Успех 2, 3 часть, Окончание

Глава XII


Каким бы разумным ни было предложение мистера Гордона, Баннекер после
интервью не пошёл домой, чтобы обдумать его. Он зашёл в телефонную будку и
позвонил в театр «Эйвон». Занавес уже опустили? Да, только что. Можно ли ему
— Поговорить с мисс Рейли? Дело было улажено.

"Привет, Беттина."

"Привет, Бан."

"Ты уже почти одета?"

"О, через полчаса или около того."

"Выйдем перекусить, если я поднимусь?"

Телефонный аппарат создавал впечатление, что его добросовестно
рассматривают. — «Нет, я так не думаю. Я устала. Сегодня я хочу спать».

 В ходе полицейского расследования и после него между двумя молодыми людьми установились такие отношения, что было заключено соглашение, согласно которому Баннекер имел право звонить юной звезде в любое удобное время и по любому удобному поводу, который она могла
принимайте или отвергайте без всяких оправданий.

"О, хорошо!" дружелюбно ответил Баннекер.

Получатель каким-то оккультным образом изобразил недовольство.
не совсем доволен этим. "Ты не кажешься сильно разочарованным", - сказало оно
.

"Я поражен, но настроен философски. Разве ты не видишь, что я пронзён до глубины души,
но...

— Бан, — прервал его инструмент, — ты беспечен. Ты что, пил?

— Нет. И не ел, если уж на то пошло.

— Что-то случилось?

— В этом беспокойном мире всегда что-то происходит.

— Да, случилось. И ты хочешь рассказать мне об этом.

"Нет. Я просто хочу забыть об этом в твоей компании".

"Это приличный вечер вне дома?"

"В высшей степени респектабельный."

"Тогда ты можешь пойти и проводить меня домой. Я думаю, воздух пойдет мне на пользу".

"Однако это очень легкая диета", - заметил Баннекер.

"О, очень хорошо", ответил телефон в тонах пациента
отставка. "Я буду смотреть, как ты ешь. До свидания."

Сидя за тихим столиком в ресторане, Бетти Рейли откинулась на спинку стула.
она выжидающе посмотрела на своего собеседника.

- А теперь расскажи все своей престарелой незамужней тетушке.

"Разве я сказал, что собираюсь рассказать тебе об этом?"

— Ты сказал, что это не так. Поэтому я хочу знать.

 — Кажется, меня уволили.

 — Уволили? Из «Леджера»? Тебе всё равно?

 — Из-за потери работы? Ни капли. Иначе я бы не собирался увольняться.

— О, так вот в чём дело, да?

— Да. Понимаете, вопрос в том, буду ли я выполнять свою работу по-своему или по-
«Леджер». Я предпочитаю по-своему.

— А «Леджер», полагаю, предпочитает по-своему. Потому что то, что вы называете
_своей_ работой, «Леджер» считает _своей_ работой.

— Другими словами, как сотрудник я принадлежу «Леджер».

 — Ну, разве не так?

 — Это не самая лестная мысль. И если газета хочет, чтобы я фальсифицировал или
«Подавлять или искажать — я должен это делать. В этом и заключается идея?»

 «Если только ты не достаточно взрослый, чтобы этого не делать».

 «Быть достаточно взрослым — значит уйти, не так ли?»

 «Или сделать себя настолько незаменимым, чтобы ты мог поступать по-своему».

 «Ты мудрый ребёнок, Бетти», — сказал он. — Что ты на самом деле думаешь о газетном бизнесе?

 — Это отвратительный бизнес.

 — По крайней мере, честно.

 — Теперь я задел твои чувства. Не так ли?

 — Ничуть. Разбудил моё любопытство, вот и всё. Почему ты считаешь его отвратительным?

— Это так... так подло. Это мелочно.

— Например? — настаивал он.

— Посмотрите, что Гарни сделал со мной — с пьесой, — наивно ответила она. — Просто чтобы
быть умным.

— Фу! Поговорим о женской склонности доказывать обобщение конкретным примером! Гарни — старик, воспитанный в старых традициях.
 Он не столичный журналист.



— Он театральный критик, — возразила она.— Нет. Только один этап.

— В любом случае, успешный этап.

— Он хочет произвести впечатление, — размышлял Баннекер,
вспоминая горький диагноз Эдмондса. — Он делает это, притворяясь умным.
Полагаю, есть и худшие способы.

— Он всегда предпочтёт сказать что-то умное, а не правду.

Баннекер бросил на неё быстрый взгляд. «Это та болезнь, от которой страдает газетный бизнес?»

 «Полагаю, что да. В любом случае, тебе это не на пользу, Бан, если это не позволяет тебе быть самим собой. И писать так, как ты считаешь нужным. Для меня это не новость. Я и раньше знал газетчиков, много их, самых разных».

"Неужели ни один из них не был честным?"

"Многие. Но очень немногие из них независимы. Они не могут быть такими. Даже сами
владельцы, хотя они таковыми считают".

"Я хочу попробовать".

"У тебя есть сто тысяч боссов вместо одного", - сказала она
мудро.

"Вы говорите о публике. Они-ваши боссы тоже не
они?"

"О, я всего лишь женщина. Это не имеет значения. Кроме того, они не. Я веду их за собой
За ухо - большое, красное, висячее ухо. Бедняжки! Они думают, что я люблю
их всех ".

"В то время как то, что ты действительно любишь, - это способность внутри себя угождать
им. Полагаю, ты называешь это искусством ".

"Бан! Что за отвратительный способ выразить это. Ты мстишь себе за то, что
Я сказал о газетах.

- Не совсем. Я провожу убийственную параллель.

Она задумчиво нахмурила свои красивые брови. - Понятно. Но, в худшем случае, я
— Я интерпретирую по-своему. Не так, как кто-то другой.

 — Не так, как твой автор?

 — Конечно, нет, — упрямо ответила она. — Я знаю, как передать мысль лучше, чем он. Это моё дело.

 — Я бы не хотел писать для тебя пьесу, Беттина.

"Попробуй", - бросила она вызов. "Но не пытайся учить меня играть на ней
после того, как она будет написана".

"Я начинаю понимать эффект от того, что на рекламном щите имя звезды напечатано
буквами высотой в два фута, а имя драматурга - шрифтом в один дюйм".

- Газеты вообще не печатают ваши статьи, не так ли? Если только ты кого-нибудь не пристрелишь
- добавила она ехидно.

— Верно. Но я не думаю, что стану знаменитым драматургом.

 — Что же ты будешь делать, если уволишься?

 — Возможно, займусь художественной литературой. Это медленно, но славно, как я понимаю. Когда я буду
голодать на чердаке, ожидая славы с благочестивой и самоуверенной
долей гениальности, ты обещаешь приглашать меня на сытный обед раз в две недели? Подумай, чего бы я с нетерпением ждал!

Она смотрела ему в лицо с откровенным любопытством.
"Бэн, тебя никогда не беспокоят деньги?"

"Не очень, — признался он. — Они как-то приходят и уходят."

"Вам дают эффект провести его с изящной легкостью. У тебя есть
куда?"

"Маленькая капля в доход моего собственного. Я зарабатываю, я полагаю, около
четверти вашей зарплаты.

"Трудно представить, что вы когда-нибудь экономили. Вы даете
эффект плюсов - нет, не процветания; абсолютной легкости. Это
совсем другое дело.

"Гораздо приятнее."

"Знаете, как вас называют в городе?"

"Не знал, что достиг вершины того, как меня называют в городе."

"Вас называют самым хорошо одетым первокурсником в Нью-Йорке."

"О, чёрт!" — горячо воскликнул Баннекер.

— Это слава, однако. Я знаю многих мужчин, которые отдали бы за неё половину оставшихся волос.

 — Мне не нужны волосы, но они могут забрать её.

 — Тогда, знаешь ли, я тоже полезен.

 — Полезен?

 — Да. Для тебя, я имею в виду. Она подперла пальцами кончик своего твердого маленького подбородка
и наклонилась вперед. "Нас так часто видели вместе. От
конечно, это дерзко беззастенчивый, что нужно сказать. Но я никогда не придется
носить маску для тебя. Таким образом Вы удобный человек".

"Тем не менее, вы должны предоставить схему".

