О любви. Сборник

Предварительные итоги.
Вместо предисловия
У Александра Грина в одном из лучших его романов – «Бегущая по волнам» - герои говорят о несбывшемся, как о каком то совсем чудесном явлении. Наверное, настало время и мне рассказать о том, что не сбылось и, скорее всего, никогда не исполнится. Почти как у доктора Чехова – «Человек, который хотел…». Но так как только об одном несбывшемся писать, а тем более читать, скорее всего, будет скучно, то я буду, иногда пренебрегая хронологическим порядком, стану перемежать грустные сюжеты рассказами о том, что вопреки (а иногда и не вопреки) ожиданиям сбылось.
Итак, надо начинать, а то в предисловии так и совсем завязнуть можно!
В конце детства – начале юности мне очень хотелось проехать в купейном вагоне от Ленинграда до Владивостока (с пересадкой в Москве). Но в те времена Владивосток был закрытым городом. Туда можно было попасть лишь со специальным  пропуском, которые надо было оформлять аж в КГБ. Да и дорога совсем не бесплатная. Только от Москвы билет стоил 72 рубля (столько получала уборщица в школе, а средняя зарплата в это время в СССР была 140-160 рублей). В поздней юности, 21 год уже исполнилось, (в те сухогорбачевские времена уже спиртное мне можно было покупать) была возможность вернуться из Хабаровского края (Комсомольск-на-Амуре город юности, потому что  там никто не доживает до старости) на поезде. Тем более, что из Комсомольска до Москвы шел беспересадочный купейный вагон. Но, по размышлении здравом, прикинув сколько я потрачу в течение недели на питание в дороге, я решил что значительно экономнее будет истратить 112 рублей на авиабилет и долететь до Ленинграда за 8 часов. «Жаба задушила», будут говорить по этому поводу значительно позже. О впечатлениях своих и исполнении своей полудетской  мечты я тогда не думал. Ведь в 21 год кажется, что времени впереди сколько угодно. Просто почти непочатый край. И только с возвращением «с ярмарки» приходит ясность: всё имеет своей конец. «Как сказала Лиса, когда охотник с нее неторопливо стал сдирать шкуру». Ну да я не об этом.
В совсем раннем детстве, лет в 8-9, хотел стать писателем. И стал. Или почти стал. Журналистика чуть ниже литературного творчества в самом высоком смысле последнего понятия, но все равно рыцари пера и рабы клавиатуры не так давно назывались одним словом – литератор. Кстати, если верить еврейской торе, то это одна из самых рискованных профессий, с наибольшей вероятностью угодить прямиком в ад. Ведь в случае ошибки, пусть даже не преднамеренной, совершенно не понятно перед кем извиняться, держать ответ и как это делать. Речь идет об обмане, неограниченного круда лиц.  Перед кем каяться? У кого прощения просить? В 17 лет я написал первый рассказ. Название  «Изгой» вполне соответствовало сюжету. Если коротко, относительно молодой человек, 27 лет от роду, внешне вполне благополучный, кончает с собой в новогоднюю ночь, топится в канале Грибоедова, прыгает с моста у Казанского собора. Рассказ уместился на 18-ти страницах А4 через полтора интервала. А потом возник затяжной творческий кризис. Других сюжетов, кроме как описать себя, экстраполировав своё (и не только свое) тогдашнее житье-бытье на 10 лет вперед у меня просто не было.
А журналистика? Может быть вы будете смеяться, но я всегда знал, что смогу это делать. Только, от  Софьи Власьевны  (Советской власти, далее С.В.) просто откровенно тошнило. Нельзя было нормально жить в той нашей стране и утверждать, что ты уважаешь себя. Те, кто по настоящему уважал себя сидели в Мордовских лагерях, или в Горьковской ссылке, или в спец.психбольницах, или получали предупреждения КГБ, или ехали в эмиграцию, как коллега Сергей Довлатов и многие другие. А так, мало того что я с 6-го или с 8-го класса показывал выродившейся в изъеденную сифилисом на 4-й стадии семидесяти трех летнюю безобразную старуху бывшей девушке  с девиантным поведением и   пониженной социальной ответственностью С.В. власти фигу в кармане, так её (власть) еще и обслуживать?! Типа в постель за деньги ложиться, торгуя совестью? Нет уж. Увольте-с.
