Недоразумение

       В конце мая пришло наконец тёпло и в город Эс. Для северян это почти праздник - подобрели их лица, засияли улыбки.
       В конструкторском бюро завода - перерыв на обед. Народ с радостью вывалил на улицу и рассыпался кто куда, подставляя себя лучам ласкающего солнца.
       Общему настроению поддался и Юров. На скорую руку он выпил чай за рабочим столом и, на ходу дожёвывая булку, последовал за всеми на свежий воздух, чтоб хоть немного проветриться.
       Напряжённые будни с февраля по апрель изрядно вымотали его. Беспросветно серый период - тяжело вспоминать. Теперь же высокое голубое небо и нежная, робкая зелень давали надежду на передышку.
       Расхаживая по дорожкам парковой зоны, он вдруг замирал как вкопанный и с полузакрытыми глазами глубоко втягивал в себя живительный воздух. И не мог насытиться.
       Путь его выверен и рассчитан - к звонку быть в унылом кирпичном здании и там на пятом этаже пребывать в трудах до позднего вечера.
       Хорошо среди деревьев, кустов и травы! И было бы намного лучше, если бы взгляд постоянно не упирался в разбросанные повсюду плёнки, бутылки, упаковки и тому подобную дрянь.
       - В мусорный век приходится жить, - подумал Юров, - век образованщины и гопников, если судить по уровню культуры и сознательности.
       За оградой детского сада копошились на земле дети, проживая каждый по-своему волнительные минуты. Эх, дети, дети! Кто-то из вас станет важным человеком, кто-то мелким клерком, как он, Юров, а кто и жуликом. Как узнать? Вон тот крикливый черноголовый малыш, возможно, пополнит ряды демагогов и будет с пеной у рта доказывать, что русские способны только ломать, портить и разводить грязь.
       Незавидна доля у заводских конструкторов. Быть передаточным звеном между проектантом и производством – не велика честь. Ими недовольны буквально все: и дирекция, и цехи, и, разумеется, проектант. С чьей-то лёгкой руки к этому вопросу подключилось высокое начальство, и его заботами появилась на заводе ещё одна конструкторская служба – филиал проектанта.
       Девушек из филиала можно видеть повсюду. Вот наперерез Юрову спешит Жанна. Она улыбается во всю ширину своего круглого лица и звонко приветствует его. Но что такое? В ответ он, сухарь эдакий, съэкономил даже на улыбке.
       Не изобразил Юров радость встречи, не сделал привычного взмаха рукой, игриво призывающего её припасть к его груди. Лишь небрежный кивок головы да скупое движение губ, сходное с усмешкой, показали Жанне, что он её заметил.
       От неожиданности девушка споткнулась. За что такая немилость? Чем она провинилась? Неужели тем, мелькнула у неё догадка, что три дня назад …
       По заведённому распорядку она пришла три дня назад в сектор Юрова и передала ему для согласования несколько эскизов и один большой чертёж. Увидев на чертеже подпись Виктории Сараевой, он сразу же взялся его рассматривать.
       Уже давненько, будучи в одном из цехов, он познакомился с Викторией и сразу же задумал сманить её к себе в сектор.
       - Скажите, Ида Ефимовна, - спросил он тогда одну из своих сотрудниц, - вы давно знакомы с Сараевой?
       - С детства, - насторожилась Ида. - Она дочь моей двоюродной сестры. Умница, и школу окончила с серебряной медалью.
       - О! – произнёс Юров. - Надеюсь, это не является помехой ей в работе.
       - Извините, - Ида пристально посмотрела на него, - я вас не поняла. Что вы имеете в виду?
       - Не принимайте близко к сердцу, я пошутил.
       Он уже досадовал на себя, что заговорил с Идой. Полученная информация была не совсем той, какую он хотел услышать.
       Прошло полгода. К тому времени Виктория окончила заочно технический институт (по первому образованию она педагог) и ожидала повышения в должности.
       Тут-то Юров и подкатил к ней со своим предложением, никак не предполагая, что она не выразит желания стать конструктором.
       - Мне надо осмотреться! – смутилась она, поскольку сама не знала, чего хотела.
       Её смущение понравилось ему, а в отказе он усмотрел происки Иды, явно настроившую Викторию против него.
       Через несколько месяцев Юрову стало известно, что Виктория вдруг надумала перейти из цеха в филиал, и с мыслью перехватить её он повторил ей своё приглашение. Радуясь, что на неё есть спрос, она, нисколько не стесняясь, сказала, что работа в филиале кажется ей престижнее и интереснее, чем в заводском бюро.
       На вопрос, почему она так считает, последовал ответ, что все так считают.
       - И разве это не так? – в свою очередь спросила она, улыбнувшись.
       - Кому как повезёт, - задумчиво произнёс Юров.
       Он сам был бы не прочь занять в филиале соответствуюшую должность, и для него это был бы шанс развернуться! Так бы оно и случилось, если б начальником филиала был другой человек, а не тот, кого поставили и с которым Юров, как назло, был на ножах.
       В филиале оценили аккуратность и трудолюбие Виктории, её желание знать как можно больше о своей работе. Ей стали поручать более ответственные задания.
       - Подпись Сараевой на документах я воспринимаю как знак качества, - сказал как-то Юрову её руководитель. - То, что она делает, не нуждается в доскональной проверке.