"Да? Обычно ты не глупа. Независимо от того, стараешься ты или нет, и я
Думаю, в твоём макияже есть что-то театральное — ты
живописное создание. А я — ну, я дополняю картину, делаю
тебя более заметным. Дело не только в твоей внешности — ты чертовски красив, Бан, — она подмигнула ему, — и не в
безупречном костюме, который ты притворяешься, что презираешь, и не в твоей
славе наёмного убийцы, хотя это очень помогает... Я расскажу тебе кое-что:
две кокетки в «Плазе». «Кто этот замечательный мужчина у
пальмы?» — «Разве вы его не знаете? Это же мистер Баннекер». — «Кто он такой и
чем он занимается? Видел ли я его на сцене?"- "Нет, конечно! Я не
знаю, что он делает; но он бывший скотовод и он задержал банду
река-пиратов на яхте, в полном одиночестве, и убил восемь или десять из них.
Разве он так не выглядит?"

"Я не хожу на послеобеденные чаепития", - угрюмо сказал герой этого веселого
наброска.

"Ты пойдешь! Если не будешь осторожен. Теперь та же сцена через несколько лет
. Тот же флаппер, отвечающий на тот же вопрос: "Кто такой Баннекер? О,
репортер или что-то в этом роде, из одной из газет."И вуаля!"

«Предположим, что через несколько лет вы будете работать со мной в «Плазе» в качестве
сотрудника».

— Я не должен быть… через несколько лет.

Баннекер лучезарно улыбнулся. — Что я должен воспринять как справедливое предупреждение о том, что, если я не поднимусь над своим нынешним низким положением, эта восходящая молодая звезда, мисс Рэли, больше не будет…

— Бан! Какое право ты имеешь считать меня жалким маленьким снобом?

— Никакого. Это я сноб, раз даже подумал об этом.
И всё же то, что вы сказали о «репортёре или чём-то в этом роде»,
задело меня.

«Но через несколько лет вы уже не будете репортёром».

«Смогу ли я по-прежнему приглашать мисс Рейли на ужин — или на
чай?»

— Ты всё ещё злишься. Это несправедливо по отношению к тебе, когда я так откровенен. Я буду ещё откровеннее. Сегодня я чувствую себя именно так. Наверное, это из-за усталости. Расслабление, которое ты называешь торможением. Ты знаешь, что о нас много сплетничают за кулисами?

— Так и есть? Ты не против?

— Нет. Это не имеет значения. Они думают, что я схожу по тебе с ума. — Её ясные,
спокойные глаза не изменили ни выражения, ни направления взгляда.

 — А ты не сходишь, да?

— Нет, не схожу. Это-то и странно.

«Спасибо за лестное предположение. Но ты не мог бы
серьезный интерес к простому репортеру, не могли бы вы? - ехидно спросил он.

На этот раз Бетти рассмеялась. "Я бы не смогла! Я могла бы серьезно заинтересоваться
перекати-полем, иногда. В другое время мне было бы все равно, даже если бы вся раса
мужчин вымерла - и так бывает в большинстве случаев. Я чувствую твое обаяние. И мне нравится
быть с тобой. Ты успокаиваешь меня. В каком-то смысле ты тоже ценный человек, Бан.;
потому что тебя никогда не видели ни с одной женщиной. Предполагается, что тебе на них наплевать
.... Ты никогда не пытался заняться со мной любовью, даже самую малость
Бан. Интересно, почему.

- Это звучит как приглашение, но...

— Но ты же знаешь, что это не так. Это восхитительная часть тебя; ты знаешь такие вещи.

— А ещё я знаю, что лучше не рисковать своим душевным спокойствием.

— Не лги мне, дорогой, — мягко сказала она. — Есть кто-то ещё.

Он не ответил.

— Видишь, ты этого не отрицаешь. — Если бы он отрицал, она бы сказала: «Конечно, ты бы это отрицал!» Таковы методы женской детективной логики.

"Нет, я этого не отрицаю."

"Но ты не хочешь говорить о ней."

"Нет."

"Все так плохо?" - мягко посочувствовала она. "Бедный Бан! Но ты же
молод. Ты это переживешь". Ее задумчивые глаза внезапно расширились. "Или
возможно, вы этого не сделаете, - поправилась она с большей проницательностью. - Вы что,
испытывали меня как болеутоляющее? строго спросила она.

У Баннекера хватило такта покраснеть. Она тут же расхохоталась.

"Я никогда раньше не видела тебя в растерянности. Вы посмотрите, как робко, как
стадия-дверь Джонни, когда его возлюбленная попадает в машину другого.
Бан, ты ведь никогда не зависал у дверей гримерных, не так ли? Думаю, тебе это пошло бы на пользу; усмирил бы свой гордый нрав и всё такое. Почему бы тебе не написать один из своих «Эбанских» набросков о Джоне Х. Дверь-за-кулисами?

 «Я сделаю лучше. Поделись со мной своей мудростью на эту тему и
Я напишу интервью с вами для «Болтуньи».

«Напишите! И сделайте меня очень умной, пожалуйста. Наш пресс-агент уже несколько недель ничего не присылает. У него голодная жена и семеро пьяных детей или что-то в этом роде, и, поскольку он возьмёт всю славу на себя за интервью и даже заявит, что написал его, если вы его не подпишете, возможно, это принесёт ему повышение, и тогда он сможет купить девушке, которая играет маникюршу, букет орхидей. _Он_ был бы коридорным Джонни,
если бы не подвернул ногу и не стал пресс-агентом.

— Хорошо, — сказал Баннекер. — Теперь я буду задавать глупые вопросы, а вы — давать милые ответы.

Было два часа дня, когда мисс Бетти Рейли, увидев суть всех своих остроумных и глубоких наблюдений за странным видом, изложенных в трёх или четырёх нацарапанных заметках на обратной стороне меню, встала и заметила, что, хотя актёрская игра была её любимым занятием, настоящим и серьёзным делом для неё был сон. У своей двери она подняла к нему лицо так же
прямолинейно, как ребенок. - Удачи тебе, дорогой мальчик, - сказала она
мягко. "Если бы я когда-нибудь была гадалкой, я бы сказала, что твоя звезда была
за счастье и успех.

Он наклонился и легонько поцеловал ее в щеку. "Я попробую добиться успеха", - сказал он
. "Но второе не так просто".

"Ты найдешь в них одно и то же", - было ее прощальное пророчество.

Привыкший работать в любое время суток, Баннекер отправился в маленькую, пустую комнату в своей квартире, которую он использовал как кабинет, и сел писать интервью. К тому времени, как он закончил, первые лучи рассвета начали освещать крутой склон улицы. Он перечитал текст и решил, что он хорош для своих целей. Каждая строчка сверкала.
искромётное качество, которое публика любит ассоциировать со
сценой и актёрами. Кроме этого, ничего. Баннекер отправил его по почте
мисс Уэстлейк для перепечатки, принял ванну и лёг спать. В полдень он был в
редакции «Леджера», свежий, бодрый и беспристрастно-любопытный,
желая узнать, как разрешится путаница между газетой и
ним самим.

Ничего не произошло; по крайней мере, ничего примечательного. Мистер Гриноу
Его лицо было таким же бесстрастным и нейтральным, как стол, за которым он сидел, когда
он назвал имя Баннекера и сказал ему:

«Мистер Хорас Ванни хочет облегчить свою душу, поделившись бесценной
информацией. Вы не могли бы зайти к нему в офис в два тридцать?»

 Мистер Ванни взял за правило, когда какое-либо из его предприятий
выглядело сомнительным или неблагоприятным, немедленно появляться в
печати с какой-нибудь совершенно не связанной с этим темой,
предпочтительно с объявлением от имени одной из благотворительных или
общественных организаций, которые он официально возглавлял. Таким образом, он проявил себя как полезный, деятельный и
благородный гражданин, против которого (таков был вывод, к которому
читательница газеты, как ожидается, привлечь) можно утверждать, только злокачественности
все повреждения. В данном случае его подношение на алтарь гласности
тщательно отпечатанное на машинке и мимеографированное, имело ровно столько значения,
чтобы его можно было назвать абзацем вежливости. После того, как оно было роздано
тем, кто звонил, мистер Вэнни задержал Баннекера.

"Вы читали утренние газеты, мистер Баннекер?"

"Да. — Это моё дело, мистер Ванни.

 — Тогда вы можете увидеть по вспышке в Сиппиаке, к каким катастрофическим последствиям приводят анархизм и разжигание недовольства.

«Зависит от точки зрения. Я считаю, что после моего визита на
фабрики для вас я сказал вам, что, если условия не улучшатся, у вас
будет ещё одна, и более серьёзная, забастовка. Так и случилось».

«К счастью, всё под контролем. Зачинщики беспорядков и бандиты
получили необходимый урок».

— Особенно шестилетний хулиган, устроивший беспорядки, которому выстрелили в спину.

Мистер Ванни нахмурился. — Прискорбно. И газеты уделили этому ненужное внимание. Совершенно ненужное. Крайне несправедливо.