Только в перестроечные времена, когда правда (какая бы не была, но правда!) действительно стала нужна, я пришел «во вторую древнейшую». Только тогда нас так не называли. Один из терминов – четвертая власть. Рейтинги доверия к журналистам в разы превышали аналогичные показатели представителей других властей: государственной, представительной, судебной. (О том, куда и почему это изменилось – предмет отдельного разговора.)
Но вернемся к нашим творческим, пока еще не до конца остриженным, баранам, в надежде увидеть если не свитер, шарф или носки, то хотя бы спряденные шерстяные нитки.
Очень хотел я описать свои чувства к разным девушкам и женщинам, которых любил. От первого, почти детского, в 7-8 классе к Юле Белобокиной (совершенно неизвестно куда подевалась), до последнего. Трагически погибшей Лены Анисимовой. Впрочем, про нее я как раз написал. Впрочем, последнего ли? Впрочем, а может быть, и напишу про все свои любови? Вот на пенсию выйду и напишу. Честное слово! А пока точно, со всей ответственностью могу сказать: Жизнь с любовью, если ее сравнивать с мерзостью бесчувственного существования, пусть даже с самой несчастной, безответной, безнадежной любовью, это действительно душевная и духовная жизнь..
Ну а теперь о том, чего никогда уже не будет.
Хотел стать инженером-конструктором в робототехнике. Благая сверхзадача – освободить людей от монотонного, рутинного труда. Хотел стать кинооператором. В принципе, снимаю я совсем не плохо. Как сказал один из профессионалов: «У тебя врожденное чувство кадра». Но не смотря на то, что мое имя не раз и не два появлялось в титрах на ю-туб каналах, это все-таки не совсем профессионально.
Чтож, всего остального я добился? Вряд ли.
Может быть, поменять вопрос на противоположный, спросить: «Чего я не хотел?»
С детства не хотел хорошо одеваться и выглядеть. Всегда хотелось быть, а  не казаться. Трудно сказать, что это было: наследие советского воспитания в презрении к мещанскому вещизму, или скорее снобистская боязнь упустить за внешней мишурой то настоящее – этого ни за какие деньги не купишь – внутреннее содержание? До сих пор не знаю. Хотя мне, как и практически всем нравиться, когда я нравлюсь. Соответственно совершенно не придавал я значения таким «статусным» вещам, как квартира, дача, машина. (Кстати о даче. Для меня и по сей день это вид добровольной каторги. «Спасибо» родителям, прививавшим любовь к сельскохозяйственному труду с 6-7 лет.) А еще я не хотел врать.  И делал это лишь в совсем или почти совсем безвыходной ситуации. Когда не мог не делать. Кто-то из мудрых сказал: «Всегда говори только правду. Но если правда может убить человека, тогда лги». А если не совсем убить, но какую-то частичку разрушить? А если этот человек я? Короче говоря, такая вот шла внутренняя торговля. Сам с собой торговался. Но обманывал я со стыдом и без всякого удовольствия. И буквально сравнительно недавно, в возрасте полувека, с удивлением узнал, что многие и многие врут только для удовольствия. По типу: я тебя обманул, значит ты лох, значит я тебя круче! Просто круче. Ты дурак, что мне поверил, значит я тебя умнее, раз сумел обмануть.
Еще я не хотел власти над другими людьми. Не потому, что боялся ответственности, вот этого как раз не было, а просто не хотелось.
И еще о том, чего скорее всего не будет никогда (никогда не говори никогда?). Я хотел любить, быть любимым, хотел дом, хорошую семью, детей. Но этого уже не хочу. Бессмысленно желать того, что никогда не будет.
НИ-КОГ-ДА. При разборе это слово звучит смертным приговором, отложенным на неопределенный срок, что вызывает у приговоренного дополнительные мучения.
Но, не такова ли вся наша жизнь? Просто не все дают себе труд задуматься.
Разбросанное предисловие как никогда затянулось.  А я ведь даже еще не приступал к рассказам о любви. Точнее хотел я о тех чувствах, которые я испытывал к любимым женщинам, о том какими были эти женщины. Сразу закрадывается один, но крупный недостаток будущего повествования. Об этом адекватно можно  рассказать лишь рассказывая о себе. Иначе я просто не вижу, как это донести. 
Надеюсь, что книжка, которую вы начали читать окажется небезынтересна. Покойный доктор наук, автор социологического метода включенного наблюдения Андрей Алексеев назвал меня «носителем уникального социального опыта».
