Учение о тьме

Абсурд должен быть продуман до такой степени, чтобы созданная им видимость абсолютного порядка стала искусством. Ведь нет никакой идеи, определяющей бытие. Поэтому только жизненная сила, ищущая себе применения, устанавливает мировой порядок абсурдного времени. Слепая титаническая мощь прокладывает себе дорогу в будущее, нисколько не заботясь о том, чтобы оно стало настоящим. Абсурдное настоящее не желает быть идеей, оно желает быть порядком самого себя. Изнемогая в сущем, оно выносит на поверхность закон своего распространения, тщеславясь несокрушимостью небытия, в котором увязает с фанатическим упорством неистребимой силы. Абсурд вещий феномен. Он указывает на то, чего никогда не будет, оставаясь тем, что есть всегда.

Поскольку человек лишь копия идеи, он стремится к оригиналу, и это стремление есть смысл жизни. Ведь Бог сотворил человека только один раз, и это творение воспроизводит природа, повторяя в материальном виде то, что Бог сотворил в идее. А поскольку материальная копия творения лишь напоминает идею, но сама не идея, то и человек чувствует себя потерянным или лишенным бытия.

Философия – это наука о идеальном человеке. Первородном и единственном. Социальные учения не относятся к философии, поскольку предметом их внимания являются копии, природные существа, утратившие связь с идеей, а лишь автоматически ее повторяющие. Генетика этих существ предопределяет их к природному, а не идеальному состоянию. В идее нет никакого разума, она сотворена как факт. Массовые же движения подчиняются разумной воле: как иначе укротить хаос единичностей, если не через посредство общего для всех закона? Общественное существо законопослушно, идеальное – свободно. Свободы нет в обществе, есть лишь приспособляемость к форме правления. Свобода дана лишь Единственному. Для него не существует законов, поскольку он не общественное существо. Он существует для законов, которые пожирают его или поддерживают в зависимости от обстоятельств. Идеальная первородность как предмет философии и есть основа человеческой культуры. Единственный человек является ее достоянием, а множество копий – материал для стихийного установления порядка.

Бытие – это имя Единственного, осваивающего во времени свою вечность.

Допустим, я могу представить себе такое состояние мира, в котором каждый элемент неподвижен. Это и было бы первым творением, в котором все было бы на своих местах в отдельности, а всего вместе не было бы в одном. Этого одного не было бы, было бы только многое, которое и было бы одним, но уже не в самом себе, а в для себя. Такое неподвижное творение могло бы существовать только не существуя, то есть в идеальном отрицании. Каждый элемент или был бы зафиксирован в качестве творения и был бы чем-то, или - исходным пунктом для самоликвидации в бесконечном недостижимом для конечного результата преображении. У него даже предела не было бы, поскольку предел должен был бы иметь место в неподвижном и быть творением. Но творение как исходный пункт исчезновения сотворенного в пределах невозможности его исчезновения говорит о предварительном усилии по его возникновению, предшествующему уничтожению. Поэтому должна быть неподвижная творческая сила, удерживающая элементарное состояние от уничтожения. Эту силу мы и называем подлинной реальностью бытия, не зная, что это такое.

Началом и источником времени является конфликт между абсолютной свободой воли и абсолютным запретом на ее существование. Абсолютная свобода воли приводит к сверхчеловеческому вторжению в мировой порядок. Мировой порядок установил Бог, поэтому вступает в действие запрет на исправление его посредством воли. Сознание неизбежности этого конфликта и порождает время. Во времени абсолютная воля избавляется от запрета и во времени же запрет настигает ее самоотверженное проявление. Самоотверженность воли заключается в игнорировании божественного предопределения, в котором человек существует прежде самоосвобождения. Акт самоосвобождения и создает конфликт, который разрешается в сознании бытия творимого временем мира.

Абсолютная свобода воли принадлежит абсолютному духу. Поэтому он, хотя и действует от имени Бога, безбожен. Он ограничен предопределением, поэтому бунт против Бога входит в состав его личности. Он неизбежно должен погибнуть, принужденный к этому предопределением и преследуемый опустошением в самоосвобождении. Истощение сил приводит к примирению, так что бытие и сознание сливаются в материю духа, воля которой безгрешна и уже не посягает на тот порядок, который сама установила посредством божественного предопределения.

Если отвлечься от промысла, который есть не что иное, как творческое предопределение, остается свобода воли, посредством которой человек хочет избежать себя во времени, достигая вечного. Вечное он мнит целью существования, изживая себя во времени. Только душа может прильнуть к вечности, поскольку она освободилась от телесной смерти, оставив жизнь во времени. Запечатлеть жизнь в произведении искусства – значит следовать времени. Любовь к плотской душе и есть искусство. Творение же не принадлежит искусству, оно принадлежит бессмертной душе. Поэтому и видно творение там, где искусство выходит за свои пределы, прикасаясь к обретшей себя в вечности душе.