— По крайней мере, «Леджер» вряд ли можно обвинить в несправедливости по отношению к интересам мельницы.

"Да. Обращение с Бухгалтерской книгой, хотя и менее вызывающее возражения, чем с некоторыми из
других, было явно неудачным ".

Баннекер ошеломленно уставился на него. "Мистер Вэнни, Бухгалтерская книга преуменьшила значение
каждой неблагоприятной для заводов детали и преувеличила все, что говорило
против забастовщиков. Только его мастерство скрывало предвзятость в
каждом абзаце ".

— Вы не слишком лояльны к своему работодателю, сэр, — сурово заметил собеседник.


"По крайней мере, я защищаю газету от ваших нападок, — возразил
Баннекер.

"Это крайне несправедливо, — продолжил мистер Ванни. — Зачем вообще публиковать такие материалы?
Это лишь усиливает недовольство и разжигает вражду по отношению ко всей
промышленной системе, которая сделала эту страну великой. И я даю больше
материала газетчикам, чем любой другой общественный деятель в Нью-Йорке. Это
вопиющая неблагодарность, вот что это такое. Он задумался над этим
неприятным вопросом.
 «Полагаю, нам следовало дать рекламу», — задумчиво
добавил он.«Тогда они оставят нас в покое, как и крупные магазины».

Баннекер покинул офис Ванни, и в его голове засияла великая истина:
новости, независимо от того, преподносятся они искренне или
лицемерно, всегда и неизбежно будет непопулярным среди тех, кого это
коснётся в первую очередь. Ведь пока мы все жадно читаем о
грехах и ошибках других людей, мы все надеемся, что нас самих
обойдёт стороной. И поскольку новости всегда должны вызывать
враждебность, отношение общества, любая часть которого может
стать следующей невинной (или виновной) жертвой, инстинктивно
враждебно. Ещё один аспект, над которым Баннекер
размышляет, — это изгнание тех, кто занимается повседневной историей.

Чувствуя сильное желание уйти из беспокойной среды
распечатайте, Баннекер был рад воспользоваться приглашением Денсмора
прийти на Ретрит в следующий понедельник и снова попробовать свои силы в поло
. На этот раз он сыграл намного лучше, его киянкой работы в частности
будучи более надежным.

"Ты ездишь как индеец", - сказал Денсмор к нему после игры, скретч,
"а у тебя нет нервов. Но я не понимаю, откуда у тебя такое запястье,
разве что ты тренировался.

 «Я тренировался какое-то время назад».

 «Но если ты только и делал, что носился по полю с конюхами…»

 «Это единственная игра, в которую я когда-либо играл. Но когда я тренировался на ипподроме…»
В пустыне я нашёл старую палку и мяч, принадлежавший хозяину, и я гонялся за этим мячом по песку и камням на большем расстоянии, чем вы бы смогли пройти. Из кактусов тоже получаются отличные стойки для ворот, но на песке трудно поймать мяч.

Денсмор присвистнул. «Это объясняет всё. Мейтленд говорит, что через два года ты попадёшь в клубную команду». «Давайте соберёмся вместе и купим вам пони», —
предложил Денсмор.

Баннекер покачал головой, но с сожалением.

"Пока вы не заработаете достаточно, чтобы купить собственного пони."

«В газетном бизнесе это может занять десять лет. Или никогда».

— Тогда откажись от этого. Пусть старик Мастерс найдёт тебе что-нибудь на
Улице. Тебе это сойдёт с рук, — убеждал Денсмор. — И он сделает
всё для игрока в поло.

 — Нет, спасибо. Я не хочу работать за деньги. Я лучше останусь
репортёром.

 — В любом случае, приходи в клуб. Ты можешь себе это позволить. И, по крайней мере, в свой выходной ты можешь
взять верховую лошадь.

 «Я подумываю о другой работе, где у меня будет больше свободного времени, чем один день в неделю», — признался Баннекер, имея в виду возможную работу в журнале. Он вспомнил о приятной уединённости «Ретрита». Это было
дорого; это повлекло бы за собой частые сборы за такси. Но, как всегда,
Баннекер безрассудно верил в финансовую обеспеченность поставок.
"Да, я зайду", - сказал он. "То есть, если я смогу войти".

"Ты войдешь, с Поултни Мастерсом в качестве спонсора. В противном случае, скажу вам откровенно, я думаю, что ваш бизнес не позволил бы вам прийти, несмотря на ваше поло.

«Денсмор, я хотел кое-что вам предложить».

Денсмор поднял густые брови. «Говори».

«Вы были готовы избить меня, когда я пришёл сюда, чтобы задать вам несколько вопросов».

— Я был. Любой бы был. И ты бы был.

— Возможно. Но предположим, что благодаря работе какого-нибудь другого репортёра в газетах появилась статья о разводе сестры и зятя какого-нибудь парня из вашего окружения.

 — Меня это не касается.

 — Но вы бы её прочитали, не так ли?

 — Вероятно.

— А если бы в вашей газете этого не было, а в другой газете было, вы бы купили другую газету, чтобы узнать об этом.

 — Если бы меня интересовали люди, я бы мог.

 — Тогда что вы за спортсмен, если вам так интересно читать о чужих скандалах, но вы злитесь на любого, кто спрашивает о ваших?

«Это всё из-за невезения того парня. Если бы он...»

— Вы не понимаете, о чём я. Газета — это просто обмен новостями. Если
вы готовы читать о делах других людей, вам не следует возмущаться
деятельностью газеты, которая пытается рассказать о ваших. Я просто выдвигаю
теорию.

 — Чертовски изобретательно, — признал игрок в поло. — Сделать репортёра
своего рода общественным агентом, да? Только, видишь ли, он не такой. У него нет никакого права лезть в мои
личные дела.

"Тогда тебе не следует пользоваться его стараниями, как ты делаешь, когда
читаешь о своих друзьях.

"О, это слишком витиевато для меня. Вот что я тебе скажу: просто потому, что я
Я выпиваю в баре, но не завожу дружбу с барменом. Полагаю, это примерно то же самое. Вы пытаетесь оправдать свою профессию.
 Позвольте мне спросить _вас_: считаете ли вы, что имеете право задавать незнакомцу такие вопросы, как тот, что вы задали мне?

 — Нет, не считаю, — с сожалением ответил Баннекер. «Я чувствую себя человеком, который пытается
остановить здоровяка с игрушечным пистолетом».

«Тогда тебе лучше заняться чем-нибудь другим».

Но какие бы надежды ни возлагал Баннекер на журнальную линию, они
рухнули, когда несколько дней спустя он обратился к Великим Гейнам.
офис и был встречен радостным, хотя и мнимо-загадочной улыбкой.

"Да; я прочел его", - сказал редактор сразу, не дожидаясь
вопрос. "Это умно. Это удивительно остроумно ".

"Я рад, что вам понравилось", - ответил Баннекер, довольный, но не удивленный.

Выражение лица мистера Гейнса стало совершенно невинным. - Нравится? Разве я
сказал, что мне понравилось?

- Нет, вы этого не говорили.

- Нет. По правде говоря, мне это не нравится. Боже мой, нет! Вовсе нет. Откуда
вы взяли эту идею? - резко спросил мистер Гейнс.

— Сюжет?

— Нет-нет. Не сюжет. Сюжет — это ничто. Идея выбора такого
— Обстановку и сюжет в таком ключе.

 — Из журнала «Новая эра».

 — Я начинаю понимать. Вы изучали журнал.

 — Да. С тех пор, как мне впервые пришла в голову мысль попробовать писать для него.

 — Действительно, польщён! — сухо сказал мистер Гейнс. — И вы брали за образец... что?

«Я написал рассказ в том стиле, который нравится журналу».

«Простите. Вы не написали. Вы написали, если вы меня простите, имитацию
этого стиля. В вашем рассказе есть всё, к чему мы стремимся, кроме
реальности».

«Вы считаете, что я намеренно скопировал...»

«Тип, а не история. Нет, вы не плагиатор, мистер Баннекер. Но
вы очень хороший журналист».

 «С вашей стороны это вряд ли можно считать комплиментом».

 «Я и не собирался. Но я не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли. Вы
не журналист по своему стилю и методу; дело не только в этом». Вы
журналист в вашем ... ну, в вашем подходе. "Чего хочет публика
".

Внутри Баннекер был в ярости. Острое восприятие задело. Но он
говорил беспечно. "Разве "Новая эра" не хочет того, чего хочет ее публика?"

"Мой дорогой сэр, словами человека, которому следовало бы быть редактором
Сегодня я сказал бы: «К чёрту публику!» То, что я хотел от вас, — это не ваше представление о том, что кто-то хочет, чтобы вы написали, а ваше выражение того, что вы сами хотите написать. О бродягах. О крушениях поездов.
 О ковбоях, торговцах, хулиганах на набережной, театралах, политиках, школьных учителях или о жизни. Не о розовом чае.