В связи с этим выражаю надежду, что вы уважаемая(ый) дорогая(ой) читательница или читатель не будете  жалеть о напрасно потраченном времени. И даже мухи не станут дохнуть от скуки не долетев несколько метров до экрана, или до поверхности страницы. В завершение хочу сказать большое пребольшое спасибо, Веронике Трошкиной и издательству Dreame, которые в конечно итоге сподвигли меня к тому, чтобы заставить себя сесть на клавиатуру и, в конце концов, написать то, о чем давно хотел, и составить этот сборник.

Первая любовь.
Если быть совсем точным, то это чувство к этой девушке (или, скорее всего, еще девочке?) Юле Белобоковой не было у меня совсем таким уж первым. Так что с нумерацией как и нумерологией сразу же возникает проблема. Любовь 1.0 накрыла меня на предшествующем медицинскому осмотру собрании 7-в класса 102-й школы. Внезапно увидел, что называется новыми глазами,  как резко за одно лето  похорошела одна из серых мышек нашего класса.
Чуть скуластенькое, округлое лицо, полные, правильно очерченные губы, немного вздернутый носик, соразмерная фигурка. Всё это как то сразу наполнилось Женственностью, (именно так, с Большой буквы!), стало восхитительным и прекрасным. Ну прямо идеальные пропорции знаменитого золотого сечения.
Достигающие плеч прямые темные, немного пшеничные волосы незамысловато зачесаны назад. Удерживает их длинный полукруглый гребень. Он под цвет чуть прически. Чуть светлее.
Она вдруг очень понравилась мне. Я понял, что влюбился.
Но. Кто такой к тому времени был я? Воспитывал меня отец и бабушка. Пару лет назад, когда мне было 10 родители, мои окончательно развелись. И продолжали жить в трехкомнатной кооперативной квартире, применю как соседи в коммуналке. Все им никак эту квартиру не разменять было.
Так продолжалось целый год. Я жил с матерью. В маленькой комнате бабушка. В средней – отец. Мама и я в большой. Мать не только орала на меня по всякому поводу, но и раза три, если точно помню, приложилась ко мне металлической пряжкой матерчатого ремня. А через год папа наконец выбрался из депрессии и выполнил свое стихотворное обещание «тонко отомстить за каждую свою слезу».  Это прямая цитата. Отец почти непринужденно и достаточно незаметно для меня  создал для мамы такие условия, что она просто не выдержала и ушла. В результате я остался жить с ним.
Ушла и как будто пропала. На месяц или чуть более того. А папа как раз тогда пенсию оформлял, зарплату уже не получал. Он у моего лечащего врача, наблюдавшего меня с ноля лет, три рубля занял. Папа мне говорит: «Позвони маме на работу. Скажи, что мы у Марии Христофоровны три рубля одолжили». Позвонил. Сказал. В ответ услышал: «На них и живите». И короткие гудки. В конце концов наша «трешка» была разменяна на две «однушки». Отец и я и бабушка поехали на Удельную, а мама на Пискаревку. В пятый класс я дохаживал, ездя с Удельной в 137 школу на улице Вавиловых. На следующий год перешел в 102-ю в 10 минутах от дома на Костромском проспекте. Она в отличие от предыдущей школы была десятилеткой.
Перейдя из одной школы, где обо мне у всех учителей уже сложилось почти однозначное мнение, в другую, из троечников я почему-то оказался в хорошистах, и меня даже выбрали заместителем председателя совета пионерского отряда. Неофициальное название должности – комиссар. То есть главный по идеологии. При этом дома практически каждый вечер из коротковолнового радиоприемника звучали  вражьи голоса из Англии, США, ФРГ, Швеции…
Почему я не достиг вершин рационалистического цинизма, который оказался присущ многим моим одноклассникам, и людям практически моего поколения, на год или  два постарше, или помладше и подобно им не оскотинился окончательно, пусть пока останется загадкой. А вся идеологическая работа практически заключалась в слежении за ношением пионерских галстуков, проведении политинформаций, да ношении отрядного флага. Юля Белобокова училась в этой школе и раньше, и  стабильно не вылезала из троек.
Папа к тому времени уже получил инвалидность. Из-за заболевания сердца. Гипертония 2, стенокардия, микроинфаркт. Плюс всё это протекало на фоне Маниакально-депрессивного психоза (МДП, как тогда раньше называлась биполярное расстройство личности) с периодом около трех лет, и алкоголизмом в маниакальной фазе.
