Стрелец Иван. Гл. 3

«Ой ты, травка-травушка,
По той травке конь бежит.
На той травке казак лежит,
Порубанный, потюканный,
Он на солнце загорел,
Он от ветра почернел»,- выводила тоненьким голоском простоволосая девка, очами похожая на его Раису. Качалась зыбка, скрипел железный крюк, вбитый в матицу, за стеной шумел дождь, будто кто суетливый часто ходит за окном, ступая по земле тонкими ногами. Во сне стонали, вскрикивали запорожцы, которым снились ужасы недавнего Азовского сидения. Гриня бы предпочёл спать на вольном воздухе, но вчерась на переправе, тягая телеги, так промёрз, что рад был полатям в проезжей избе.
 Дожди уже шли десять дён, и всякая незначительная речка, которую в иное доброе время курица по колена перейдёт, наполнилась студёной водой, как мошна шинкаря за Христову пасху. Атаман Гуня вёл свой отряд по Дикому полю к Белгородской черте, чтобы оттуда перевалить на Гетманщину. Шли сторожко, опасаясь татарина. Бог укрыл казаков от нехристей, но взамен наслал дожди.
 Гриня задрёмывал. Девка выводила раз за разом слова своей заунывной песни, как будто иных на свете вовсе нет.
 Сквозь сонный морок Григорию Савенко стало казаться, что это не чужой песенный казак, это он сам порубанный, потюканный лежит в пустой степи. Солнце и ветер высушили его почерневший труп, вороны выклевали живые очи, которыми было так радостно, так ярко на Божий мир глядеть, и некому загрести сырой землёй его тело, по христиански оплакать, добрым словом помянуть душу раба Божия Григория.
 Ночью Гриня несколько раз просыпался от детского плача. Ребёнок заходился в крике. Кто-то из запорожцев проворчал: «Заткни ему рот! Титьку дай! Спать невозможно». Советчика самого заткнули: «Нежный какой, ступай на двор. Может у дитя живот болит? Матка лучше знает что ребёнку дать».
 Гриня вспомнил о жене и дочке, спасая которых, своею волей направил к османам: «В каких краях Раиса с Натальей судьбинушку пытают? К кому голову приклонили? Живы ли? Помнит ли дочка молитву, что я научил?»

 Утром Гриня встал до свету. Девка спала, уронив голову на детскую зыбку. Услышав мужские шаги, нянька вскинулась. Савенко ещё раз подивился сходству чужой молодайки со своею женой.
- Твой?- спросил Григорий, заглядывая в зыбку.
- Мой. Казак,- молодая мать застенчиво улыбнулась.
- Отец где?- спросил Гриня.
Девка пожала плечами:
- С Гетманщины мы. Там паны да ксендзы шибко забижают нашего брата. Покойный батюшка в православной вере твёрд был, не захотел смириться. На свободные земли всей семьёй ушли, построились, зажили. Татарове наш хутор сожгли, всех побили. Никого у меня не осталось, по чужим углам маюсь.
 Голос молодой матери был невыразительным и тусклым, будто горе уже выжгло до золы всё её некогда живое нутро. То ли сходство бабы с его женой, то ли её смиренный голос тронули Гриху до слёз.
 Савенко нащупал в мошне последний, оставшийся у него, скуди папской чеканки.
- Это тебе и твоему казаку,- Григорий сунул серебряную монету молодайке.
- Что Вы, ясновельможный пан, не можно...- растерялась баба.
- Бери, всё одно пропью,- тряхнул чубом Гриха.
Молодуха взяла монету. Слёзы ручьём потекли по её лицу, ставшему вдруг живым.
- Ясновельможный пан,- вцепилась женщины в руку казаку,- пойдём со мной. Я знаю как отблагодарить ясновельможного пана….


 Как перевалили на Гетманщину, погода наладилась. Небо сделалось высоким и прозрачным. Солнечный свет объял омытую дождями степь, которая вся двигалась и колыхалась, словно океанские волны. Бегучий ветер трогал сизые от воскового налёта, тонкие стебли типчака, дёргал ковыль-траву за седые чуприны. Рассыпчатые зонтики белой кашки пестрели на поверхности. Синие, лазоревые, жёлтые, алые цветы прихотливо расплескались средь зелёных трав, и были эти травы так высоки и густы, что скрывали всадника с головою. Только по колыханию их тонких макушек, можно было догадаться, что где-то там в зелёной глубине едет татарин, или табун легконогих тарпанов пробирается к водопою.