«Я читала в вашем журнале истории о розовом чае».

«Конечно, читала. Написанные людьми, которые могли видеть сквозь розовый цвет
основные цвета, лежащие в его основе. Когда _вы_ идёте на розовый чай, вы сами
розовеете. Вы когда-нибудь ходили на такой чай?»

Все еще не на шутку разозленный, Баннекер, тем не менее, рассмеялся: "Значит, в этой истории
нет смысла?"

"Не для нас, конечно. Мисс Торнборо чуть не расплакалась из-за этого. Она сказала
что вы, несомненно, продадите его "Бонвивану" и будете прокляты
навсегда.

"Поблагодарите ее от моего имени", - серьезно ответил тот. «Если «Бон Виван» захочет его и заплатит за него, я, конечно, продам его им».

«Из вредности?.. Держитесь, молодой сэр! Вы не можете застрелить редактора в его кабинете из-за опрометчивого, но естественного вопроса».

«Верно. И я не хочу... ну, да, я бы хотел».

— Хорошо! Это естественно и искренне.

— Как вы думаете, сколько «Бон Виван» заплатит за эту историю? — спросил
Баннекер.

"Возможно, сто долларов. Дешево для карьеры, не так ли!"

— Не слишком ли самонадеянно предполагать, что к настоящему искусству ведет только один путь и
только одна табличка с указателем?

«Отвратительно. Есть тысяча путей, широких и узких. Все они ведут в гору... Когда-нибудь, мистер Баннекер, когда вы создадите что-то из своего внутреннего мира, простите редактора, желающего вам добра, и покажите нам это. Возможно, это будет чистый шёлк».

Всю дорогу до центра города Баннекер мысленно, но яростно ругался. Это была
его первая неудача. До этого все, что он пытался сделать, было
успешным. Неизбежно, что его внутренняя стойкость, закаленная
трудностями, ослабла из-за того, что мир с готовностью обращался с ним
как с избалованным ребенком. Даже осознавая это, он дулся.

В какой-то степени его подбадривало письмо от редактора этого
живого и не слишком придирчивого издания Tittle-Tattle. Интервью с мисс Рейли
было встречено почти с восторгом. Это было
Именно то, что нужно. Проба уже была отправлена мисс
Рэли, которая была не менее довольна. Не будет ли мистер Баннекер так любезен прочитать и
исправить приложенную пробу и вернуть ее как можно скорее? Мистер Баннекер сделал даже больше. Он лично забрал исправленную пробу. Редактор был очень любезен, пока Баннекер не спросил, сколько будет стоить интервью. Тогда редактор удивился и огорчился. Оказалось, что он не собирался ничего за это платить.

"Вы что, хотите получить копию бесплатно?" — спросил удивлённый и
раздражённый Баннекер.

— Если до этого дойдёт, — возразил остролицый молодой человек за
редакционным столом, — то это ты получишь что-то бесплатно.

 — Я тебя не понимаю.

 — Да ладно! Это горячая рекламная тема для Бетти Рейли, и ты это
знаешь. Да я должен был бы взять с тебя пару сотен за то, что ты вообще
это напечатал.
Но поскольку вы газетчик, а материал такой острый, я готов
сделать исключение. Кроме того, вы друг Рейли, не так ли?
Что ж... "Сказал Нуфф!"

У Баннекера вертелся на кончике языка призыв вернуть копию.
Затем он вспомнил о разочаровании Бетти. Дело было сделано хорошо. Если он и не смог даже намекнуть на настоящую Бетти, которая была очень сложной личностью, то, по крайней мере, он воплотил в себе большую часть лёгкого и беззаботного очарования, которое было её визитной карточкой и чего хотела публика. В любом случае, он был ей обязан.

  «Хорошо», — коротко сказал он.

Он вышел и в трамвае погрузился в невесёлые
размышления. Предположим, он продаст отвергнутый рассказ в «Бон Виван».
 Сто долларов, как он узнал, была стандартной ценой, которую платил этот журнал.
Скромный журнал; это не возместило бы ему потраченное на него время. Он мог бы заработать больше, если бы писал «специальные статьи» для воскресной газеты. И вдобавок ко всему обнаружил, что по-настоящему блестящее интервью принесло ему лишь поздравления и чувство, что он оказал другу услугу!

 Он начал подозревать, что журнальное поле может оказаться бесплодной землёй.




ГЛАВА XIII


Что дальше? Баннекер задал себе этот вопрос с большей серьёзностью, чем когда-либо прежде. Деньги, как он сказал Бетти
Роли никогда особо не беспокоил его. Его зарплата в пятнадцать долларов в неделю была больше, чем он ожидал, и хотя один вечер в неделю, который он посвящал умеренному сибаритству, съедал весь его доход, а его успешные эксперименты в области моды расходовали его личные сбережения, у него не было причин для беспокойства, поскольку вскоре его зарплату повысили до двадцати, а ещё через некоторое время — до двадцати пяти. Теперь это была неудачная неделя, когда он не заработал и ста долларов. Всё прошло довольно гладко,
нежели в первый раз. Несмотря на бережливость, он мог быть нормальным
Расходы на аренду его маленькой, но модной квартирки, на новый клуб, на костюм для поло и на его периодические встречи с театральной тусовкой, которая собиралась в «Эйвоне», привели к тому, что колонка расходов росла с поразительной скоростью. Кроме того, благодаря своим связям на Западе он смог купить двух полудиких пони для поло по бросовой цене. Он практически решил их купить. Их содержание обошлось бы ему в кругленькую сумму. Ему нужно было больше денег.
Как этого добиться? Очевидным ответом была более тяжёлая работа. Труд не страшен
для Баннекера. В душе он был закалённым спортсменом, всегда готовым к тренировкам.
  Будучи мудрым и осторожным, он не писал в свой выходной. Но
за исключением этого периода полного расслабления, он не давал себе передышки. Каждое утро, если он не писал в своём кабинете, после лёгкого рабочего завтрака он отправлялся в ближайшую библиотеку, где жадно читал об экономике, социологии, политике, науке, более серьёзные журналы, а также новости и комментарии за день. Он обладал настойчивым и здравым любопытством и хотел знать, что происходит в мире.
Мир, нуждающийся в нём, давил на него, как здоровый аппетит, стимулируя его закалённый ум. Удовлетворение этой потребности не приносило немедленной отдачи; он почти не получал фактического материала, который можно было бы превратить в деньги, за исключением тех случаев, когда он натыкался на предложения для использования в редакции; и, учитывая его предыдущий опыт работы в «Леджере» (который он считал непрофессиональным), он отказался от этого способа. Несмотря на
это, он написал или набросал множество редакционных статей, которые
поразил, и кое-что из этого пошло бы на пользу, Внутреннему кабинету, где
председательствующий гений, злобный и учёный, окунал перо
попеременно в светящийся эфир и неразбавленный яд. Когда-нибудь,
был уверен Баннекер, он сам будет писать статьи для журнала.

 Его мнение о редакционных статьях в целом было нелестным. Ему казалось, что он скован формализмом и невероятно слеп к огромному и живому интересу к новостям, которыми он был окружён, как если бы человек, оказавшись на лугу, полном глубоких и чистых родников, решил бы напиться
из мелкого, вялого и мутного ручейка. Законодательство, налоги,
транспортные проблемы, величие нашего города, наш национальный долг
(каким бы он ни был в то время — и в зависимости от мнения), вопрос о выпивке,
 расовая проблема, труд и капитал — вот повторяющиеся темы, которые часто
обсуждались информативно, иногда остроумно, редко беспристрастно. Но в лучшем случае это был лишь скрипучий механизм искусственной структуры общества, и он менялся лишь от случая к случаю, когда кто-то
высказывался в литературе или искусстве или проповедовал с убеждённостью
нравоучения на неизменный текст о том, что плата за грех — смерть. Почему бы не добавить немного гуманизма время от времени, подумал Баннекер, прослеживая неизбежные параллели в статье за статьей; луч света, проникающий в жизненную ткань?

 В качестве эксперимента он наблюдал за потоком читателей, проходящих через газетный зал Публичной библиотеки, чтобы выяснить, что они читают. Ни один из тридцати не обращал внимания на редакционные статьи. Отправившись
вдаль, он несколько раз заходил в церковь. Его подозрения
подтвердились: с кафедры он услышал, как священник, обращаясь к скудным
собрания, те же тщательно сформулированные, строго корректные комментарии,
однако теперь мы имеем дело с механизмом другого мира. Начальник
точки отличием было то, что передовицы газет были, на
все, более удачно сформулировать более компактно и продумано.
По сути, однако, оба шли параллельно.