Один ли и тот же Бог до Творения, в процессе Творения и после него? Если он один и тот же, то творение ненужно: ведь Бог преисполнен своей пустотой в полноте ее. Каким словом можно было бы выразить его отличие от самого себя, если бы оно произошло? Только словом «бытие». Это именно то ничего не значащее слово, которое значит все. А Бог это все и есть. Поэтому отличие его от самого себя заключается в наличии или отсутствии бытия. Чем отличается Бог, который есть, от того, которого нет? Только наличием или отсутствием творения. До творения его нет, поскольку только в творении он обретает бытие в сознании своей абсолютной отрицательности. Ведь только в творении он обозначает себя творящимся и это творящееся в творении и есть бытие, в котором Бог претерпевает заблуждение. Ведь творение происходит в процессе возникновения Замысла, а не как его осуществление. Если бы замысел предшествовал творению, то Бога следовало бы упрекнуть в ущербности, в недостатке пустующей полноты. По этой же причине в творении невозможно увидеть начало возникновения промысла: ведь в этом случае творение было бы осмысленным намерением, отвергающим вечную божественную избранность. Бог искал бы что-то добавочное к себе, которое назвал бы истиной, погружаясь в которую он терял бы себя во времени, обретая в вечности. Но это уже точка зрения сотворенного Богом сознания своего бытия. Заполняет ли Творение пустоту полноты Бога посредством бытия? Сознание обретенной из пустоты ничто полноты было бы завершением творения, и тогда можно было бы говорить о Боге после Творения. Бог утратил бы свое Бытие, поскольку оно завершилось бы сознанием обретенной из пустоты полноты. Тем самым, он обрел бы сущность, то есть – самотождественность. Поскольку это единственная реальность творения, Бог включил его в себя в мировом явлении как потаенную, сокровенную личность. Эта личность и есть Единственное, что является Единственным, извлекающим из себя то, в чем он находится.

Обрушение в пустоту сияющего своей невыразимостью мира прекрасно, потому что движение осуществляется в обратном порядке, чем было задумано творческим механизмом. Есть возможность наблюдать все этапы творения, не вникая ни в один из них, пролетая мимо и даже не замечая, что переменил место. Место везде одно и то же. Это я сам. А самого себя в пространстве поймать трудно. Мечусь. Метательная инерция и есть суть жизни. Суетой называется. А фундаментальный принцип бытия заключается в неприкосновенности предданного положения, которое называется мной. Исчезну я тоже в себе, а не в мире. А мир лишь гость в моей душе.

Почему я до сих пор жив? Из трусости. Не поднимается рука на то, что не я создал. Пусть живет мной. А я посмотрю, чем все это кончится.

Я как Оно вообще неразрешимая загадка. Бог создал меня с этой загадкой. Я не знаю, что скрывается за мной, хорошо это или плохо. Поэтому не могу принять решение относительно себя. Моя свобода воли ограничена незнанием и непониманием происходящего. Имею ли я право совершать насилие над сущим? Если Бог единственная избранность, то как я пойду против него? И если ему хватает его, то зачем он сотворил меня, чтобы я не был им? Унизил он себя или возвысил, сотворив меня? И неужели от меня зависит этот ответ? Неужели я судья? И тогда я должен признать, что в Боге заключено высшее милосердие и справедливость: ведь он доверил суд над собой тому, кто не знает не только его, но и себя. Поэтому он вложил в меня совесть, чтобы я не отступил от избранного им для меня пути.

Ведь прежде всякой жизни была идея жизни. Надо было ее создать, сотворить и уже потом жить этим сотворенным и называть его жизнью. И не только называть, но и быть ею. Поэтому бытие – долг жизни. Ей приходится быть, несмотря на самоослепленность, на уверенность в собственном достоинстве. Она рабыня неведомого ей бытия, которое лишь исполняет волю Творца. А Творец сам не знает себя, и не сам он в себе и собой сам. А неведомо что. Ни ему, ни тому, в чем он хотел бы узнать себя. Но узнал только то, что он есть. И что значит есть, не зная. Ведь незнаемое посредством незнаемого лишь удивляет, но не преподносит ответ. Оно безответно. И невопрошаемо. Потому что помимо безответно невопрошаемого нет вопрошаемо безответного. И все застывает в вечном брожении, в недовольстве своим восхищением, в открытой попранности ума.

Почему страдает человек? Почему страдаю я? Потому что я сознаю бытие своей ничтожности перед непостижимым для меня замыслом вечного творения. С другой стороны, я превосхожу ничтожность его бытия. Ведь я избран быть я, я есть я, а не кто-нибудь иной; именно я – я. А это значит, что мне дано превосходство надо всем, что отрицает мое я в не я иного я. Но в чем заключается это превосходство? В любви к иным. Я должен любит то, что не удостоилось избранности я в я, чье я не есть я. Различие заключается в противоположении: я есть я, и я не есть я. В чем проявляется это различие? В стремлении к доминированию избранного я над неизбранным. Ведь я бесконечное множество и только одно из них – я. Оно и есть избранное. В чем заключается избранность? В том, что она является образцом я, тем я, какое полагается в каждом другом я, которое не избрано в качестве я. Избранность – это не преимущество, а эталон я, которое полагается в каждом. Поэтому каждое я является ценностью, предметом любви и заботы. Ведь оно аналогично эталону избранности. В духе же избранное я наделяет избранностью иное я и сливается с ним в мышление. Мышление – это единство избранности, так что страдаю я тогда, когда не мыслю. Ведь только не мысля я теряю свою избранность в избранности другого, доводя сознание своего бытия до ничтожности в бытии этой ничтожности.

В духе и мышлении передается избранность от избранного к избранному. Но бытием избранного становится такое я, которое в духе осмыслило избранность другого я и стало этим я в себе и собой в нем. Возможно ли это? Могу ли я стать я Бетховена через посредство мышления его духа? Да. Потому что он сам мыслит себя в духе, который воспринял я в качестве себя. Передача я посредством мыслящего духа происходит в неразделимом тождестве я и иного я как бытия и сознания избранности. Избранность я духовного бытия Бетховена становится сознанием моей избранности в восприятии его бытия в тождестве бытия и сознания. Я не могу мыслить себя вне этого тождества, поэтому я мыслю его в этом тождестве как самого себя. Я есть он в прямом смысле, поскольку избранность не утрачивает себя в различии бытия и сознания я.