       Между нею и Юровым сложились доверительные отношения, но без фамильярности. Они чуждались того дешёвого шутовства, когда юморят к месту и не к месту, обсасывая афоризмы типа «хорошо работать – плохо, а плохо работать – хорошо».
       Они трезво оценивали друг друга. Он находил, что ей недостаёт привлекательности, и не пускался с ней в откровенные любезности. Она, в свою очередь, считала, что он слишком зациклен на работу.
       Виктория была замужем, и благодаря Иде Ефимовне Юров был осведомлён, что с мужем у неё нелады. Дело шло к разводу, но супругов связывала квартира. Виктория пребывала в том двусмысленном положении, которое она называла «ни тпру ни ну».
       Юрова не увлекали мысли волочиться за ней, но в минуты отдыха она нет-нет да и всплывала в его воображении, и если он давал волю фантазии, то видел её ни много ни мало по уши влюблённой в него. Разве это не смешно? И посмеявшись над собой, он незаметно проваливался в бездумье, находя это состояние едва ли не лучшим, что может дать жизнь.
       Не подходил он для любовных скачек, и не в его правилах было заводить ни к чему не обязывающие интрижки. Зачем ему, женатому человеку, ценившему порядок в жизни и ведущему напряжённое существование, ненужные осложнения? Измену супруге он приравнивал к измене самому себе. О да, это было бы последним делом! Так он боролся за себя, самоутверждался.
       Сараева тоже не производила впечатление особы, склонной к сомнительным авантюрам. Впрочем, кто ж этих женщин знает!
       Быть недовольным собой – свойство Юрова. Ему уже сорок, а он, как ребёнок, порой сетовал жене: зачем он таким уродился? Ида Ефимовна жаловалась Виктории, что трудно угодить человеку, который в ссоре с самим собой.
       Он был строг к подчинённым и не терпел ничегонеделания на рабочем месте, а показуха и небрежность в делах были для него, как красная тряпка для быка. Он воспринимал их как личное оскорбление.
       Особую неприязнь вызывали у него ловкачи, прилипшие к выгодным должностям, а их было, по его мнению, легион. Обидно было работать не столько за себя, сколько за других, и обидно вдвойне, когда премии и разные льготы получали они, а не те, кто этого заслуживал.
       Чертёж, который принесла Жанна, порадовал его грамотным исполнением, и, не сдержавшись, он почти машинально произнёс:
       - Толково, толково!
       Тут бы ему остановиться и прикусить язык, да, как видно, не сообразил он, что разговоры для узкого круга лиц не подобает выносить на широкую публику.
       - С Викторией Ивановной легко работать, - добавил он, не понимая, что в эту минуту наказывает сам себя.
       В секторе наступила напряжённая тишина. Все обдумывали, следует ли сказанное расценивать как упрёк, и если следует, то уместно ли возмутиться.
       Женщины, а их в секторе было большинство, давно оставили надежду получить от Юрова похвалу. Дело дошло до того, что они пожаловались начальству на его придирчивость и строгость. Он ужасный человек, возмущались они, он не видит людей и считает, что все вокруг него не дорабатывают. Напрасно ждать от него повышения премии и уж тем более оклада.
       Бороться с ним было трудно, почти невозможно; в отличие от других начальников он при распределении премий ничего не приписывал себе. Никто не мог упрекнуть его, что он положил лишнее в свой карман.
       Ходил слух, что однажды, находясь в кабинете начальника, он осмелился утверждать, что в бюро нет настоящих конструкторов. Не бюро, а богадельня, якобы заявил он.
       Зная Юрова, начальник эту выходку стерпел. Он лишь спросил, так ли уж совсем никого нет, и попросил его пусть с натяжкой назвать хотя бы трёх-четырёх человек, всё же достойных конструкторского звания. И если Юров не соблаговолит таковых поименовать, то ему, начальнику, придётся подать в отставку. Юров хотел отмолчаться, но начальник пристыдил его и вынудил признать свою неправоту.
       Надо ли удивляться, что сектор воспринял с обидой похвалу в адрес Сараевой.
       - Где уж нам равняться с Викторией Ивановной!
       - Известное дело – она одна и работает!
       - Всем известно, кто у Жоржа Ивановича в фаворе!
       - Давайте напишем ей поздравление!
       Юрову и сказать было нечего. С досады он ущипнул себя за ухо и вышел в коридор.
       Мысль о поздравлении вызвала дружный смех. Жанна как раз собралась уходить и, захлёбываясь от восторга, визжала, что писать ничего не нужно, - она на словах всё передаст. И, вдохновлённая своей идеей, она поскакала к себе в филиал.
       Юров не понимал, почему его простые, бесхитростные слова породили столь идиотскую реакцию и ненужный резонанс, в то время как обдуманные мысли воспринимались людьми равнодушно и вполуха.
       - О каком взаимопонимании между нами может идти речь, если сущие пустяки вызывают бури негодования! - с горечью думал он.
       И никто в эту минуту не напомнил ему, что как раз пустяки и мелкие пакости повинны во многих несчастьях человеческих.
       На следующий день из филиала вместо Жанны пришла Маргарита, девица что надо - глаз не отвести. Пышная грудь, ноги как с картинки, предельно короткая юбка.
       Вела она себя, как королева, непринуждённо перекидываясь словами с теми, кто был с ней знаком покороче, а с Юровым становилась совсем другой - разговаривала свысока, будто одолжение делала, и непременно фланировала перед его столом, козыряя своими прелестями. В присутствии Маргариты, даже если он и сидел, уткнувшись носом в свои бумаги, всё равно он ничего не видел вокруг, кроме её соблазнительной фигуры.