Баннекер задавался вопросом, суждено ли редакционной трибуне
донести своё якобы авторитетное послание до аудитории, которая
грозила сократиться до ничтожных размеров. Кто читал эти тщательно
составленные колонки в The Ledger? Толстяки, греющие бока в клубах;
спешащие бизнесмены, ценящие ежедневную уверенность в том, что
стабильность — это изначальное и окончательное благо, недовольство —
первородный грех, существующая система совершенна и свята, а любые
перемены — уловка сил разрушения, — как будто человеческая раса
эволюционировала благодаря способности стоять на месте! Для человека на
улице в них не было никакого послания. Нет, и для женщины в доме. Баннекер подумал о молодом Смите, владельце яхты,
и о грядущих миллионах, которые должны были упасть ему в руки. Он хотел бы получить эту газету — любую газету, хоть какую-нибудь.
год. Он заставил бы человека с улицы сесть и прочитать его передовицы.
Да, и женщину в доме престарелых. Почему бы не мальчика и девочку в школе,
также? Любой писатель, по-настоящему владеющий своим пером, должен уметь сделать
даже задачу по алгебре интересной для редакции!

И если бы он мог сделать ее интересной, он мог бы заставить ее платить.... Но какую пользу ему могла принести вся эта тяжёлая работа, это добросовестное техническое обучение, которому он посвящал себя? Да, это улучшало его стиль. Но для отчётов в «Леджер» он писал довольно хорошо
достаточно. Улучшение здесь может быть удовлетворительным с художественной точки зрения; финансово
оно было бы бесплодным. Его счета за помещение уже были самыми большими,
неизменно среди сотрудников, главным образом благодаря его неутомимому трудолюбию в работе.
теперь он посвящает каждый свободный рабочий час написанию своих эскизов "Eban"
платили по шестнадцати долларов за колонку и воскресные "специальные выпуски". Он мог бы немного подтолкнуть
это, но не сильно.

От журнальной сферы ожидания были скудными в непосредственном смысле.
 Правда, "Бонвиван" принял рассказ, который "Эра"
отвергла; но за него заплатили всего семьдесят пять долларов. Баннекер этого не сделал.
он не хотел идти дальше по этому пути. Помимо неудовлетворительного результата,
его брезгливость восставала против того, чтобы его ассоциировали с продукцией
третьесортного и броского издания. Какими бы ни были недостатки «Леджера»,
он, по крайней мере, был первым в своей области. Но было ли у него там будущее,
кроме как в качестве репортёра, которому хорошо платят? Несмотря на критическую ситуацию, в которую его поставила история о беспорядках в Сиппиаке, он знал, что находится в безопасности, пока сам этого хочет.

 «Ты слишком ценен, чтобы тебя терять», — сказал Томми Берт, покачивая пухлыми ножками.
за столом Баннекера, закончив одну из своих весёлых историй о ссоре между винным агентом и театральным менеджером из-за забронированного на двоих столика в модном ресторане. «В противном случае — пфу! Но в будущем они будут очень осторожны с тем, какие задания они будут передавать в ваши безрассудные руки. Вы не должны швырять в голову редактора дорогие и хрупкие условности. Они разбиваются».

«И фрагменты возвращаются и режут. Я знаю. Но к чему всё это ведёт, Томми?»

 «Зависит от того, куда ты идёшь».

 «Наверх, естественно».

"От кого-то еще, что бы звучало неприкрытое, запрет," вернулся Томми
восхищенно. "Как-то вам это сходит с рук. Вы же искренне, как вы
акт?"

"Насколько позволяют мои намерения. Конечно, я могу споткнуться и переломиться
сам надвое".

"Нет. Ты всегда будешь падать налегке. В тебе есть жизнерадостность.... Но что, если ты дойдёшь до конца пути и не найдёшь, куда
идти дальше?"

"Образец мудрости, ты описал ситуацию. Теперь найди
ответ."

"Больше денег?" — спросил Томми.

"Больше денег. Больше возможностей."

"Тогда тебе нужно стремиться к руководящей должности. Начни с
копировального аппарата."

— Сорок в неделю?

— Не так давно двадцать пять казались тебе большой суммой, Бан.

— Пару веков назад, — уверенно заявил Баннекер. — Сорок в неделю
сейчас не позволили бы мне выжить.

— Ты мог бы писать много специальных выпусков. Или подрабатывать.

— Возможно. Но к чему может привести должность?

"Городской редактор. Ночный городской редактор. Ночный редактор. Главный редактор с окладом в пятнадцать тысяч."

"Через десять лет. Если хватит терпения. У меня его нет. Кроме того, какие у меня
шансы?'

"Никаких, учитывая нынешних обитателей Внутреннего кабинета. Ты еретик. Ты
— Ты не в себе. У тебя опасные идеи — акцент на слове «опасные». Сомневаюсь, что
они доверили бы тебе даже синий карандаш. Ты можешь вколоть что-нибудь радикальное
тридцатилетнему.

 — Томми, — сказал Баннекер, — я всё ещё новичок в этой игре. Что
происходит со звёздными репортёрами?

 — Пьют, — резко ответил Томми.

— Чушь! — возразил Баннекер. — Это вздор. В этом офисе нет трёх запойных пьяниц.

 — Многие из лучших уходят в этом направлении, — настаивал Бёрт. — Полагаю, это из-за поздних часов и нерегулярного графика. Некоторые переходят в другие сферы. Этот офис воспитал множество драматургов, писателей и
рекламщиков.

«Но кто-то должен остаться».

«Они выбывают раньше. Игра слишком сложная. Они становятся халтурщиками. Или
постоянными офисными работниками. Вы знаете Филандера Эйкли?»

«Кто это?»

«Спросите меня, кем он был, и я вам скажу». Он был блестящим молодым человеком,
сверкающим фейерверком, Баннекером десятилетней давности. Зайдите в кабинет и познакомьтесь с ним.

В одной из внутренних комнат Баннекера представили хрупкому,
высохшему на вид мужчине, который вяло разрезал ножницами газету за газетой,
которые он брал из стопки и бросал на пол после операции. Обрезки он складывал в конверты. На полу лежала шахматная доска.
стол рядом с ним.

"Вы играете в шашки, мистер Баннекер?" спросил он рокочущим басом.

"Очень мало и очень плохо".

Собеседник вздохнул. "Это чистая логика в форме соревнования. Гораздо больше, чем в шахматах.
Это просто постоянное усилие концентрации. Вы
интересуетесь эмблемологией?"

«Боюсь, я почти ничего об этом не знаю», — признался Баннекер.

 Эйкли снова вздохнул, бросил на Баннекера взгляд, в котором читалось полное отсутствие интереса, и вонзил ножницы в редакционную статью «Спрингфилдского республиканца».

 Томми Берт увёл удивлённого Баннекера."Иссякший, измотанный, которому платили жалкие тридцать пять долларов в неделю в качестве
кормильца в редакционной комнате", - объявил он. "И он был
звездным человеком своего времени".

"Тогда это довольно отвратительное обращение с ним", - сказал Баннекер.
возмущенно.

"Ни капельки. Он не стоит того, что получает. В большинстве офисов его бы вышвырнули на улицу.

«В чём была его проблема?»

«Ни в чём конкретном. Просто измотал свою машину. Всё шло на выход,
ничего не поступало. Он накропал столько первоклассных статей, что
обычному репортёру хватило бы на всю жизнь, но он писал слишком быстро.
Ничего не осталось. Трагедия в том, что он вполне счастлив.

"Тогда это вовсе не трагедия."

"Зависит от того, придерживаетесь ли вы христианской или буддийской точки
зрения. Он нашёл свою нирвану в шахматных задачах и коллекционировании
литературы о знаках отличия. Писать? Не думаю, что он захотел бы, если бы мог. «Если бы не милость Божья, то либо ты, либо я. Я думаю, что
_facilis descensus_ в сточную канаву почти предпочтительнее».

«Значит, ты показал его мне в качестве ужасного предостережения, Томми?»
— размышлял Баннекер вслух.

«Выйди из этого, Бан, выйди из этого».

— Почему бы тебе не выбраться оттуда самому?

«Инерция. Или трусость. И потом, я ещё не достиг переломного момента. Когда я его достигну, возможно, будет уже слишком поздно».

 «Как ты считаешь, что такое переломный момент?»