Моего папу, как наиболее свободного, (да к тому же и с высшим образованием все таки!) родителя выбрали председателем родительского комитета класса еще в прошлом году. Автоматически он вошел в родительский комитет школы. Таким образом мы оба что-то значили в образовательном процессе советской поры. По крайней мере в масштабах нашего 6-го и 7-го В.
Если бы меня тогда спросили, что значит любить девушку или женщину, то я, скорее всего, не смог бы ответить на этот вопрос. Чувства мои почему-то для начала выражались довольно странно,  лишь в том, что я практически ежедневно после занятий следовал за Юлей в 15-20 метрах сзади,  провожая ее до дома. А в в классе сидел в пол оборота к доске и учителям. Просто тех, кто плохо видел, типа меня очкарика. (У кого четыре глаза, то похож на водолаза.) сажали  на первые парты. Белобокова сидела через колонку в середине класса. У нее со зрением все было хорошо. Как я только косоглазие в добавок к близорукости не заработал остается только удивляться.  В 7-м классе у нас появилась  новая классная руководительница. Раиса Абрамовна Фридман. Она же вела русский язык и литературу. Пёс ее знает, что там случилось, почему она ушла из Нахимовского училища в обыкновенную школу, которая к тому же находилась в полутора часах езды от ее дома? Но судя по тому, как перед каждыми каникулами мы записывали в своих дневниках «Помнить о ПДД и п. у в. !», что означало: «Помнить о правилах дорожного движения и поведении у воды!» ничего хорошего у нее с Нахимовцами не случилось
Зато мы знали, что её муж был директором кинокартины «Алые паруса». Но об этом, и о том, как ее приемы преподавания и воспитания привили мне стойкую неприязнь к творчеству по сути своей ни в чем не повинного Александра Грина речь пойдет чуть позже. Просто нормально оценить этого автора я смог лишь лет в 20. Естественно, что то уже было не в 7 и даже не 8 классе.

Итак, практически ежедневно я следовал  на некотором расстоянии за Юлей и даже не смел заговорить. Потом в мою голову пришла еще одна «продуктивная» идея – не только провожать свою избранницу, со школы домой но  и сопровождать ее на уроки по утрам. Несколько раз это получилось. Ведь почти по дороге. А потом я чуть не опоздал в школу, бесплодно дожидаясь свою пассию, одноклассницу.

Необходимое отступление
Все это сопровождалось развитием полового созревания. О чем я только не думал и не фантазировал и не мечтал темными ночами под папин храп и посапывание бабушки. О слишком многом, чтоб это высказать даже на бумаге. Но! Вообразить себе Юлю, свою любовь, рядом с собой в постели никак не мог. То есть я бы, естественно не отказался от развития дел по такому варианту, но сам прекрасно понимал, что это слишком трудно, почти невозможно. Сам себе говорил: «Если она будет со мной рядышком, то я только за! Но это почти даже невозможно себе даже представить. Так что это можно сказать и не обязательно…»
Довольно долго чувства  Любви и  секса были для меня в общем разными чувствами.

Белобокина заболела. Ничего. Со всеми бывает. Ленинградская осень. Через неделю Юля выздоровела и пришла в школу. Но что-то в ее справке «классной» Раисе Абрамовне не понравилось. И снова в нескольких метрах я следовал за спиной своей пассии. Так продолжалось несколько недель. Потом Юля снова пропустила несколько дней. Семь или даже десять. И снова принесла справку из Военно-Медицинской Академии, где работала её бабушка, мама её папы.
На этот раз Раиса Абрамовна решила вызвать Юлину  мать и сделала соответствующую запись в дневнике нерадивой ученицы, подозреваемой в прогулах. Юлька Белобокина не придумала ничего лучше чем «потерять» свой дневник. Точнее она сказала об этом, а как там на самом деле было, уж не знаю.