       Она принесла на согласование несколько эскизов. Он не успел на них взглянуть, как его вызвали к начальнику. Когда он вернулся, её уже не было, а в секторе не утихало веселье.
       Ида Ефимовна чуть позже пересказала ему, что сообщила Маргарита. Как и следовало ожидать, неумная Жанна в красках изобразила перед филиалом, как он нахваливал Сараеву, и там тоже нашлись люди, которых это задело, и они с заметной долей иронии поздравили Викторию.
       Ещё бы! Получить признание у такого крутого специалиста, как Юров! Это же не человек, а каток. Нет, почему каток? Это – танк, и уж если он наедет на какую-либо проблему, то расколет её, чего бы это ему не стоило. Авторитет его среди специалистов был высок, по определённому кругу вопросов он даже имел право подписи за проектанта, и был случай - Юров очень этим гордился - когда главный конструктор расписался ему авансом на чистом бланке.
       Для такого, как он, который знал себе цену и в душе страдал, что не он начальник бюро, быть в подчинении у людей, которых он не уважал, было чувствительной несправедливостью, ибо не было в бюро человека, более преданного делу, идеям разумности и профессиональной выучки, чем он, Юров.
       Это знали все, кто с ним сталкивался, но заводской администрации было мало дела, кто есть кто у неё на службе. Для неё конструкторы – всего лишь погрязшие в своих бумажках умники, бесполезные в подковёрных играх на верхнем этаже власти и потому не заслуживающие серьёзного внимания.
       К заводским начальникам Юров относился с недоверием и остерегался встреч с ними. Он попросту боялся, что не стерпит хамства с их стороны и даст отпор, а это было бы плохим сценарием для его трудной карьеры.
       Иногда он пробовал настраивать себя, что и в верхах есть государственные люди, и даже говорил иногда об этом из лести, но знал, что это не так. Он бы хотел видеть в них глубоко мыслящих людей, но такие встречались один на сто, а те, что держали руль на заводе, были больше озабочены своими делами, чем производственными, и в первом приближении полагали подчинённых, особенно конструкторов, бездельниками и формалистами.
       Строг был Юров и к себе. И если бы он имел привычку молиться, то говорил бы так.
       Не допусти, Боже, чтоб по моей халатности и лени произошла какая-либо беда, дай мне силы не малодушествовать и следить за собой, не попусти мне гоняться за лёгким, избавь от гнусных мыслей, что от меня ничего не зависит! И не будет мне прощения, если я опущу руки, оправдываясь тем, что кругом неразбериха и порой трудно понять, кто за что отвечает.
       Его считали человеком в себе, сомневающимся во всём, равнодушным и недоступным. Кардинальное сомнение Декарта в самом деле было его принципом. Он не доверял ни тем, кто спорил с ним, ни тем, кто с ним соглашался. Часто он ловил себя на том, что, объяснив кому-либо какой-то вопрос, он начинал думать, что его доводы были несостоятельны и что, похоже, он ошибался.
       Однажды он видел по телевизору, как в парном катании один фигурист, подняв партнёршу над головой, запутался ногами и рухнул вместе с ней на лёд. Не дай Бог, чтобы нечто подобное когда-либо свершилось с ним!
       Как-то раз он разговорился с Борей – всего три-четыре фразы. И пришлось пожалеть об этом. Боря – самый молодой в его секторе, вежливый и тактичный паренёк, он не способен сделать или сказать что-либо двусмысленное.
       - Почему вы, Жорж Иванович, ходите без перчаток? – спросил однажды Боря. - Уж третий день как холодно.
       Чистое любопытство, хотя и не вполне уместное, с его стороны, не более того.
       Юров ответил, что у него, насколько он помнит, всегда были тёплые руки.
       Для проверки они обменялись рукопожатием. И правда: рука Бори была холодней.
       - Горячие руки - холодное сердце! – сказал Боря.
       Юров немного опешил. Поговорка ему неизвестна, признался он, и лучше бы ему её и не знать.
       В словах Бори не звучал упрёк, скорее, он сожалел, что дело обстоит именно так. Но устами младенца, принято считать, глаголет истина. Как не крути, а намёк, имел место - он холоден с людьми. Хотя, возможно, мальчишка и не думал вкладывать в свои слова глубокого смысла.
       Пустяшный разговор с Борей привёл Юрова в волнение, можно сказать, выбил из колеи. В душе возникло протестное раздражение.
       Допустим, рассуждал Юров, он не без недостатков, да что скрывать – дикости и глупости в нём до безобразия много, если кому-то рассказать, не поверят. Что-то он осознаёт, а о многом, и это хуже всего, не догадывается, но он же не претендует на непогрешимость, он свои границы знает.
       Быть мягче с людьми! А люди для него – это, прежде всего, его сотрудницы - каждая за своим рабочим столом. Юров стал присматриваться к ним, и вот какое обстоятельство его неожиданно тронуло.
       Женщины при малейшем улучшении погоды всегда торопятся сбросить с себя лишнюю одежду, норовят оголиться. Им, видите ли, становится жарко, и они держат эту марку до холодов, а потом они зябнут, кутаются в платки, потирают посиневшие носы и пальцы, жалуются на мерзкий климат, отсутствие отопления, но одеться теплее не спешат. Как их жаль в эти минуты и как хочется им посочувствовать и сказать доброе слово!