 «Пока ты чувствуешь азарт игры, — объяснил этот тридцатилетний ветеран, — с тобой всё в порядке». Это будет поддерживать в вас дух
приключений, перемен, пребывания в гуще событий. Но, как мне говорят,
под всем этим скрывается однообразие: однообразие от того, что вы
видите всё мельком, никогда не завершая работу, находясь внутри важных
событий, но не участвуя в них. Это проникает в ваши вены, как тромб
— Яд. Тогда тебе конец. Брось это, Бан, пока не стало слишком поздно.

 — Нет. Я не собираюсь выходить из игры. Это моя игра. Я собираюсь её выиграть.

 — Может быть. У тебя есть мозги. Но я думаю, что ты слишком упрямый. «Иди к чёрту, если тебе не нравится, как я это делаю», — может быть, это и подходит для работы за сто долларов в неделю, но это не поможет тебе получить должность главного редактора с окладом от пятнадцати до двадцати тысяч. Даже если бы это помогло, ты бы отказался от такого подхода, как только устроился на работу, из страха, что это может стоить тебе места и быть слишком дорогой роскошью.

- Хорошо, мистер Уолпол, - засмеялся Баннекер. - Когда я узнаю, какова моя цена
, я дам вам знать. А пока я подумаю над вашим советом из лучших побуждений.

Если бы обычный путь продвижения по службе в Бухгалтерии был для него закрыт
из-за его нездорового и бунтарского отношения к социальным и трудовым вопросам
, в других офисах могли бы быть лучшие возможности,
размышлял Баннекер.

Прежде чем предпринимать какие-либо шаги, он решил обсудить общую ситуацию
с этим опытным активистом Расселом Эдмондсом. Он и его
маленькая трубка, которую он нашёл у Кэти после того, как большинство посетителей ушли.
Ветеран кивнул, когда Баннекер сказал ему, что они, по-видимому, зашли в тупик.

"Пора бы тебе сдаться," решительно сказал Эдмондс.

"Ты передумал?"

Старейшина кивнул, окутанный двумя спиралями дыма, из-за чего он
походил на важного бога, вещающего через благовония.
«Это была чертовски плохая статья, которую ты написал об убийствах в Сиппаке».

«Я её не писал».

«Не писал, а? Ты же был там».

«Моя статья попала в мусорную корзину».

«Что они там напечатали? Объединённую ассоциацию проводов?»

«Нет. Переписали на компьютере в офисе»."

— Это не было нечестно. «Леджер» слишком умен для этого. Это было нечестно.
 Нельзя быть одновременно нейтральным и справедливым в отношении хладнокровного убийства.

— В «Курьер» вы не были нейтральны.

Эдмондс усмехнулся. — Я скорее преувеличил это в газете. Но это было
легко. Просто нужно выстроить факты в логической последовательности.

«Хорас Ванни говорит, что вы анархист».

«Это взаимно. Я думаю, что он анархист. К чёрту все законы и права, которые
мешают _мне_ и моим интересам. Это платформа Ванни».

«Он считает, что должен был дать объявление».

«Мудрый парень! Так ему и надо».

«Чтобы обеспечить себе иммунитет?»

Потребовалось шесть долгих, тяжёлых затяжек, чтобы Эдмондс высказал своё мнение:
«Он бы получил его. Частично. Не за всё, за что заплатил».

«Не из «Леджера», — ревниво сказал Баннекер. «В этом отношении мы независимы».

Эдмондс рассмеялся. «Вам не нужно подкупать собственного клерка». «Леджер»
верит в своего рода анархизм Ванни, как в религию».

«Мог ли он подкупить «Курьер»?»

«Ничего настолько грубого. Но вполне возможно, что если бы «Сиппиак»
«Миллс» был крупным рекламодателем, газета не отправила бы меня на
беспорядки. Возможно, кто-то более сочувствующий».

— Разве они не купились на твою историю?

— Кто? Работники мельницы? Вопили!

— Но это им ничего не дало?

— Не дало! Вы же знаете, как трудно добиться от старого Эндерби чего-то для публикации. Ну, мне пришла в голову блестящая идея, что он мог бы рассказать об этом. Знаете, о работе правоохранительных органов. И он рассказал.
Подарила мне "Хаммер" интервью. Выпустила кишки из мельницы-владельцы
за нарушение всяких законов, и выложить его в том, что мельница-охранники
сами беззаконной организации. В Эндерби нет ничего робкого.
Ну, мы бы начали спор, который бы продолжался до сих пор ".

"Ну, а почему ты этого не сделал?"

— Интервью было отменено, — ответил Эдмондс, печально ухмыляясь. — В интересах газеты. Вот что им принесло вмешательство Ванни.

 — Пап, что ты думаешь о Уиллисе Эндерби?

 — О, он отстаёт от своего времени всего на пару десятилетий.

 — Реакционер?

"Разве я не говорил, что он тащится вперед? Реакционер непоколебим, за исключением случаев, когда
движется в неправильном направлении. Эндерби консерватор ".

"Как социалист, ты против любого, кто не так радикален, как ты".

"Я не против Уиллиса Эндерби. Я за него", - проворчал ветеран.

— Почему, если он консерватор?

«О, что касается этого, я могу предъявить ему длинный список обвинений. Он твёрдо верит в капиталистическую систему. Он порабощён старыми экономическими теориями, спросом и предложением и всей этой чепухой, оставшейся от Древнего Рима. Он считает, что золото — единственный надёжный материал для столпов общества. Аристократическая идея у него в крови. Эдмондс, проявив виртуозность, выпустил тонкую прямую струю дыма, которая, словно аллегорический и язвительный столб, поднялась почти до потолка. «Но он верит в честную игру. Свободу слова. Открытое поле.
строгость игры. Он спортсмен в жизни и в делах. Вот почему он опасен.

"Опасен? Для кого?"

"Для установленного порядка. Для нынешней системы. Сынок, всё, чего мы,
социалисты, просим, — это честной игры. Дайте нам равные шансы для труда, для
пролетариата; равные возможности в суде, открытое обсуждение в
газетах, право организовываться так же, как организуется капитал, и мы победим.
Если мы не сможем победить, мы заслуживаем поражения.  Я говорю, что такие люди, как Уиллис Эндерби,
являются нашими самыми сильными сторонниками.

 «Вероятно, он думает, что его сторона победит по строгим правилам игры».

«Конечно. Но если бы он этого не сделал, он всё равно был бы за честную игру, до последнего дюйма».

 «Это очень хорошо». — Что ты хочешь сказать об этом человеке, папа?

 — Это очень хороший человек, — сказал Эдмондс.

 — Чего хочет Эндерби? Чего он добивается?

 — Для себя? Ничего. Это что-то вроде того, чтобы быть известным как самый способный и честный адвокат в Нью-Йорке. Или, можно сказать, что он самый честный и способный адвокат в Нью-Йорке. Лично я думаю, что вы были бы недалеки от истины.
если бы сказали "самый способный и честный". Нет, он не хочет
ничего более того, что у него есть: его позиция, его деньги, его
репутация. Зачем ему это? Но это будет навязанное ему одним из
в эти дни".

- С политическойточки зрения?

«Да. Всё, что есть лидерского в реформистском элементе, сосредоточено в нём. Это лишь вопрос времени, когда ему придётся нести знамя».

«Я бы хотел встать рядом с ним, когда придёт время».

«В «Леджере»? — хмыкнул Эдмондс.

"Но я не буду в «Леджере», когда придёт время». — Нет, если я смогу найти другое место.

 — Мест полно, — уверенно заявил Эдмондс.

 — Да, но дадут ли они мне шанс, который я хочу?

 — Нет, если ты не создашь его сам. Но давай поспрашиваем. Тебе нужна утренняя газета.

 — Да. Вечерняя не приносит достаточно денег.

— Что ж, полагаю, вы в первую очередь подумали о «Сфере».

 — Естественно. Мне нравится их редакционная политика. От их новостной политики у меня
кружится голова.

 — Я не очень-то люблю редакционные статьи. Они всегда за реформы и никогда
за прогресс.

 — Ах, но это же эпиграмма.

«Тем не менее, это правда. «Сфера» всегда на цыпочках подкрадывается к краю какой-нибудь решительной политики, а затем в панике убегает. А что насчёт «Обозревателя»? Они ищут новую кровь».

«Обозреватель! О боже! Проповедует вечные банальности и считает их вечными истинами».

«Сам себе эпиграмма», — ухмыльнулся Эдмондс. "Ну, а Монитор?"

"Монитор с тремя картами, и к тому же крапленые карты".

"Да, вам придется посмотреть игру. Тогда изображение?"

"Ничего, кроме декоративного призрака. Призрак когда-то прекрасно содержавшейся
леди. Я не стремлюсь писать ежедневные эпитафии ".