До какой степени сущее способно раскрыться в человеке, на каком уровне его бытия оно сознается, вот то, чем сейчас занимается искусство. У него впереди ничего нет: нет забвения, пощады и свершения. Оно ввергнуто в себя. Из себя оно и смотрит собой на то, чем оно становится. И с какого места эволюции бытия оно начинается, с того и открывает сознание имя человека, присущий ему образ в данный момент вечности.

Тяжело, конечно, сознавать, что чье-то присутствие в этом мире укрепляет мое присутствие, что сам мир является гарантией моего существования, что в себе моя безграничность, не сдерживаемая мировыми границами, расползлась бы и покинула меня и мою единственность. Единственность моя существует только до тех пор, пока мир сжимает ее в своих объятиях. Неужели единственность женщина? Как истина для Ницше? И чтобы быть мужчиной, мне нужно выйти в мир и стать его требованием к самоограничению? Я ведь чувствую, как душа покидает меня. Нет во мне сил удержать ее. Похоже, что мужчина, его разум с самого рождения присваивает в себе женщину, ее душу. Так и есть. Ведь первая присвоенная мужчиной женщина, которая покорно ему отдается, его мать. Но неужели выходить в мир нужно для сохранения присвоенной в себе женщины? Мужчина не имеет в себе никакой ценности. Его нельзя любить, жалеть, сохранять. Все это делает присвоенная и бессознательно находящаяся в нем женщина. Не лучше ли заменить ее на внешнюю женщину, чтобы расстаться с собой и отдать себя во власть любви окружающего мира? Пусть в мире я найду призвание, а не в себе – мир. Но где этот мир, если его нет в мире? Почему опустошение отвергает его содержание? Почему он лишь на время опьяняет мой разум? И почему мой разум отрекается от него в вере, за пределы которой он выходит, чтобы испытать муку непригодного ни для какого творения существа?

Мой младенческий эдипов комплекс, конечно, повлиял на всю мою жизнь. С одной стороны, он установил принцип доминирования над женщиной, с другой – лишил меня возможности обладать ею вследствие уже совершившегося бессознательного обладания и удовлетворения этим чувством собственности. Я всего лишь воспользовался заботой обо мне, чтобы не добывать того, что само стало моим. Именно поэтому я долгое время не мог решиться приблизиться к женщине, чтобы овладеть ею. Во мне осталось бессознательное впечатление, что женщина сама отдается мне. Поэтому я и пользовался только теми женщинами, которые готовы были мне отдаться. Сам я не прилагал к этому никакого усилия, потому что не умел. Женщину, уже живущую во мне, я не мог заменить другой, живущей вне меня. И до сих пор, добиваясь женщины, я чувствую, что она мне не нужна. Я тут же попадаю в зависимость от своего чувства к ней, если добиваюсь своей цели. Поэтому только взаимная любовь может победить эту отчужденность, и эту любовь я жду всю жизнь, но она не приходит.

Бытием называется вся сумма накопленного опыта по созданию человечества.

Самое страшное, что можно представить, это руины Ада, опустошенные временем.

Что такое подсознание? Это тот сон, который когда-то назывался жизнью.

Вряд ли человек может сделать что-то такое, чего не испытал Бог при творении мира. Так что и состояние предотворенности ему приходится разделить с испытавшим его Богом. И если Бог после преодоления его смог сотворить мир, то и человеку следует восстать из мертвых и продолжить жизнь. Предотворенность – это неспособность осуществить жизненную силу в идее бытия. Следует предположить, что у Бога была и жизненная сила, и идея бытия, если он сотворил мир. Если же они у него появились прежде, чем были, то это и есть та загадка, которую нужно решить человеку. В предотворении состояние жизненной силы невозможно, если перед этим не было чего-то, что стало тем, чего не было. Идея бытия тоже возможна только в том случае, если она уже предположена, но еще не стала. Для предположения идеи бытия надо, чтобы она уже присутствовала в том, в чем ее нет. Все эти загадки и называются предотворением. Не может стать то, чего нет прежде его становления. Но прежде становления чего-то должно быть то, что должно стать. Это и есть идея. Но идея присутствует только в мышлении. Бог поэтому должен мыслить, но как он может мыслить, если у него еще нет бытия, если он еще не избран в творении?

Мир всего лишь существует – бесцельно и бессмысленно. Никакое преображение не затрагивает существо его однообразности. Наивная вера в то, что он сотворен для чего-то, кем-то и чем-то не подтвердилась. Он просто существует. Что это значит? Это значит, что он никогда не изменится при любом своем изменении. Что его время лишь покрывает вечность. Для человека он всегда непостижимый феномен, то есть некая данность существования, представленная в том или ином образе. Ум ищет смысл, значение и содержание этого образа, а находит лишь вечность. Ничего не выражающую и ничем не являющуюся. И Творец потерял себя в ней. Зачем Бог вечности, если у нее нет сознания, если она лишь мыслит себя в чуждом ей духе? Ведь дух лишь относится к вечности, не являясь ею. Дух мышления всегда будет принадлежать человеку, а не вечности. Вечность не для человека, человек лишний в ней. Он выброшен в пространство времени, и это пространство его дом, в котором он живет. Не он построил его, но им этот дом является. Ведь дом, в котором я живу, и есть я. Отними у меня пространство и время, и я исчезну. Смерть так и поступает. Она отнимает я у меня. Я теряю жизнь, потому что мой дом рушится. И у меня нет какой-либо возможности его сохранить. Ведь вечность существует без меня.