       Узнав от Иды Ефимовны о ситуации в филиале, Юров расстроился - совестливый человек чувствителен. Всё падало у него из рук.
       Вот уж где неприятность так неприятность! Ведь дело касалось не только его, но и Виктории. Как ей там? Своей неуместной правдивостью он поставил её в глупое положение, она должна возненавидеть его. Она, уж точно, злится и кусает губы.
       Как всё скверно! Нужно бы извиниться перед ней, объяснить каким-то образом недоразумение, но что тут объяснять, если он, говоря по-простому, иногда ведёт себя слишком прямолинейно, как неотёсанный мужик.
       Разговор по телефону его не устраивал - нужно с глазу на глаз. Телефон для такого случая не подходит. Она сразу поймёт, что он прячется за телефонную трубку, фальшивит.
       Но где и как переговорить с ней, не привлекая внимание посторонних? Вот если бы она сама снизошла и позвонила - пусть бы и с упрёками! Но она не давала о себе знать. Значит, ей стало противно иметь с ним дело, обиделась.
       Думал Юров, думал и ничего не придумал. Насколько он был решителен и быстр в решении технических задач, настолько был неповоротлив и труслив в душевных движениях, неловок и смешон в общении с женщинами!
       И ничего тут не поделаешь, ему себя уже не перековать. На этой мысли он остановился, решив, что глупо изводить себя никому ненужными переживаниями.
       Свершился нелепый факт быта, их каждую неделю не по одному, только и всего. Она умница и должна понять. И если даже отныне между ними всё будет кончено, невелика для него и потеря. Ничего такого между ними нет и не было, чтоб о чём-то сожалеть.
       Да и нет в ней ничего особенного, ни в одежде, ни в фигуре - не полная и не худая, бюст средних размеров, ноги тонкие и немного кривые, но вот глаза большие и серьёзные. Волосы пышные – что есть, то есть, не отнимешь. Овал лица асимметричен – вроде бы не классика и на иной взгляд не очень красиво, но ему, извращенцу, нравится. Прямой нос с притуплением на кончике тоже симпатичен. Девушки без подбородка никогда не привлекали его, а у Виктории он будто заточен.
       Хорош портрет, нечего сказать! Ну и что! Он же не собирается связывать с ней свою жизнь.
       Нет причин для ностальгии, ведь только работа над общим проектом объединяет их. Но работа никуда не ушла и не уйдёт, ею плотно забита голова, вопросы сыплются со всех сторон, взыскательная сверка документов истощает душевные силы, он с трудом восстанавливается за ночь.
       Работа забирает всего его без остатка, бесконечная и тягостная, но она же сохраняет от маразма, он в этом уверен. И мало справиться с основным объёмом любого задания, самое тяжкое начинается после. Это кропотливое доделывание, придание формы, если угодно. На всё не хватает терпения, а без зачистки любой труд обесценивает сам себя.
       В этом отношении он человек прошлого века, живёт и работает по устаревшим воззрениям, хоть и наслышан об эмпирическом правиле 80/20, согласно которому 20% усилий дают 80% результата, а остальные 80% усилий – лишь 20% результата.
       - Возможно ли применение этой идеи в наших условиях? – как-то спросил его, находясь в благодушном настроении, начальник бюро.
       - Очень даже возможно, - ответил Юров.
       - Как именно? Поясните, пожалуйста!
       - Нет ничего легче, - Юров был не в силах сдержать улыбку. - Такой подход к делам уже давно и повсеместно освоен нашим смекалистым народом. Сдача объектов с недоделками убедительное тому подтверждение.
      - Ах, вот вы о чём! – скривил рот начальник. – Вы, как всегда, в своём репертуаре. Обсуждать недоделки и ошибки - ваш конёк.
       Трудно порой приходилось Юрову, даже для маленьких радостей у него не находилось ни повода, ни времени. Вновь начали мучить нелепые сны; мотив их один – он куда-то не успел, хотя суетился заранее, или же заблудился в аэропорту и опоздал на посадку. Просыпался с мучительным осадком в душе, не понимая, за что ему ещё и это наказание. Уж не за то ли, что не объяснился по-доброму с Викторией?
       Чем же она его взяла, если внешность не сильная её сторона? Неужели только тем, что работает, как и он, не считаясь с личным временем. Он всегда чувствовал неуловимую связь с ней - он тут в бюро, на одном конце нерва, она там, в филиале, на другом конце, они работают слаженно в хаосе неразберихи.
       Но не слишком ли много он стал думать о ней? Сам виноват – вот и попался! Ведь то, что происходит с ним сейчас, можно было предвидеть заранее и не допустить этого. А как не допустить, если всё происходило само собой и трудно было увидеть красную черту, которую опасно переходить? Но сейчас он отчётливо осознал, что дальше так продолжаться не должно, иначе он может потерять себя.
       Но есть же верный способ изменить ситуацию. Пока ещё не поздно, нужно лишь переключить внимание на других женщин.
       И действительно, когда он открыл шире глаза и осмотрелся, то где бы он теперь не находился, всюду видел хорошо сложенных и эффектно одетых особ прекрасного пола. Они были остроумны и деятельны, они смеялись, сверкая зубами, энергично болтали по телефонам и заманчиво улыбались, когда он бросал на них взгляд.