"А Посланницу, я полагаю, вы бы даже не назвали содержанкой. Слишком
обычная. Вавилонские штучки. Но "Экспресс" достаточно респектабелен для
любого.

"И осознает это в каждом выпуске. Одна долгая и благочестивая ругань после
собственной высокопарной, раздражающей формулы.

"Тогда я дам тебе девиз для твоей бухгалтерской книги". Эдмондс выпалил это
восхитительно, украшено голубоватыми и нежными завитушками. "'_Meliora video
proboque, deleriora sequor_.'"

- Нет, я этого не потерплю. Последняя часть подойдет; мы действительно следуем худшему
пути; но если мы видим лучшее, мы его не одобряем. Мы даже не
признаем это лучшим. Мы искренне убеждены в том, что защищаем дьявола.

 «Я не знаю, искренне ли мы в чём-то убеждены в «Курьере»,
кроме того, что желательно поддерживать дружеские отношения со всеми. Но мы такие, какие есть, и мы бы ухватились за вас».

 «Нет, спасибо, пап. Вы и сами достаточно утка в мутной воде».
очередь за такой старой курицей, как "Курьер".

"Тогда остается только Патриот, друг народа".

"Обезжиренная мразь", - таково было быстрое определение Баннекера. "И ничего в
под суп".

Эрнст, официант, перебежал через этаж ниже, и скрылся обратно
л-угол с нескольких метров.

— Кто-то там обедает, — заметил Эдмондс, — пока мы снимаем отпечатки со всех бумаг в поле.

 — Да будут прокляты все редакторы и владельцы! — сказал Баннекер. — Простите, что не говорю громче. Я чувствую себя безрассудным.

- Неподходящее настроение для человека, ищущего работу. Кстати, чего именно ты добиваешься
? Нацеливаешься на редакционную страницу, не так ли?

Баннекер склонился над столом, его лицо было серьезным до такой степени, что казалось
мрачным. "Пап, - сказал он, - ты же знаешь, я умею писать".

"Ты можешь писать, как дьявол", - предложил Эдмондс на двойной подставке из
vapor.

"Да, и я могу делать больше, чем это. Я могу думать".

"Для себя или для других?" предложил ветеран.

"Я беру тебя. Я могу думать сам и приносить пользу другим, если
У меня будет такая возможность. — Что ты, пап, эта редакционная игра — детская забава!

 — Ты пробовал?

«Экспериментально. Возможности безграничны. Я мог бы заставить людей читать передовицы так же охотно, как они читают о скандалах или бейсболе».

«Как?»

«Сделав их такими же простыми и интересными, как скандалы или бейсбол».

«О! Так просто, — презрительно заметил Эдмондс. — Высокое искусство, сынок!
 Никто ещё не нашёл способ». — Возможно, если…

Он остановился, вынул трубку изо рта и поднял глаза в сторону угла, где появилась фигура.

"Не возражаете, джентльмены, если я выпью кофе с вами?" — вежливо спросил
новоприбывший.

Баннекер вопросительно посмотрел на Эдмондса, и тот кивнул.
«Подходите и садитесь, мистер Марринил», — пригласил Баннекер, отодвинув свой стул, чтобы освободить место между собой и своим спутником.




Глава XIV


Тертиус С. Марринил был сорокалетним мужчиной, на которого годы не наложили своего отпечатка. Крупное состояние, основанное его способным, но неграмотным отцом на лесных угодьях в районе Великих озёр и распространившееся на различные прибыльные предприятия в сфере добычи полезных ископаемых, нефти, животноводства и мукомольного производства, обеспечивало ему постоянно растущий доход, который, хотя он и не был любителем
тратясь, он никогда не мог наверстать упущенное. Как и многие другие дельцы его
времени и возможностей, старый Стив Марринил женился на хитрой маленькой
продавщице, которая прошла с ним через трудности медленными,
терпеливыми шагами, описанными во многих наших самых успешных
биографиях. Как это часто бывает, хотя об этом и не пишут в
биографиях, она, сыгравшая полезную роль в невзгодах, не смогла
противостоять богатству.
Она разжирела физически и морально и стала сочной и ничего не подозревающей жертвой орды паразитов и льстецов, которые кишели вокруг неё
Она с жадностью набросилась на неё, как только грубая и презрительная защита её мужа была устранена рукой медицинского гения, который объявил себя изобретателем нового и безошибочного средства от рака и которого миссис Марринил, инстинктивно склоняясь к шарлатанству, навязала своему супругу. Оценив свою будущую вдову проницательным взглядом, умирающий оставил завещание, по которому большая часть его состояния переходила к сыну, а несколько приносящих большой доход объектов недвижимости — к миссис Марринил. Терциус Марринил был предан своей матери.
Ревнивая, жалостливая и покровительственная привязанность. Это общепринятое
мнение о том, что является безошибочным признаком хорошего человека. Терций Маррин не был хорошим
человеком.

 И не было никаких особых причин, по которым он должен был им быть. Мальчики, у которых отец — пират, а мать — слабоумная нянька, редко вырастают в приличных людей. Юный Марринил преуспел гораздо лучше, чем можно было
ожидать, благодаря присутствию в его колыбели крепкой маленькой доброй феи по
имени Самосохранение, которой никогда не воздают должного, в отличие от
более живописных, но менее важных фей-дарительниц.
Он вырос с инстинктивным чувством, когда нужно остановиться. Иногда он
останавливался не вовремя. Он слишком рано бросил несколько учебных заведений,
потому что ему не нравился жёсткий распорядок дня в них.
 . Когда, с небольшим опозданием, ему удалось поступить в небольшой, старый и модный восточный колледж, он смог или, возможно, захотел проучиться там только половину второго курса. Два года путешествий по миру с
хорошо зарекомендовавшим себя наставником, казалось, предлагали эффективный и не слишком строгий метод завершения процесса формирования личности.
Марринель извлёк много пользы из этой поездки, хотя результат, возможно, следует отнести к категории «опыт», а не «эрудиция». Наставник тоже приобрёл опыт, но это мало ему помогло, так как он умер в течение года после завершения поездки, пожертвовав своим здоровьем в слишком усердных попытках не отставать от своего ученика. Здоровье юного Марринеля не пострадало. Он был крепким парнем. Кроме того, у него была добрая и заботливая фея,
которая всегда была готова в нужный момент подать сигнал тревоги.

Появившись на свет после смерти старшего Марринала, Терциус
заинтересовался некоторыми предприятиями, оставшимися после его отца.
 Несмотря на то, что они были тщательно продуманы и окружены мерами безопасности,
наследнику удалось проникнуть в некоторые из них и усовершенствовать их.  В результате он заработал ещё больше денег. После того как он поиграл в азартные игры, какое-то время был
распутником, попробовал себя в яхтинге, скачках, охоте на крупную дичь
и даже в политике, он последовательно устал от первых трёх занятий
и потерпел неудачу в последнем, но сохранил неудовлетворённую жажду.
Чтобы отпраздновать своё сорокалетие, он купил дом на восточной стороне Центрального парка и вёл довольно неопределённую жизнь, не имея особых целей, занятий или интересов. Каким бы большим ни было его состояние, оно было слишком распылено, а он был слишком равнодушен к нему, чтобы выделяться в денежной игре, из которой состоит Нью-Йорк. Его репутация в городе беспечных
расчётов была неопределённой, но слегка подпорченной; достаточно хорошей для
случайных знакомств, которые до сих пор составляли его жизнь, но не более того.
трудности, если бы он захотел утвердиться более прочно.

 Лучшие клубы были для него закрыты; он достиг своей возможной вершины на этом пути, став членом недавно созданного элитного клуба «Олигархи», который был роскошным, но слишком ярким, как новый восточный ковёр. Что касается других социальных достижений, то его послужной список был препятствием. Не то чтобы это было хуже, чем у многих постоянных членов внутреннего круга, но испытание для
чужака, стремящегося попасть внутрь, естественно, более суровое. Делаван Эйр,
Например, у среднего грешника, при наличии у него возможностей и
положения, репутация, безусловно, была не лучше, а в последнее время и гораздо
сомнительнее, чем у Марринала. Но Эйр «принадлежал» к нему по праву.

Кстати, в качестве достаточного указания на статус Марриниэла можно отметить, что, хотя он хорошо знал Эйра, было крайне маловероятно, что он когда-либо познакомится с миссис Эйр, а если бы и познакомился, то вряд ли смог бы улучшить это знакомство. Сам Марриниэл хорошо это понимал. Но не следует делать вывод, что он обижался на это. Он был слишком благородным человеком.
Философ, конечно, не мог этого не заметить. Это позабавило его, как новая игра, в которую можно было сыграть,
безусловно, более сложная и, следовательно, более интересная, чем любая из тех, которые до сих пор требовали от него несколько вялых усилий. Он
также оценил, хотя и с циничным недоверием к логике ситуации, что должен улучшить свою репутацию. Он был на задании, когда услышал, как Баннекер и Эдмондс обсуждают
журналистскую ситуацию в ресторане Кэти, и уже решил, что делать.