История о подозрении в прогулах обсуждалась на родительском комитете класса.  Классная руководительница, как тогда писали и говорили товарищ Фридман, громогласно высказала опасение: «Она нам в подоле принесет!». Это в 1979 году. Это про ученицу 13 или 14 лет! Мой папа, конечно слегка опешил и даже «выпал в осадок» от таких прогнозов казалось бы опытного педагога. Может быть сексуальная революция 1960-х годов прошла как то мимо него. Но в театре имени Ленсовета шла пьеса «Спешите делать добро». Автор Михаил Рощин весьма карикатурно и даже  с помощью гротеска изобразил поведение советской общественности испытывающей подозрение о сексуальных домогательствах приемного отца к приемной дочери. Короче самого доброго стали подозревать в педофилии. Правда слова в обиходе тогда такого не было. «Пуганая ворона куста боится», - мой отец был достаточно категоричен в своем диагнозе.
Новый дневник с выставленными в нём оценками за первую четверть седьмого класса, Раиса, так мы вскоре стали называть свою классную, доверила отнести мне. И отдать сей  многострадальный документ Юлиной маме. Было это как раз в субботу. В те времена школьники по субботам учились. А у родителей, у тех, кто работал на пятидневке, был выходной.
Перейдя Поклонногорскую улицу, где находилась (и до сих пор находится) наша школа я догнал Юлю.
- Постой пожалуйста.
Белобокина остановилась. Я открыл свой портфель и достал ее дневник.
- На вот. Держи.
- А если я снова его потеряю? – спросила она, улыбаясь самыми краешками губ.
- Если ты снова его потеряешь, то отвечать буду уже я.
Мы о чем то разговаривали до самого ее подъезда и Юлия впервые пригласила меня к себе домой. Я познакомился с ее мамой. Еленой Владимировной и ее собакой – Восточно-европейской овчаркой Ульяной. И с кошкой, имени которой в моей памяти не сохранилось.
Больше дневников Белобокина не теряла. Но когда она болела, домашние задания относил ей я. Сидел по часу иногда чуть больше. Как правило, до тех пор пока она не говорила: «Леша, тебе домой не пора?». Так это и продолжалось. Почти как вялотекущая шизофрения. Продолжалось до конца 7-го класса. Продолжались и ночи переполненные эротическими фантазиями. Не подумайте ничего  плохого. Даже мастурбацией я тогда не занимался. Просто изводил себя беспочвенными и бессмысленными фантазиями. Разрядка в виде полюций пришла вместе со сладкими сновидениями много позже.

Когда учился уже в 8 классе отца снова накрыл маниакальный приступ. Точнее случилось это в последнем летнем месяце. До сих пор не знаю чем и почему, но я стал ему мешать. На самом деле был один случай. Практически ни с того, не с сего часов в 9 утра я приехал из Всеволожска, где у нас была дача, домой на Удельную. И застал отца с женщиной. Выглядело все более чем прилично. Услышав, скрип ключа в замке папа накинув халат вышел в прихожую и начал курсировать перед дверью в комнату. Потом он тихо сказал мне на ухо: «У нас гостья, проходи на кухню».
Вскоре гостья вошла туда же. Ничего себе такая гостья. Теперь бы я сказал – вполне в моем вкусе. Симпатичная. Не высокая, стройненькая. Папа пытался шутить:
- Как тебе такая мачеха? Посмотри, какие у  Ольги Ивановны ямочки на щеках!
В ответ было моя смущенная улыбка и не слишком вежливое молчание. Ольга улыбалась довольно искренно. Но проявив, как бы сказали сейчас некоторые, врожденное чувство такта, я отказавшись от чая и кофе сказал:
- Пойду, пожалуй, прогуляюсь…
Когда я ушел, отцовская Ольга точно  отметила: «Твой сын ушел, чтобы мы могли спокойно проститься». Если честно теперь мне жаль, что этой женщины я больше никогда не видел ни рядом с папой, ни просто так. Трудно вспомнить, как они познакомились. Кажется работали вместе. Только вроде как это был единственный реальный случай, когда я действительно помешал отцу.

Тремя годами ранее, когда я учился в 6-м классе мама понимая, что с ней я жить не хочу и даже насильно не буду, предложила определить меня в детский дом или в интернат. Для вящей официальности и аргументации такого «экстраординарного» шага она заручилась справкой из ПНД (Психо-Неврологического Диспансера). В этом документе психиатры написали, что не рекомендуют воспитание у родителя страдающего психическим заболеванием. Вопрос решался на комиссии в РОНО. Заведующий, Геннадий Михайлович Баженов, прочтя справку, возмущенно спросил: «А их то какое дело?»
И я был оставлен с папой и бабушкой.