       И всех ярче, разумеется, блистала Маргарита, дерзкая и недоступная. О, если б она хоть раз улыбнулась ему, то он бы витал на седьмом небе, и другие бы краски появились в его существовании!
       И судьбе было угодно, столкнуть их однажды лицом к лицу. Дело было так. В парковой зоне в стороне от торных тропинок Юров выискал небольшую, но густую рощицу молодых берёзок, и ему полюбилось бродить там в обеденный перерыв.
       В один из редких дней, когда ему с утра всё удавалось, он заметил, что его пассия идет по огибающей эту рощицу тропинке, и ему взбрело в голову рискнуть, выйти ей наперерез, а там будь что будет.
       Засуетился Юров, заспешил и, не глядя под ноги, оступился в рытвину, поросшую густой травой. С трудом устоял на ногах, шагнул дальше и тут запнулся за корягу. Проклятье! И случилось то, что могло присниться только в дурном сне. Он потерял равновесие и с треском вывалился из кустов на дорожку в двух шагах от прекрасной Маргариты.
       В испуге она отшатнулась. Он же, перепуганный ещё больше, не сразу смог подняться на ноги.
       - Извините! Я, кажется, вас напугал.
       Она смерила его намешливым взглядом.
       - Дайте пройти! - твёрдо прозвучал её голос.
       Юров посторонился, не проронив ни слова и не сделав попытки задержать её. Она прошла рядом, почти вплотную.
       «Вот он, предел нашей близости - ха ха! – подумал он с горечью. – Но почему же я струсил в последний момент? Ведь и нужно-то было всего лишь сжать её руки, и закрыть рот поцелуем, пусть бы она после этого плевалась и шипела сколько хотела».
       Прошли дни. Беспорядочные мысли относительно Сараевой улеглись, и думать о ней он уже не желал. Когда же она без спросу проникала в его мысли, он вспоминал Маргариту и её бесподобное «Дайте пройти!»
       Сараева, словно угадала его настроение и вела себя сходным образом - ничем о себе не заявляла, словно пропала. И особенно удивительным было то, что Ида Ефимовна тоже помалкивала.
       Ясно – Виктория не хотела его знать. Что ж, её право! Он и без неё проживёт! И грустить не будет.
       Между тем наступил день, которого было не избежать при любом раскладе событий. День, к которому Юров, расслабившись, так и не подготовил себя и потому заранее считал его провальным, - день, когда Сараева снова появилась в его секторе. И не с пустыми руками - при ней был чертёж, отдельные узлы которого она хотела обсудить.
       При виде её вздрогнул Юров, руки его заплясали ходуном. Проклиная своё малодушие, он уцепился пальцами за свой стол, а она, не смущаясь, пристально смотрела на него, словно сверяя оригинал с тем образом, который слепила в своём воображении.
       Правда, она всегда испытующе смотрит на мужчин, чтоб, мало ли что, не заразиться от них слабоумием, называемым любовной лихорадкой. Увы, он не смог достойно встретить её взгляд и смущённо, как виноватый, опустил глаза. Надо же – он застеснялся, выдав себя с головой!
       Она не понимала, что с ним, ей стало неловко из-за его глупого поведения. На глазах своих подчинённых он вёл себя так, будто между ними в самом деле было что-то серьёзное. Её уверенность поубавилась, она с беспокойством стала посматривать в сторону Иды, как бы ища у неё поддержку.
       Юров же вконец потерялся. В безмолвии он согнулся вопросительным знаком над её чертежом, предоставив ей самой раскручивать создавшееся положение. Но она к такой задаче не была готова и стояла в неуверенности - то ли сразу попрощаться и уйти, то ли отойти к Иде и подождать, что он всё-таки скажет.
       Голос не слушался его, но всё же он нашёл в себе силы хрипло пробурчать что-то вроде того, что он не задержит проверку чертежа. Переживая его беспомощность, как собственную неудачу, Сараева успокаивающе улыбнулась ему и сочла за лучшее, не задерживаясь, вернуться в филиал, сказав на прощание, что она явится без промедления по первому же сигналу, если возникнут какие-то вопросы.
       На него смотрели три дюжины глаз, а он ничего не видел перед собой. Он страдал. Что за бесцеремонный народ! Какое им дело! Куда бы исчезнуть, чтоб в одиночестве пережить свой позор?
       Он сидел неподвижно, боясь шевельнуться, будто от его движений рухнет под ним пол. Терпение, терпение! Пересидеть волнение, выждать время, замереть! Чтобы никто не смог подумать, что он горит желанием выбежать из комнаты и догнать её.
       Но рано или поздно встать придётся, и сделать это нужно так, чтобы не выглядеть форменным идиотом. Оторваться от стула, сохранив пристойный вид, – задача не из простых, она требует душевных сил и даже мужества. Он бы так и остался сидеть дальше, зарывшись в бумаги, если б не чувствовал, как предательски заливается краской.
       Бедняга Юров! Одинокий во всём мире!
       Весь скомканный, он переживал такой стыд, что было непонятно, почему чувствительная Ида и деликатнейший Боря не бросились утешать его.
       Не в силах больше выжидать он, не поднимая глаз, резко дёрнулся, и, вскочив, исчез за дверью.
       Что, в конце концов, с ним происходит! Голова пылает, руки трясутся, глаза слезятся, не хватает только истерики.
