рассуждениях. И понималось: простота да искренность веры – они порой сильнее всякой учёности. И Господь слышит не только те слова, что правильно сказаны да по уставу прочтены, но и те, что идут от самого сердца, пусть даже с ошибкой да недопониманием, зато с верою и чистотою душевной.   

     ...А через год я вновь встретился с другом, и он от чистого сердца признался:
     – Я всё понял – почему нам жизненные испытания нужны, поверил в Бога, крестик надел снова. Стал опять ходить в храм. Видел я тьму, чувствовал, как душа моя, словно иссохшая земля, трескалась от жажды. А потом – словно дождь благодатный пролился: понял я, что без этих скорбей не прозреть, не ощутить живой нужды в Боге.
     И тут уж я понял: вот оно, настоящее чудо! Не во внешних знамениях, не в видениях и не в голосах небесных – а здесь, в преображении души человеческой. Господь влагой святой благодати Своей душу его окропил, проник в неё, размягчил. Вот что, оказывается, нужно было сделать благодатной, плодоносной почвой в первую очередь. Душу. Вот что главные земные плоды производит. Вот куда пролился Его дождь благодатный – не на поля и луга, а в самое сердце, чтобы проросли там семена добра, любви и смирения. И чтобы, пройдя через скорбь и испытание, душа научилась благодарно принимать и радость, и печаль, видя в каждой минуте промысел Творца.