 Редкие хутора жались к рекам. Незнакомых казаков встречали недоверчиво, но признав в воях героев Азовского сидения, привечали. По пути к отряду прибивался разный попутный люд, едущий и бредущий в Сечь Запорожскую: возмужавшие молодцы, которым родная хата стала мала, и всего добра у них - добрый конь, да пищаль отцовская, торговые иудеи с возами разного полезного товару: кремнями пистольными, фитилями ружейными, сукнами и кожами, нитками, иголками и прочей необходимой любому человеку мелочью, просились подвести бродячие монахи. Атаман Гуня всякому доброму человеку был рад.

 К Грихе подъехал Осадчий. Всегда спокойное лицо запорожца было гневным.
- Никиша, чего брови хмуришь? Даже когда в Азовский зиндан без вины тебя бросили, ты как камень был, а ныне волком глядишь. Чего приключилось?
 Погонял желваки на медных скулах запорожец, смахнул слезу с пораненного глаза:
- Даже камни от огня лопаются. Слухай, чего старец святой, идущий от Печерского монастыря в Сечь Запорожскую, бает, сам ноне на ночлеге слышал: ксёндзы по всей укрАине литовской в таратайках ездят…
- Да какая в том беда, брат, пусть хоть на чёрте. Наше какое дело?- прервал запорожца Савенко.
- А, вот такое. Не чёрта запрягают проклятые паписты в свои таратайки, и не коней, а православных христиан. Ещё тот старец бает, что церкви святые уже и не наши!
- Как не наши?- изумился Григорий.
- Теперь у жидов они в аренде. Если жиду вперёд не заплатишь, не видать тебе жизни вечной: без мзды в мошну жидовскую ни младенца крестить, ни покойника отпеть. Пропадёт душа христианская ни за понюх табаку, как у свиного татарина.
- Эка, какие дела у вас на литовских землях беззаконные творятся,- изумился Григорий, -виданное ли дело, чтоб ксендзы да жиды над православным народом силу такую забрали? А что же старшина, да казаки ваши, чего молчат, терпят? Али сабли их заржавели, али пороху нема?
- И сабли не заржавели, и порох в пороховницах есть,- сказал запорожец с горечью, - да старшины наши с руки короля польского и литовского питаются, детей своих иезуитам учиться отдают. Своим умом измысли, чей это будет сын после такого учения - твой или папы Римского?- всё более распаляясь, говорил запорожец,- Лучшие казаки наши в Реестр записаны, получают из Варшавы жалование. Сыто живут. Чего им бунтовать? За сладкий кусок всяк пред паном старается выслужиться. Мечтает старшина наша сама, как шляхтичи польские жить, без жалости гнут людей православных. А коль казак в реестр не попал, житьё его равно холопскому. Тьфу, а не житьё!

 Не знал, что ответить Гриха на слова друга такие гневные, тока мыслил про себя: «Всяк живот к сытости тянется, но не след град небесный на сытость менять. Человек не свинья у корыта, которую Бог так создал, что не может она очей своих, чтоб горний мир увидеть, к небу поднять». Иные ещё мысли тревожили донского казака: «А всю ли правду говорит бродячий монах? Нет ли в его словах какой корысти?»
 Держал эти слова Григорий при себе, потому что не всеми думами след делиться даже с самым близким другом.
- Чего молчишь?- прервал тишину Осадчий.
- А чего тут скажешь? Простому люду во всяком царстве, окромя Божьего, жить тяжко. Такой миропорядок.
- К чёрту такое царство и такой миропорядок!- взорвался запорожец. Осадчий хлестнул плетью ни в чём неповинного коня. Уже уезжая вперёд, крикнул, оборотясь: «Нам ныне в дозор! Будь готов!»
 Гриха пожал плечами. «В дозор, так в дозор — дело привычное. Чего шуметь?»