       И всё из-за неё? Да кто она такая, чёрт побери! Так никуда не годится! Уж не влюбился ли он? Чепуха, надо взять себя в руки! Он не допустит своего падения. Всё обойдётся, поволновался - и хватит! Не увольняться же из-за неё с завода! Не следует драматизировать происшедшее, ведь по сути дела ничего и не произошло.
       Немного успокоившись и собравшись с духом, Юров проверил чертеж. Взглянул на часы – за сорок минут управился. Серьёзных ошибок он не нашёл, кроме двух неточностей, о которых решил умолчать, чтоб не иметь разговоров с ней. Хватит – наговорился.
       С облегчением вздохнув, он поставил свою подпись в нужном месте и, бережно свернув листы трубочкой, засунул их в тубус, поместив его на краю стола, а сам отправился в цех, заявив во всеуслышанье, что его там ждут, без него дело встало.
       Простенькая мысль помогла ему немного успокоиться. Если Сараева не слепая, то его конфуз должен был показать ей без прикрас, что он за шляпа. Даже слону понятно, что им вместе не по пути. И она должна это понять. Неужели и теперь у неё недостанет ума оставить его в покое?
       Намеренно задержавшись в цехе, он позвонил Иде. Та сообщила, что приходила Жанна и забрала злополучный чертёж.
       Отлично! Он не ошибся в Виктории, она всё уразумела и сочла за благо лишний раз с ним не встречаться. От сердца сразу отлегло, самочувствие улучшилось. Жизнь получила продолжение!
       Следуюший день, однако, принёс неожиданность: Сараева явилась снова – будто бы за очками, которые вчера, разволновавшись, оставила на столе у Иды. Очки – это повод, конечно. Ей приспичило поговорить о чертеже. Когда он вошёл в сектор, она уже поджидала его, устроившись на вертящемся стульчике возле Иды.
       В чём состоял её замысел, ему не дано было знать, и находиться на её глазах было тяжёлым испытанием.
       Негаданно пришло спасение. Позвонил начальник и попросил заглянуть к нему на пять минут.
       Он сорвался с места, не обращая внимания на Сараеву, – демонстративно, можно сказать, если вспомнить, что раньше он всегда был рад её видеть. Давно ли это было, когда её присутствие подстёгивало его красноречие, и он произносил в пространство умные слова, рассчитанные в конечном счёте на неё.
       Прошло не менее получаса, прежде чем он вернулся, будучи в полной уверенности, что не застанет её, а она как ни в чём не бывало сидела в том положении, в каком он её оставил, и при его появлении сразу же подошла к его столу. Как и ожидалось, речь пошла о чертеже, который он вчера подписал без замечаний.
       Зачем бы, кажется, ей лишние хлопоты, коли уж дело сделано. Так нет, ей неймётся: она сама – с чего бы это? – ищет себе неприятности. Обнаружила две неточности, на какие он раньше, по её словам, обратил бы внимание, требуя их устранения, а сейчас почему-то пропустил, но пусть это его не беспокоит, она всё привела в порядок, исправила, как должно быть.
      Юров невразумительно пробормотал, что некоторые мелочи можно было бы оставить без исправления.
       - Неужели! Вы переменили свое мнение в отношении того спорного узла? Вот это новость, как интересно!
       Пришлось выкручиваться, и он запутался. Она упрекнула его в непоследовательности, и, чтобы скорей кончить тягостный разговор, он признал свой недосмотр.
       Юров недосмотрел – да кто этому поверит! О недосмотре не могло быть и речи, это были как раз те вопросы, на которые он умышленно закрыл глаза. И у него возникло подозрение, что вся эта возня «туда-сюда» затеяна ею с умыслом.
       - Опасная женщина, эта Сараева, - ужаснулся Юров, - если пускается на такие фокусы! -Он бы никогда так не посмел! Как он мало знает людей!
       И начался утомительный внутренний монолог. Что ей от него надо, чего она добивается? Неужели она думает, что если она чуть лучше других разбирается в чертежах, у неё есть право помыкать им.
       Она, конечно, ничего не теряет, инициативу взяла на себя и в их отношениях рассчитывает быть ведущей. Отчаянная особа! Решила позабавиться и удачно нашла жертву. Почувствовав вкус игры, хочет разогреть свою кровь. Ида Ефимовна тоже хороша - с ней в сговоре и везде, где не надо, суёт нос, всё знает и обсуждает.
       На днях он узнал от неё, что Сараева больше не живёт с мужем; тот нашёл другую женщину и съехал с квартиры. Сплетни Иды несносны. Ему не интересно, кто куда съехал, хотя эта новость неприятно на него подействовала, словно придавила к стулу.
       - Жаль Вику, как ей не повезло с мужем, она такая славная! – сокрушалась заботливая Ида.
       А он думал: «Нужно спасаться!» И не знал, как это осуществить.
       Обычно он обедал в столовой на втором этаже механического цеха. Работники филиала бывали там редко. Тем не менее в понедельник он увидел здесь Сараеву, она сидела за столиком с какой-то краснощёкой дамой и, улыбаясь, приветствовала его взмахом руки. Щедрую улыбку подарила ему и дама. 
       Заметил он их слишком поздно и не успел ретироваться, а теперь приличия требовали, чтобы он, получив свою порцию пищи, подсел к ним за столик.