Натура у человека одна и та же. Это показывают изыски в области истории подсознания. Художники воспроизводят одно и то же и результаты их усилий отличаются лишь степенью интенсивности и осмысления заключенных в них процессов. Пикассо, например, превосходит дилетанта потому, что в нем есть историческая воля, которая достигает вершин современности. И если прекрасное и столь же гнусное существо человека достигает своего совершенного выражения, то это и есть облик мира, в котором живет человек. И если он вам не нравится, станьте другими. Художник показывает всеобщее посредством выражения своей индивидуальности. В юности художник думает, что в нем есть сила, способная сопротивляться несовершенству объективного мира. Потом выясняется, что это единственно возможное его состояние, исходящее из существующих предпосылок. Поэтому оказывается, что ни в мире нет подходящего материала для искусства, ни в самом художнике. Так что остается довериться оставшемуся после полного отрицания ценностей стимулу, чтобы вопреки инертному предопределению реальности создать произведение искусства, которое есть не что иное, как очевидное доказательство существования цели творения неизвестного замысла. Обнаружение художником частички этого замысла и есть произведение искусства.

Художником становится лишь тот, кто понимает, что из жизни нет ни малейшего выхода, что она найдет тебя, где бы ты ни был, и тебе остается лишь обгонять ее, чтобы не умереть.

Мощь выражается в двух видах: в способности разрушения и в способности созидания. Я выбрал мощь созидания. Эта альтернатива заключена в самом начале идеи творения: Бог и Дьявол, добро и зло. Быть по ту сторону добра и зла, значит нейтрализовать свою мощь, стать и быть никем, то есть – сверхчеловеком. Сверхчеловек – это никто и ничто, это чистая потенция, не нашедшая себе применения и потому устремленная во время, в поток его бытия, в феномен сущего, не имеющего выражения. Поскольку это чистая интуиция, а не какой-либо означенный образ, то и интуитивное искусство лишь устанавливает время бытия, а не создает образ. Поэтому оно не может быть произведением искусства: ведь оно ни из чего не исходит и ни к чему не ведет. Оно лишь расторгает союз с вечностью, превознося ее до пустоты сознания, наполненного временем бытия.
В который раз я спрашиваю себя: что же такое бытие? У него бесконечное множество значений и оно не может быть определено ни в одном из них. Все принадлежит бытию, но оно не принадлежит ничему. Поэтому и говорят, что то, чему не принадлежит бытие, ничто. Но это ничто в чем-то принадлежит бытию. И снова мысль возвращается к своим истокам. Понятие должно иметь определенное значение. Только в этом случае возникает понятийное мышление. Определенное значение понятия научно, можно строить систему знаний, опираясь на совокупность этих понятий. Но некоторые понятия не могут быть точно определены и существуют в неопределенном значении, потому что в них нет количественных характеристик, в которых могла бы проявиться их конкретность. Эти понятия относятся к области человеческой личности, его сознания, духа, души. Все эти понятия имеют неопределенные значения, хотя и применяются в интуитивно условном виде в качестве инструментов мышления. Бытие же не имеет вообще никакого значения: ни определенного, ни даже неопределенного. Поэтому оно и полагается как начальная причина становления. Поскольку бытие не имеет даже неопределенного значения, то оно ничто. Выражение «не имеет даже неопределенного значения» принадлежит ничто, а выражение «имеет неопределенное значение» - бытию. Возникает соблазн сослаться на начало диалектики, которая полагает бытие и ничто тождеством. Но ничто лишь отрицание бытия, характеристика его неозначенного состояния. Трудно понять, как бытие могло бы породить становление без понятия долженствования. Ведь необозначенная открытость бытия и есть самостановящаяся потенция, воздвигающая себя из ничто к бытию. А поскольку бытие становится чем угодно, то в становлении оно и есть отрицающее отрицание положение.

Что такое предотворение? Это состояние между смертью и рождением духа. Ведь неизвестно, в какой тьме пребывает свет до духовного откровения. Вот эта порождающая свет рефлексия тьмы и есть предотворение.

Теперь я могу дать четкий ответ на вопрос: откуда я извлекаю содержание картин? Из предотворенного состояния.

Смутное представление о шествии чего-то над вечностью и временем.

Когда-то это шествие над временем и вечностью я назвал именем Фехцестер. Теперь я знаю, что все его значение заключается в смутном ощущении шествия, в явственности, а не в явности.

Фехцестер – это ощущение явственного шествия над временем и вечностью.

В пределах избранного неубедительно быть единственным. Ведь единственно все, что избрано. А избрано все, что есть.

Подлинное искусство альтернативно и академии, и концептуализму. Это тот поток, который от начала веков до сегодняшних времен характеризует человечество.