 Шлях набитый чумацкими волами, везущими соль от Торских озёр, тянулся и тянулся. Тележные колёса казачьего обоза выбивали из земли тонкую пыль. Вокруг всё так же колыхалась, пестрела и звучала степь, всё так же, по широко распахнутому небу, плыли облака, но в воздухе что-то неуловимо переменилось: он стал будто плотнее и гуще. Потянуло прохладой. Казаки отринули сонную дрёму, навеянную монотонностью длинного пути. По людям атамана Гуни волной прошло только одно слово: «Скоро, скоро, скоро...»
 Наконец, там где небо встречается с землёю появилась и стала шириться, пока не заняла половину мира живое, сверкающее на солнце гребнями коротких волн пространство — Днепр. Но ещё не одну трубку выкурили казаки, пока дорога привела их к самой воде.
 Это было то место Днепра, где он рвал узду порогов, которыми берега пытались задержать его стремление к Чёрному морю, и разливался широко, вольно обегая гранитные скалы острова Хортица, где некогда стояла Запорожская Сечь.
 Напоили коней. «Ничего, ничего, потерпите братцы,- говорил казакам атаман Гуня,- если какой собачий сын нам не помешает, скоро будем у Николина Рога».
- А я бы ехал и ехал,- сказал Никита Осадчий Грине, -ещё насидимся в новой Сечи с пустым брюхом.


- Ставим мы с Прошкой парус,- говорил, смеясь, донец Ефимка Михайлов товарищам,- не идёт! Мы туда-сюда! Не идёт - словно невод тягаем. «Что за чёрт?»- думаю. Глянь, а туда турков набилось, как сорной рыбы! Собрали мы ребят, давай все паруса проверять — почитай сорок нехристей в них укрылись!
- А вы?- перебил донца Тимофей Иванов, который в тот момент ещё с янычанами на корме бился, и не мог видеть, как уцелевших турков из парусов вынимали.
- А чё мы?- округлил живые, карие глаза Ефимка,- насовали им под микитки да в железа, которые с себя сняли! Пущай за вёслами посидят. На своей шкуре спытают, каково на пустой баланде от свету до свету греблей махать. Я уж сам их поучу барабана слушаться!


 В другой части турецкой галеры Андрей Григорьев бывший крестьянин из Мценского уезда говорил, захлёбываясь от радости, собравшимся вокруг него товарищам, ещё не отошедшим от схватки:
- Забрались мы с Ванькой Игнатьевым в трюм, а там добра!
- Ну и добра? Вы с Ванькой поди в жизни дороже железной цепи, на которой вас турки держали, не видели!- прервал восторженную речь крепостного сын боярский Мартин Яковлевич Сенцов.
- Чего «не видели», очень даже видели. Скажи, Иван!- обиделся Григорий.
Почесал длинный нос Иван, сказал весомо.
- Может мы и не выросли в отцовских вотчинах, как некоторые, но глаза у нас есть. Сам очами своими видел в трюме дерева и железа изрядно, да оружье всё в драгоценных каменьях, да пропасть одёжи разной, в коих только важные господа ходят, да конские сбруи ценой такой, что всю вотчину твоего батьки можно купить, и много ещё разного добра, что рассмотреть за спешкой мы не успели,- не полез в карман за словом донец Иван.
 Что ему вольному казаку боярский сын? Тут они все товарищи, каторгой уравненные.
- А не видали ли вы там вина?- оживился Ивашка Лукьянов, шустрый малый из стрельцов московских.
- Я тебе дам «вина»!- окоротил бывшего стрельца подошедший Тимофей Иванов.
- Мне бы тока усы намочить. Шестой год на каторге!
- Некогда нам бражничать. Боюсь, взрыв с берега могли заметить, и Гасанка-асапис на шлюпке ушёл. Как бы османы погоню за нами не отрядили. Несдобровать нам тогда. Садись, робята, за вёслы!- приказал Тимофей, а про себя подумал: «Хорошо, что неверным их Бог вина не дозволяет! Перепились бы все. Иван Семёнович плох, а мне одному бражников не удержать».


 Сильвио с ужасом рассматривал разгромленную каюту капитана: залитые кровью подушки, чью-то отрубленную руку на ковре. Но не это пугало итальянца — прежде чем уйти, туркам удалось разбить оба корабельных компаса и забрать сундук рейса Мариоли с драгоценными картами.