       На раздаче – очередь, есть шанс разойтись с Сараевой, если не спешить с выбором еды. Поставив на поднос салат из овощей, Юров сознательно выбрал суп, который минуту назад закончился, и ему сказали, что свеженький будет вот-вот готов. Он стал пропускать очередь и с неподдельным интересом смотреть, что там делается с супом.
       Вот старшая повариха, оторвавшись от разделочного стола, вразвалку переместилась к плите и, размешав длинной ложкой содержимое огромной кастрюли, отправилась к напарнице в дальний угол кухни. Там она пошепталась о чём-то, не имеющем, по-видимому, никакого отношения к супу, затем зычно рассмеялась и прокричала во всё горло: «Девочки! Готово, снимайте!»
       Две девушки с напряжением взялись за вожделенную кастрюлю и понесли её к раздаче - опасный и драгоценный груз, от которого поднимался плотный обжигающий пар.
       В это время подошёл Боря с приятелем. Юров завязал с ними разговор, стараясь показать Сараевой, что теперь он не один и не может составить ей общество. Но Боря, как нарочно, выбрал столик рядом с ней, а не где-нибудь от неё подальше. Хуже того - Юрову досталось такое место, что Сараева могла, не поворачивая головы, видеть его лицо. Ну что можно было ожидать от безмозглого Бори! Ему бы только на картинки с обнажёнными красотками пялиться.
       Её взгляды стали ему пыткой, а суп был слишком горяч. Первой же ложкой он обжёгся. Возникло чувство безысходности, хотя и не стоило бы настраиваться так уж трагически. Подумаешь - обжёгся, подумаешь – она смотрит! Ты-то смотри в тарелку и смотри внимательней - проблем с супом и не будет!
       - Перестань паниковать! – взывал Юров к себе, ёрзая на стуле. – Она же скоро уйдёт, и тогда можно поесть по-человечески. Ну, что за вредные создания, эти женщины! Никакой деликатности, сидят себе и сидят, ждут, когда он закончит. Не дождутся! Он их пересидит!
       Скромник Боря некстати спросил:
       - Что это вы, Жорж Иванович, морщитесь? Невкусно, да?
       - Им смешно! – терзался Юров. - Моё поведение бросается в глаза.
       В другом месте он бы объяснил сопляку Боре, что это вопрос нравственности: сколько, как и что есть, а сейчас лишь пробурчал, что у него начинает болеть зуб, и показал пальцем какой. Зуб действительно побаливал. Надо идти к стоматологу, не затягивать. Вечные проблемы с этими зубами – лучше о них не думать.
       Как ни противен был ему обед под наблюдением Сараевой, но он решил, что будет упорно сидеть, пока не съест всё, что набрал, сколько бы времени на то не потребовалось.
       Его товарищи по столу уже ушли, и Сараева с дамой ушла, а он продолжал страдать, давясь котлетой. Спешить не имело смысла, он был уверен, что она поджидает его внизу на выходе. От неё всего можно ожидать!
       Чувство безысходности обострилось. Оно не исчезло и после того, как он управился со всем, что было на подносе, даже с супом, совершенно лишённым мало-мальски приемлемого вкуса.
       Безысходность вышла за пределы убогой столовки и разостлалась перёд Юровым подобно ковровой дорожке, ведущей в директорский кабинет на экзекуцию.
       Свернуть с дорожки не было никакой возможности, и коварство её состояло в том, что она прикрывала яму, в которую он неизбежно провалится, вопрос только в том, когда и где это произойдёт.
       Нет, он не допустит падения в пучину бед и страданий, внутренний закон запрещал ему нарушить слово верности, как бы ему не казалось, что разными условностями он во всём ограничивает себя. Это - дурацкая иллюзия, что какая-то другая жизнь будет лучше и честнее той, какой он по воле судьбы располагает. Лучше не будет, потому что он, Юров, останется прежним.
       Почему он не смеет посмотреть Сараевой в глаза? Ведь она ему никто и ни с какой стороны не нужна! Она смешна в своих заигрываниях. Стоит ему лишь с усмешкой взглянуть на неё, и её превосходство рухнет, как башенка из детских кубиков.
       Столовая между тем опустела, а он продолжал сидеть за столом. Досидел до последнего, и не напрасно – высидел спасительную мысль.
       Вовсе же не обязательно было выходить из столовой через главный вход, можно и через боковой – прямо в цех. А из цеха он знал четыре выхода – можно выбрать любой.
       Юров так и сделал. Спустившись в цех, он прошёл между станками к дальней стене, уставленной стеллажами, и через небольшую дверь вышел на железнодорожные пути, занятые платформами и полувагонами.
       Здесь-то уж Сараева его не найдёт. Глупо, конечно, прятаться от женщины, но когда он вспомнил, как нынче ночью проснулся в тревоге и, сидя на кровати, тупо озирался вокруг, а потом в отчаянии закрыл лицо руками, перепугав жену своим очумелым видом, то понял, что ничего другого у него не остаётся.
       Но где найти надёжное укрытие, где тот недоступный для неё уголок на земле? Хорошо бы иметь в запасе что-то вроде подвальчика с вентиляционной трубой и перископом для наблюдения за террористкой Сараевой.
       Стоять на месте не годилось. Если его тут увидят, то не поймут, зачем он тут околачивается, начнутся ненужные вопросы и разговоры.
       Юров пересёк проезд между цехами, прошёл вдоль металлоконструкций разнообразных, но в большинстве своём уродливых форм, завернул за угол другого цеха, целенаправленно удаляясь от опасной зоны, где была возможна встреча с Викторией, уверенный, что на избранном им направлении этого не случится.