Во времена христианства появилось представление о том, каким человек должен стать в отличие от того, кто он есть. Это стало основанием для проповеди. Кто-то должен был знать, каким человек должен быть. Это давало ему право учить людей. На чем основывалось знание того, каким человек должен быть? На фантастическом представлении о воздаянии, о искуплении грехов и праведности. Без веры в эту небылицу проповедь была бы невозможна. Поэтому проповедник прежде всего должен был быть или фанатиком веры, или ее чистосердечным выразителем. Он должен был знать содержание своей веры и верить в то, что она пригодна для всех людей. Потом появились коммунистические проповедники, которые поверили в миф о светлом будущем и внедряли его в сознание темных масс людей. Появились фашистские проповедники, провозглашающие превосходство одних рас над другими. Первым проповедником без проповеди был Ницше и его Заратустра. Ницше не знал, каким должен быть человек, Заратустре нечего было сказать людям. Но он знал, каким человек не должен быть. И на этом недолженствовании построилась дальнейшая стратегия отрицания человечества, стратегия нигилизма. Человека в его виде быть не должно, но кем он должен быть – неизвестно. Известно только, что он должен стать сверхчеловеком. Проповедь сверхчеловека невнятна, скорее, это иррациональная пафосная речь, пассионарная интрига. Современный человек не имеет никаких оснований для проповеди. Он может лишь покушаться на традиционные ценности, не предлагая ничего взамен. Мир сомкнулся в своей завершенной слепоте. Ему больше не нужны пути, ему некуда идти, он пришел к себе. Он не должен знать, каким он должен быть; он должен оставаться тем, что он есть. Но сколько усилий требуется для этого сдерживания, прежде чем он взорвется собственным напряжением. Великий хаос, который оголит человека от прикрытия систем, оставит его без внимания к себе социальных институтов, грядет. И я не знаю, что сказать в этом тупике сознания тем, кто еще вещает свою жизнь окружающему миру: мир нем и глух, слышите себя только вы и ничто не спасет вас от вашей веры в свою жизнь.

В понятии времени и вечности человек сам для себя бытие, а не мышление. Мыслить он начинает между исповедью и проповедью. В этом и заключается его мысль и он сам как мысль. Мысль ведет от исповеди к проповеди, и лишь память и любовь возвращают ее назад. В проповеди заключена вся любовь исповеди, мышление и есть движущая проповедью любовь. Невозможно проповедовать, не исповедавшись в любви. Мышление, которое приходит на смену времени и вечности, обнажает человека: во времени он может быть кем угодно, в вечности – прощенным никто, а в мышлении он сам собой мыслит. Мыслит не себя, поскольку он тогда опять вернулся бы к бытию во времени, а свое обнажение, которое сняло прежние ограничения и еще не оказалось во власти новых.

Почему я отрицаю любовь, без которой не могу жить? Неужели любовь можно заменить красотой?

Да. Красота спасет мир. А любовь сохранит жизнь.

В мышлении бытие становится бессознательным, поэтому я избавляюсь от него во времени вечности. Вечное же время есть бездна бытия, в которую не погружается мышление. Мышление светится собственной видимостью, так что все отчужденное, предметное, выраженное сияет собственным светом. Поскольку мышление имеет личность, а личность только и есть мышление, я опережаю собой собственное выражение, избавляясь в нем от своей выраженности. Осмысленная личность врождается мной в себя и собой в меня. Кажется, что я для этой личности что-то постороннее, безличностное, а лишь готовность к восприятию. Долгое время так и считали. И сейчас следует помнить, что ничто обременяет мир своим присутствием и нуждается в руководстве мышления.

Вечность исчерпывает себя в исповеди, а время заключает себя в проповеди. В исповеди вечность выражает ничтожность своего бытия, тогда как в проповеди время утверждает ценность своего начинания. Что начинается во времени и что впоследствии проповедуется в мышлении? Открывается перспектива, в которой сбывается реальность. Если бы реальность была собой, ум был бы ограничен ее видимостью, узостью территории, светлым одиночеством во тьме воображения. Но именно воображение переступает границу реальности, открывает мир и приходит к мысли о его сотворенности сверхъестественным образом. Так что Бог результат естественной эволюции сознания, без него ум пребывал бы в теле реального животного, обеспокоенного предчувствием бытия. Бог абсолютно противоположен реальности, с этого момента появляется сознание бытия мира, понятие идеи, на все века предопределяющей ход развития человечества.
Проповедь же становящегося времени и есть осмысленная эволюция, в которой личность все отчетливее выступает в собственном выражении в исчерпанном для ее создания мире. Ведь весь мир, опустошенный в полноте своего ничтожества, собирается в сознание своего бытия личностью, так что только благодаря ей он не исчезает в бездне самого себя.

Собственного значения у бытия нет. Я не могу наделить бытие свойством бытия. Само же оно не может предъявить это свойство быть собой. Только в чем-то другом оно указывает на себя. То есть, бытие есть только как иное себя. В этом смысле и Бог как иное себя в творении есть бытие, а собственного значения бытия в нем нет. С другой стороны, Бог есть бытие всех вещей, поскольку без него бытие стало бы собственным значением вещи, а это невозможно, поскольку бытие иное себя в этой вещи. Так что и Бог, и бытие не имеют собственного значения, поскольку выводятся из завершающей в них себя реальности и противоположны ей без всякого основания в себе. Поэтому можно сказать, что они одно и то же. Бог есть бытие, а бытие – Бог.

Если у мира есть творческая причина и он сотворен Богом, то он конечен и ограничен: ведь должен же он соприкасаться со своей причиной. В безграничной же бесконечности он будет беспричинным. Поэтому безграничен и бесконечен только Бог, а мир конечен и ограничен. Ограничен жизнью человека и конечен в присущем ему образе. Познание Бога за пределами существующего мира противно замыслу реальности: ведь именно реальность выдвигает его как непостижимую причину сотворенности. Проникновение его в мир для придания этому миру подлинного образа, отличного от того, который придает ему человек, тоже немыслимо, поскольку мир исходит не из Бога, а от человека на пути к Богу. Так что мир предоставлен себе, находясь между Богом и человеком. Бытие мира предопределено Богом, тогда как его реальность проявление человеческой личности. В мире личность обретает свой образ, придавая ему вид конечной определенности.

Искусство – это проповедь, которая наполняется словами неведения.