А теперь папа неоднократно заявив: «Ты стал неуправляемым» предложил мне примерно такое же. Правда, по его словам, это должен был быть интернат для особо одаренных детей при Ленинградском Университете (ЛГУ). Переводиться или поступать пусть даже в элитный интернат я отказался категорически. Никакой одаренности за собой я не замечал. И в закрытое учебное заведение, пусть даже это будет хоть пушкинский лицей, не хотел ни за какие коврижки.
Тогда отец предложил на выбор две альтернативы:
К маме на Пискаревку или к бабушке во Всеволожск. Естественно я выбрал второй вариант. Начались ежедневные путешествия на электричках. От Всеволожска до Финляндского и от туда до Удельной. Плюс минут 20 пешкодралом в Ленинградской области, и 10 минут в городе. Иногда во Всеволожске можно было подъехать на автобусе. Но это – как повезет. После уроков, вечером, 3-4 ведра воды из колодца на второй этаж огромной дачи (нам принадлежала только ее четверть). И пару ведер угля. Потом домашние задания, потом ужин. На следующий день вставать в 6 (или в полседьмого?) утра.
Как на грех эта история совпала с «Гринландией». Так называлась литературно-музыкальная композиция по творчеству Александра Грина, придуманная товарищем Раисой Абрамовной Фридман.
Всем, буквально почти всем моим одноклассникам писатель Грин очень нравился. Или они просто делали вид? Все нашли для себя что-то. Даже Юля Белобокина, учившаяся еще и художественной школе, нашла себя на ниве оформления класса и спортивного и по совместительству актового зала, где собственно и проходило торжественное собрание учеников старших классов: 8,9,10.
Одному мне было не до романтики? Вот честно. Пытался я тогда Александра Гриневского читать. Ну совсем, совсем не моё. Не идет. Не интересно. Реальная жизнь выдавала такие фортели, что «Бегущая по волнам», как бы это сказать  литературно? Бегущая по волнам не добегала до настоящей бездны. Или, если хотите, она бежала в другую сторону? Или делала это в другом пространстве?
На литературный вечер, я пришел вооруженный железным штырем, который был укреплен у меня слева под мышкой на веревочной петле для того, чтобы охранять Юлю от возможных посягательств. Вечер прошел без происшествий. Можно сказать с успехом. Запомнился только рассказ мужа Раисы Абрамовны, который был директором фильма «Алые паруса» о южанах экскурсоводах показывавших в Гаграх (?) огромные бутафорские цветы на кустах со словами: «Такой толькА у нас растОт». На Юлю никто не нападал. На танцы она не осталась. И я поехал во Всеволожск с сознанием выполненного долга.
Приехал поздно. После десяти вечера. Бабушка волновалась, не смотря на то, что я ее естественно заранее предупредил.
Всеволожская эпопея закончилась тем, что к концу ноября у нас замерз колодец. Бабушка сдала меня с рук на руки матери, а сама поехала в Петрозаводск. К родственникам.
У мамы я смог выдержать только месяц. Если про остальных отцовских женщин я не мог даже догадываться, то очень запомнилась совсем неудачная мамина попытка познакомить меня со своим «приятелем», как теперь говорят бой-френдом Ароном.
Теперь по утрам у меня был выбор: идти на электричку или втиснуться в салон девятого автобуса и минут через 40 быть на Удельной, идти чуть поближе, чем от электрички.
Не раз и не два я проходил мимо темных окон отцовской квартиры. Однажды  в субботу, естественно утром, я увидел что они светятся. И поднялся по лестнице. И позвонил. Зашел. Отец был рад. Все повторял: «Это ты молодец, что зашел!» После уроков я пришел снова. А потом еще и еще. И остался. Насовсем.

После «Гринландии» я уже реже провожал Юльку. Как то не до того стало. Каждый день маячила долгая дорога в снегах в Ленинградскую область или на Пискарёвку. Как она ко мне относилась? Не знаю. Скорее всего, без особой симпатии. Терпела, пока не надоело.
Однажды в начале зимы меня совсем рядом со школой встретил какой-то парень явно не из нашей школы. И примерно на год постарше. Моего роста, с редко пробивающимися усиками. Обдав меня табачным перегаром, он нагло спросил на русском матерном:
- Фигли ты к девчонкам доЯб…ся?
- К каким девчонкам? – в ответ спросил я.
- Сам не знаешь?