       Куда же это его занесло, на какие окраины? Он повертел головой и тяжело вздохнул. Отсюда видно далеко, только что там смотреть.
       Дивный по-своему, однако, пейзаж! Подъездные пути, склады, постройки неизвестного назначения, груды металла! Что могло быть привычней его глазу! Идти дальше некуда, да и зачем?
       Неожиданно закапал дождь. Пришлось искать навес и встать под него. Свежие капли забарабанили по старым лужам. Уж если льёт, так льёт, ни одного дня сухого, земля промокла насквозь и, где нет асфальта, скользит. В такое время хорошо, наверное, быть на рыбалке - рыба, говорят, крючки рвёт.
       Юров, как часто случалось с ним, начал думать о себе в третьем лице. Несчастный он человек, всегда застёгнут на пуговицы, никогда не говорит о том, что у него на сердце, и порой даже сомневается, есть ли у него на сердце нечто такое, о чём можно говорить, не стыдясь своих слов. Не зря же он всего опасается и больше всего боится стать посмешищем.
       Жизнь ли это? Кто мешает ему хоть завтра начать ездить на роликовых коньках или встать на водные лыжи или ещё проще, надравшись водки, распевать похабные песни - подростком он знал их не одну!
       И почему бы ему не начать честно думать - прямо сейчас и не прикрываясь предрассудками, от которых всё равно не избавиться, как от щетины на лице. Пустые мечтания! Никчёмное бытие такого существа, как он, Юров, привыкшего к своему стойлу, целесообразно было бы прекратить.
       Тут он опомнился и принялся убеждать себя, что дождь – вовсе не повод для размышлений о дурных сценариях. Жизнь как жизнь, она такая и есть, ничего иного и предположить нельзя, то боком повернётся, то, извините, неприглядной задней своей частью.
       Глянь-ка, на складской крыше посреди клочков мха вздумала расти жёлтая поганка! И этот тощий гриб надеется здесь расплодиться в столь неподходящих условиях!
       Учись у природы, товарищ Юров! Разве она не даёт тебе яркий пример мужественной беззаботности и верности своему естеству!
       Его спасение в том, чтобы выкинуть Сараеву из головы. Он так и поступит, запретит себе глупые мысли о ней. В конце концов он обязан, он должен так сделать, иначе он не мужик, а тряпка. Вредно думать о посторонней женщине, кто бы она ни была, она не стоит того. Думать нужно о себе, о детях и, наконец, о работе.
       В последнее время он совсем одичал с этой работой. Чем старательнее он расчищал завалы, тем больше подбрасывал ему начальник мелких, неинтересных, случайных поручений, задавшись, видимо, целью таким способом осложнить его жизнь.
       Нужно бы освежить мозги и взяться за что-либо интересное, за немецкий язык хотя бы. Практичнее было бы, конечно, изучать английский, но в одиночку его не одолеть. Немецкий же всё-таки знаком со школы и к русскому он ближе, а тот – изобретение диких островитян, одно произношение бесит, и трудно придумать более нелепого использования латинского алфавита.
       Усвоить какой-то язык было бы хорошо, если б было кому-то нужно. А заниматься этим для того, чтоб убить время, не имея ни принуждения, ни живого интереса, – глупая прихоть! Да и терпения не хватит – уже не раз проверено. Чтобы был прок, языком надо увлечься, полюбить его.
       Как ни странно, от этих мыслей пришло облегчение. Но способен ли он постоянно так хорошо думать, как это у него сейчас получилось? Вряд ли. Значит, его неизбежно ждёт поражение.
       Дождь прекратился также неожиданно, как и начался. Пора возвращаться на своё рабочее место.
       Он сделал несколько шагов и остолбенел. Из-за угла ближайшего цеха показалась не кто иная, как всё та же Виктория Ивановна Сараева.
        Что за наваждение, откуда она взялась! Он, кажется, сделал всё, чтоб не видеть её, а случилось так, будто специально кружил, чтобы столкнуться с ней.
      С открытой улыбкой она шагала навстречу – плащ, застёгнутый лишь на одну из верхних пуговиц, эффектно разлетался в стороны в такт с её порывистыми шагами, быстрые тонкие ножки выписывали причудливые фигуры.
       Она надвигалась решительно; ему даже показалось, что ещё немного и она пустится перед ним в пляс или начнёт дразниться.
       Нет, в такие крайности она не ударится, – она же не дикарка из дремучих лесов.
       Остановившись в шаге от него и заметно волнуясь, она заговорила о том, что в столовке ей показалось странным его поведение.
       - Я в курсе дела, - продолжала она, - у вас в секторе неприятности из-за меня. В этом и причина того, что, чувствуя себя немного виноватой, я воздерживалась некоторое время напоминать о себе.
       Юров не знал, что и думать, как вдруг без всякой связи со сказанным она выпалила такое, что меньше всего можно было ожидать:
       - Жорж Иванович, я хотела бы перейти к вам в бюро.
       Спохватившись, рассмеялась и тут же поправилась:
       - К вам в сектор, конечно. Вы говорили, что будете рады.
       Её изящные пальчики раскрыли сумочку и извлекли из её недр исписанный ровным почерком лист бумаги.
       - И заявление об этом нависала. Прошу взглянуть.
       У Юрова задрожали губы.