Я знавал немало дилетантов, которые считали, что должна существовать какая-то теория искусства. На самом деле, существует только художник с его человеческим страданием, восторгом и страстью. Его влечет к красоте, к разрушению, к любви. Он испытывает смятение и гордость. Нет силы, которая удержала бы его в себе самом или вне себя. А эти сморщенные души, которые ищут теории, как же далеки они от искусства, воображая себя им.

Любовь, красота и отчаяние. Вот то, из чего состоит искусство.

Когда в самом мире ищут пределы, их не находят. Пределы находят за пределами мира. Определенность мира и есть Бог. Он та абсолютная противоположность, которая выходит за пределы определяемого. Поэтому он есть определенность определяемого. Только в отношении к нему реальность обретает абсолютный ум, поскольку его определенность предопределена Богом. Ум же самой реальности простирается в пределах предметных отношений. Он и образует пространство вещей. Не вещи создают пространство, а располагающий их ум. Поэтому и вселенная плод ума, а не собственное достояние. По традиции человек приписывает абсолютной противоположности свойство потусторонней реальности. Как будто эта реальность является божественным продолжением человеческой реальности. И стоит лишь там оказаться, как обретается бессмертие в вечной жизни. Но невозможно найти переход человеческой реальности в божественную, кроме как через смерть. С этим заблуждением люди и живут на протяжении всей своей истории. Изощряются в построении потустороннего мира, как будто, еще даже не успев умереть, они уже знают, каким он должен быть. Но предела реальности в абсолютной противоположности достаточно для ясности их ума, с помощью которого он проживает жизнь, не помышляя о смерти. Зачем человеку бессмертие, если он не испытал жизнь? Поэтому совершенно естественно, что всякий человек, превративший ум в научный инструмент, не нуждается в Боге, поскольку тот выходит за пределы жизни и реальности, а ум помимо изучения реальности ни на что не пригоден. Лишь мысль о смерти заставляет заглянуть за черту реальности, и это есть высшее напряжение ума, доступное человеку.

Произведение есть мысль, которая связывает исповедь и проповедь. Разве не заметна родственность этих слов? Именно в произведении достигается непрерывность исповеди и проповеди, переход одной в другую. Так что только судьбоносная исповедь может служить началом искусства, а безудержная проповедь – его средством. Теория же есть представительство божественного ума на земле, в человеческой судьбе она участия не принимает, но сама является планом человеческого создания. Человек сотворен в теории, поскольку теория – это Богодействие, в котором обозначаются контуры того, что посредством искусства создает свой образ. Искусство являет теорию человеческого создания в произведении мысли.

Убивать себя нельзя от отчаяния. Самоубийство должно быть высшей формой проявления эротизма, восторга самопоглощения.

Если из внешней причины познается основание сотворившего ее Бога, то в чем могло бы заключаться это основание? Как, не выходя за пределы реальности, можно понять то, что полагается за ее пределами? Я могу предположить в том, чего нет, возможность бытия чего-то, что объяснило бы мне идею реальности, ставшей внешней причиной для поиска основания божественного. Как внешняя причина, заключенная в реальности, отзывается на предположенную идею ее существования вне самой реальности? Ведь если идея существования реальности и есть, то она должна находиться в божественном основании и из него извлекаться в качестве понятия для ума. Только в этом случае разум реальности помещается в пределах божественного основания, а не в ней самой, хотя ее и образует.

Я все больше прихожу к мысли, что люди ни о чем договориться не могут. Даже когда они идут навстречу друг другу, они идут в разные стороны.

Наконец-то, оказавшись над временем и вечностью, я оказался на этом свете.

Грустно мне. Хочется быть вдавленным в ничто, чтобы его великая сила вошла в меня. Хочется осмотреться из этой ничтожной пустыни, чтобы ничего не увидеть. И увижу я смутный покров бытия над ничтожной пустотой, и бытие есть та сила, которую я обрел. И что пронзит меня молнией слепого света, то и будет моим миром, моей долиной блаженства. И уйду я от этого бытия еще дальше в ничто, чтобы молнии не поразили меня жизнью. Ведь не создан я для нее, она овладела мной, и сбежал я от нее во время, в существо овладевающего ею понятия. И не хочется мне произносить слова, ничто бережет меня и верен я ему во всех соблазнах, которыми искушает меня жизнь.

Умозрительный мир, мир света над временем и вечностью, между исповедью и проповедью лишь мыслится в обнаженной душе, восторженной и трепещущей. Ей не нужен духовный подвиг во имя творения, это ничто, которое полнее всякого бытия, распростерлось. Что действие в этом мире? Что можно свершить там, где не к чему прикоснуться, где уважены все заповеди, разрушенные в веках? И жду я, томлюсь предреченной радостью, как будто исповедь моя заканчивается в достигшей желанного счастья проповеди.

Только когда искусство обращено к Богу, художник добивается совершенства формы и выражения. Он стремится создать то, что похоже на создание Бога. Поэтому он не позволяет себе никаких вольностей в изображении, следует канонам, которые вырабатываются в результате уважительного отношения к творению. Он стремится сделать высшее, на что способна его душа и что по силам его духу.
Искусство же, обращенное к человеку, или безбожное искусство в лучшем случае поклоняется красоте и любви, а не божественному совершенству. У него нет канонов, поскольку человек в виде канона может быть предметом вольной трактовки образа. Художник может презирать человека или любить. Поэтому и образ человека деформируется, гипертрофируется или, напротив, фетишизируется. Искусство выходит за пределы образа, испытывает неопределенность, в которой и существует. Попытки свести неопределенное выражение к человеческому образу наталкиваются на неосведомленность в плане творения, в результате которого и появился мир. Так что искусство или продолжает существовать в образах данности, или заключает, что выражение должно быть результатом неопределенного поиска. Воображая несуществующее, оно придает ему статус реальности, объясняющей умы. И хотя дух божественного сохраняется в изображении, он настолько далек от него, что лишь не позволяет художнику сойти с ума от отчаяния и сознания бессмысленности существования. Искусство подавляет эту бессмысленность, заслоняет ее, подает надежду, очаровывая непостижимым для жизни открытием, или, напротив, обрушивает жизнь в сознание ее омерзительной красоты, не оставляя шансов на возрождение желания жить.