ПТУшник  сделал мне смазь – провел ладонью по лицу, и от души врезал в солнечное сплетение. Хотя папа учил меня азам бокса, но к удару в поддыхало я оказался не готов. Но и это не отвратило меня от ухаживаний. Просто реже они стали.
Потом папу положили в Скворечник. Так называлась и до сих пор называется психиатрическая больница им. Скорцова-Степанова. Папа все правду шукал. В ответ на грубость продавцов жалобы писал. Вот и дописался на этот раз. И остался я совсем один. Мама приезжала на Удельную пару раз, смотрела, что я себе готовлю и как питаюсь вареными макаронами с малиновым вареньем.
Перед госпитализацией папа сказал, чтоб я переводился в школу на Пискарёвке. По месту моей прописки. Что я и сделал. Начались ежедневные путешествия в обратную сторону. С Удельной на Пискарёвку.
В новой школе не все было по новому, но все же. Физичка Валентина Ивановна, (прозвище Беломороина) называла учеников на «вы». В математическом классе на белой пластиковой доске писали не мелом, а фломастерами.
Химичка рассказывала о своей науке совсем не так, как Алевтина Сергеевна в 102-й. «Натрий, кальций, серебро – одновалентное добро». Учительница в новой школе читала химию на уровне на уровне 1-го курса ВУЗа. Рассказывала про орбитали, про их формы, про переходы электронов, в общем, все всерьез и достаточно сложно. Переписав конспект у одной из одноклассниц я понял, чем объясняется эта загадочная валентность, того или иного химического элемента, но уложить как следует все в своей голове… Проблема короче. Да и вставать по утрам опять рано. Зато за два с половиной года я ни разу не опоздал в школу.
Как то в воскресенье, когда я был один в квартирную дверь постучали. Спросил:
- Кто там?
- Одноклассницы, услышал я Юлин голос.
Открыл. На пороге действительно она, с подругой, Зоей Кузнецовой. В квартиру они заходить не стали. Разговаривали на лестничной площадке, поднявшись на пол этажа выше. Юля стала спрашивать меня о том, почему я живу с отцом, а не с мамой. В ответ я кое что рассказал я ей про Арона, на что Белобокина как то слишком по взрослому заметила:
- Взрослая одинокая женщина, имеет право.
- Права не дают, их берут, - сказал я.
Рассказал я и о том, как мама с отцом «отправляла» нас разгружать вагоны на товарных станциях, про «на них и живите». Не понимал я только одного. Зачем ей это надо? Какое ей дело с кем и как я живу? Кончился разговор тем, что они, конечно же, ничего не добились и меня не убедили, Только во фразах Белобокиной (она вела партию, а Зоя только поддакивала) возникла информация которая была известна только мне, отцу, матери, Арону и Фридман, которую могла ей рассказать моя мама.
Распределив информацию  в логической блок-схеме я точно себе доказал это. Но зачем? Зачем это Юльке?? Чтоб Раиса без проблем закрыла глаза на ее прогулы и слабую успеваемость? На двойки и пропущенные уроки? Такое я себе представлял. Но совершенно не ожидал эдакого коварства не коварства?.. Как назвать попытку использовать мои чувства к себе?
Написал я об это Юле письмо. И опустил в конверте в почтовый её ящик. Ответа, конечно же, я не получил. Да и не только практически его не ждал, но и не так сказать не слишком стремился с ним ознакомиться. Зато вся любовь сразу как то уменьшилась в своих ранее необъятных размерах. Не то что бы прошла, но сдулась. Когда я навестил папу в больнице, то рассказал ему об этой истории. Он ответил:
- А я тебе и раньше говорил: «Смотри, с кем связываешься!».

Через несколько месяцев я уже учился в девятом классе новой школы. Иногда ходил в детско-юношеский читальный зал Публичной библиотеки, располагавшийся тогда на между Свердловской набережной и Большеохтинским проспектом. Той осенью я увлекся структурализмом. Вот и читал специально доставленные для меня Ученые записки Тартуского государственного  университета. Вернувшись, я услышал от отца: «Пару часов назад твоя Юля заходила. Волосы покрасила. Пополнела. В штаны влезла». Для папы это было признаком  вульгарности. Тем вечером я записал в своем дневнике названном напыщенным французским словом «Confession» (это я Руссо начитался): «Если ей нужна моя помощь, мой долг помочь ей». Но больше Юля не заходила. За помощью не обращалась.