Люди как могут, так и живут. Что о них говорить? Никто не волен идти против своей природы, если он не готов к самопожертвованию на основе своих убеждений, а не по принуждению государства или под давлением общественного мнения. Ведь государство и мнение решают, кто герой, а кто предатель. Но народ везде разный, с разными лицами. У одних народов лица благородные, у других – хамские. И столкновение неизбежно, потому что все живут на одной земле. Хамства больше, чем благородства. Оно проникло и в благородную среду, а благородство в меньшем масштабе проникло в среду хамскую. В хамской среде благородству тяжело, а в благородной хамству, наоборот, легко. Ведь к хаму в благородной среде относятся как к благородному, а к благородному в хамской – как к хаму. Поэтому одни благоденствуют, другие страдают.

Человек постоянно находится в изменяющейся среде. Изменяется мир, в котором живет его тело; изменяется само тело, в котором живет человек;  изменяется привычный для него мир разума. Что же неизменно в этом изменении? Ведь только в отношении к неизменному можно зафиксировать изменение. А поскольку это изменение зафиксировано, неизменное есть. Но что это значит? Что в изменении неизменно? То, что изменяется. Как оно может изменяться, оставаясь неизменным? Оно разное во времени, но одно и то же вне его. А что, кроме ничто, существует вне времени? И чем должно быть это ничто, чтобы существовать и не быть ничем из того, что существует?

Хорошо, когда в мире есть люди, одаренные божественной мыслью, которые не дорожат своей природой, а стремятся растратить ее на благо человечества.

Во власти любви обычно оказываются люди, которые склонны верить в то, что бытие мира абсолютно превосходит его ничтожность.

Живет тот, кто умер. Поэтому жизнь бессмертна. Нет никакого разума на свете, а есть только скорбная выносливость души.

Положению веры: что-то будет даже тогда, когда ничего не будет, противостоит положение: когда ничего не будет, не будет ничего. Это положение придает вере основание, поскольку является дополнительным ее подтверждением: выходя за ее пределы, оно часть ее. Утверждение: не будет ничего, противоречит утверждению веры. Но оно входит в состав ее, поскольку утверждает, что то, что будет, не будет ничем, но в этом качестве будет. Так что речь идет только о содержании веры, а не о ней самой: вера неизменна в обоих случаях. Никаким способом нельзя ее пошатнуть, поскольку разум на ее стороне, а против только недомыслие.

Отсюда следует, что разум не может существовать без веры, вера – предельное его состояние. Даже при исчезновении предмета восприятия он не может исключить веру в собственное наличие вне бытия. Вне бытие разума и есть вера, выраженная в двух постулатах. Вера в себе противостоит себе, поэтому является основанием разума. Ведь это предмет разума: будет чем-то или будет ничем. Одно то, что будет, отличается от другого того, что будет. И эта сущность от ничего до чего-то разумна. Так что разум, основанный на внутреннем различии веры, есть единственное достояние творения и все творение, которое кладется в основу существования.

Удивительно, но выясняется, что вера тоже имеет содержание. Ее содержание – разум вне бытия. Может ли быть предметом разума такой разум? Разум вне бытия предопределяет бытие того, что существует. Когда я говорю о безграничном, неопределенном разуме, формирующем будущее настоящего, я имею в виду разум вне бытия. Поскольку разум творится только в вере, разум вне бытия является предсотворенным. Вера сама является границей между явным творением и предсотворенным разумом. С одной стороны, я верю, что бытие предопределено предсотворенным разумом; с другой – делаю вывод, что основание бытия находится вне его в предсотворенном разуме. Так что верой определено и само ее наличие, и деятельность опирающегося на нее разума.

Бытие неотличимо от веры. Есть только то, во что я верю. Вера есть самоосознанный разум. Его и называют бытие, поскольку иного, чем он сам, для него нет. Обращенный к себе в вере в свое бытие, он и есть собственный предмет, предмет своей собственности. Как предмет своей собственности он данное для себя познание. Познавая себя в своем предмете, он создает бытие своей веры, которое становится образом человека.

Единственный – это человек без собственности. Собственность его единственности – история бытия, которая возлежит во времени.

Высшей формой существования является человек без собственности. Только в самоотречении от божественного ничто он становится творцом этого ничто, в котором прозревает собственное отсутствие собственности.

Творение – это разумная трансплантация за пределы бытия, в которой собственность достигает своего отсутствия.

Предсотворенный разум не имеет собственности, поэтому не находится в состоянии бытия. Он есть неотвратимое предопределение, не находящееся во власти чьей-либо воли, и потому не имеющий творца. Из него не может ничего сотвориться, но неизбежно произойдет ничто как собственное отсутствие собственности.

Поскольку всякая собственность является собственностью ничто вместе с тем, кому она принадлежит, напрасны усилия сохранить себя во владении ею. Сохранить себя человек может только в самоотверженном происке своего отсутствия.

Высшая и единственная справедливость существует вне собственности, в предсотворенном разуме. Человеку нечем жертвовать, он ничего не может потерять, потому что он ничто как высшая форма божественной мудрости. Он справедлив, поскольку не может нанести ущерб никаким своим действием или суждением. Он неприкосновенен, потому что он единственный. Он ничем не ограничен, поскольку избавлен от собственности, он предрешен на все времена не быть, потому что есть.

Самочеловек теряет свою ничтожность, поскольку обретает Богозрение. Это значит, что все, что происходит, происходит им, а не с ним. С ним ничего уже не происходит, все произошло в потерянном ничто. Если человек связан с окружающим миром, сознает себя в его бытии, то самочеловек Богопродуманное существо. С интересом наблюдая за намерением обращенного на него внимания, он узревает в этом намерении сущность предсотворенной собственности.

Когда я смотрю на состоявшихся людей, я чувствую себя ущербным. Каким-то недоноском, пристроившимся в мире взрослых людей. Но в глубине души я чувствую над ними превосходство.

Бог сотворил человека, чтобы избавиться от собственности. Ему не нужна собственность, чтобы быть бескорыстным. Поэтому он возложил на человека бремя того, от чего избавился он сам. Человек это тот, кто несет бремя собственности Бога. Поэтому человек есть неотвратимое искушение, которое названо дьявольским. Суть его в конфликте человека с собственностью Бога. Бог устранился от своей собственности, чтобы быть справедливым, внедрив дьявольскую сущность в человеческое существо. Что такое дьявольская сущность? Это вечный конфликт человека с самим собой в отношении к божественной собственности, которая не принадлежит ему, но для несения которой он призван. Поскольку вынести божественную собственность может только Дьявол, а не человек, человек смертен, а Дьявол бессмертен. Бессмертие есть невозможность утраты собственности, от которой отрекся Бог в образе Дьявола. Ведь только Дьявол может сохранить то, что по силам иметь только Богу.

Человек не может быть бессмертным, потому что он не Дьявол, а всего лишь попытка Бога отобрать у Дьявола власть над собственностью. Неужели Бог заботится о том, чего он добровольно лишился? Разве не достаточно придать Дьяволу ту собственность, от которой он избавился ради своего бескорыстия? Пусть Дьявол станет грехом этой собственности, пусть его терзают муки владения, власть над имуществом. Человеком же он лишь временно заменяет Дьявола, ограничивая тому право на грехи, возлагая борьбу с ними на человека. Человек призван, чтобы ликвидировать грех посредством безгрешного разума. Так что в Дьяволе божественная собственность должна сохраниться в исчезающем и исчезнувшем виде. Бог стремится освободить человека от греха собственности, который он возложил на него. Процесс избывания собственности он и установил как смерть. Человек умирает потому, что избывает собственность Бога, не в силах сохранить ее в дьявольском обличии. Человек не может стать бессмертным Дьяволом, он лишь средство продвижения божественной собственности к вечному греху Дьявола. Вечный грех Бог возложил на Дьявола, который в божественной собственности обретает себя.

Поэтому человечество избранное творение. Из всех возможных сотворено именно оно, поскольку оно призвано ликвидировать собственность Бога в грехе Дьявола. Разум так и называется божественным, ведь он безгрешен и предназначен к превращению собственности в оправдание божественного самоотречения.

Бог отрекся от себя в своей собственности. Это отречение и называется творением. Ведь мир сотворен в виде собственности, а человек в виде собственника собственности. Так что творение изначально есть избавление от греха Богом и возложение этого греха на человека. Воплощенный в человеке грех есть непреднамеренное творение, случайное волеисполнение. Поэтому и считается, что мир произошел случайно, несмотря на свою единственную возможность и необходимость этой возможности.

Человек как отчужденная Богособственность изживает грех творения. Сам о себе он может воображать что угодно. Для этого у него есть свобода воли. Поскольку муку бытия в единственном вынести невозможно, самочеловек достигает ничтожной собственности. Самочеловек как собственность ничто вытесняет из себя грех божественного творения, полагает его в бытии Дьявола, стремлению к которому оказывает сопротивление. Человек стремится не быть, стремясь к бытию. Поскольку Дьявол есть абсолютная собственность Бога, он есть заключенное в небытии человека Бытие. В этом сверхмышлении, в котором вера познает себя, Бог фиксирует свое сознание.

Каноническая вера, в отличие от суеверий, исчерпывает мышление. Она предлагает спасение путем очищения от собственности на пути к Дьяволу. Ее мысль последовательна и неопровержима. Ведь если Дьявол есть воплощение греха в бытии божественной собственности, то долг человека заключается в том, чтобы воспрепятствовать укреплению этой собственности посредством своей жизни. Жизнь как путь к спасению в избавлении от собственности есть замысел человека. В лишении собственности он становится самочеловеком. Чем самочеловек отличается от сверхчеловека? Только определенностью. Сверхчеловек некое уходящее к бытию ничто. Ничто не мешает ему достичь собственности Дьявола, овладев ею. Самочеловек является избавленной от собственности свободой, чистым волеполаганием. Каноническая вера доводит до предела путь спасения. Умирает тот, кто доносит собственность божественного греха до бытия Дьявола, которое называется Адом. Богу не нужен смертный человек, потому что он не изживает грех творения. Окончательное же спасение достигается в чистом самочеловеке, который полностью совпадает с тем замыслом, в котором Бог избавляется от собственного греха.

Единственной собственностью Бога является грех. Поэтому он вынужден избавиться от собственности, чтобы избавиться от греха.