 Сидя между двумя газетчиками, Марринил перебил их:
и в Баннекере, и в Эдмондсе. Он производил впечатление человека с расслабленными суставами и довольно ленивого, а также спокойного и уверенного в себе. Он сразу же заговорил, непринуждённо и плавно, как человек, который всё повидал, многое измерил и любит блистать. Оба его собеседника, один старше, другой младше, почувствовали его обаяние. Оба были довольны
тем, что слушали, ожидая, когда он объяснит причину своего вторжения, которое он постарался сделать не только безобидным, но и, казалось бы, случайным.
дружеские отношения. Подсказка не была предоставлена, но вскоре какой-то проницательный собеседник
мнение новичка о местной политической ситуации заставило их обоих
обсудить. Совершенно незаметно Марринел отошел от разговора
потягивая кофе и слушая с видом
непринужденной любезности.

"Если бы у нас здесь была газета, которая не была бы связана жестко и намертво,
политически!" - воскликнул Эдмондс через некоторое время.

Марринил понюхал особенно ароматную сигару. «Но газета должна быть с чем-то связана, не так ли?» — спросил он. «Иначе она будет плыть по течению».

 «Почему бы не связать её с читателями?» — предложил Баннекер.

«Это идея. Но сможете ли вы привязать её к публике? Разве публика сама не плывёт по течению, как водоросли?»

 «Её уносит политическими ветрами». Эдмондс согласился с этой метафорой.
"Что ж, газета должна быть этим ветром».

 «Я так понимаю, вы, джентльмены, невысокого мнения о современной журналистике».

«Ты подслушал наш разговор», — прямо сказал Баннекер.

 Марринил согласился.  «Это не было чем-то личным.  У Кэти это что-то вроде бесплатной
площадки для дискуссий.  Вот почему я прихожу.  Мне нравится слушать.  Кроме того, в одном или двух моментах это меня
задело».

 Двое других повернулись к нему в ожидании.  Он кивнул и взял на себя
Он напустил на себя вид человека, который говорит то, что думает. «Я рассчитываю с этого момента принимать более активное участие в журналистике».

 Эдмондс подхватил многозначительную фразу. «Более активное? У вас есть доля в газете?»

 «Практически я владею «Патриотом». Что вы об этом думаете, джентльмены?»

 «Кто читает «Патриот»?» — спросил Баннекер. Он не был готов к
быстрой и удивленной вспышке в прекрасных глазах Марринел, как будто было сделано какое-то
глубоко аналитическое или разоблачающее предложение.

"Сорок тысяч мужчин, женщин и детей. Конечно, недостаточно наполовину.

"Не десятая достаточно, я бы сказал, Если бы я владел газетой. Они не являются
правильные читатели".

"Тогда как бы вы их определили?" - спросила Марринел все тем же ровным
голосом.

"Мелкие клерки. Участники ипподрома. Люди, живущие в том классе
доходных домов, которые называют себя квартирами. Более интеллигентные слуги.
Совершенно неважные люди ".

— Значит, это совершенно неважная газета?

— Газета может быть важной только потому, что она заставляет людей верить и
думать. Какая разница, что думают читатели «Патриота»?»

— Если бы их было достаточно, — предположила Марринел.

— Нет. Кроме того, ты никогда не насытишься ими, учитывая, как ты сейчас ведёшь
газету.

— Пожалуйста, не говори «ты», — взмолилась Марринил. — Я не вмешивалась. Наблюдала.

— И теперь ты собираешься вмешаться? — спросил Эдмондс. — Лично?

— Как только я найду свою формулу — и людей, которые помогут мне её разработать, —
добавил он после паузы, которая была настолько выразительной, что оба слушателя
одновременно догадались, почему он сидит за их столом.

— Я и раньше видел, как газеты печатают формулы, — пробормотал Эдмондс.

— На скалах?

"Неизменно".

— Это потому, что формулы были любительскими, не так ли?

Ветеран с двадцатипятилетним стажем слегка улыбнулся, глядя на
авантюриста, зашедшего в опасные воды. — Ну и что? — выпалил он.

 Лицо Марринала было совершенно серьёзным, когда он уловил
очевидный намёк. — Где проходит граница между профессионалами и
любителями в газетном бизнесе? Вы, джентльмены, простите меня, если я
немного углублюсь в личные подробности. Полагаю, я всегда
мечтала о газете. Когда мне было двадцать с небольшим, я попробовала себя в этом.
 Устроилась репортёром в Сент-Луис. Это была просто юношеская выходка. И
конечно, это не могло продолжаться долго. Я был недисциплинированным ребенком. Они
уволили меня; и это тоже было правильно. Но я кое-чему научился. И, по крайней мере, это
научило меня кое-чему: читать газеты. Он слегка рассмеялся.
"Возможно, это самое основательное образование, которое я когда-либо получал в
чем-либо ".

«Это своего рода искусство — читать газеты», — заметил Баннекер.

 «Вы, я полагаю, пробовали. Я тоже, довольно усердно в прошлом году. Я каждый день читал все газеты в Нью-Йорке от корки до корки».

 «Это работа для умного человека», — прокомментировал Эдмондс, глядя на него с новым уважением.

«Это навело меня на мысль. Но если это затуманило мои глаза, то просветило мой разум. Объединённые газеты Нью-Йорка не охватывают всё поле деятельности. Они даже не начинают его охватывать... Вы что-то сказали, мистер
Баннекер?»

«Я? Я не хотел», — поспешно ответил Баннекер. — «Меня это очень
заинтересовало».

«Я рад это слышать», — серьёзно ответил Марринил. «После того, как я
составил представление о том, что газеты публикуют, а что нет,
я изучил списки подписчиков и газетные киоски и сделал ещё одно
открытие. Существует большая потенциальная читательская аудитория, которая ещё не
«Любая газета. Она ждёт подходящую газету».

«Обвинение в дилетантстве снимается, приносим извинения», —
объявил Рассел Эдмондс.

"Принято. Хотя, на мой взгляд, есть ещё дилетантские области. Я купил The
Patriot."

"Это одна из таких областей?"

«Пока что это не представляет собой ничего, кроме того, что представляло всегда, —
политику выживания и финансовый дефицит. Но что в этом плохого,
с вашей точки зрения?»

 «Дешёвка и мерзость», — лаконично раскритиковал ветеран.

"Не больше, чем «Сфера»? «Сфера» успешна."

«Потому что она честно освещает основные факты. Она может приукрасить их
оттенком сенсационности, как масло на волосах бармена. Но она
ищет факты и в большинстве случаев представляет их такими, какими они были найдены. «Патриот» — фальшивка, к тому же неуклюжая. Любой мужчина, у которого в кармане больше пяти долларов, — миллионер. Если Бриджит
О’Флаэрти прыгает с Бруклинского моста, она становится светской львицей с фотографией (своей или чьей-то ещё) в «Патриоте». И самая дешёвая маленькая шлюшка из хора, которая шантажирует клерка брокера фотографией
нарушила обещание, а её называют «выдающейся актрисой», а его — «известным финансистом». Зачем красть румяна и помаду «Полис Газетт»?

«Потому что этого хотят читатели».

«Хорошо. Но, по крайней мере, поблагодарите их за это. И перестаньте печатать дикие слухи в качестве новостей». Что не получите бумаги все в
долгосрочной перспективе. Ни один из ваших читателей веру в Патриот".

"Есть ли какие-либо бумаги обрели уверенность в своих людях?" возвращается Marrineal.

Затронув чувствительное место, Эдмондс коротко выругался. "Если это не,
Это потому, что у публики дурацкая привычка притворяться, что она не верит в то, что читает. Конечно, она верит! Иначе откуда бы ей знать, кто президент или что вчера рынок упал? От этой болтовни «я-никогда-не-верю-в-то-что-читаю-в-газетах» меня тошнит.

«Только человек, который знает газеты изнутри, может с научной точки зрения не верить им», — с улыбкой вставил Баннекер.

"Что бы вы сделали с «Патриотом», если бы он был у вас?" — спросил владелец.

"Я? О, я бы постарался сделать его интересным," — последовал быстрый и простой ответ.

"Как, интересным?"

В своих целях Баннекер решил неверно истолковать суть вопроса. «Настолько интересно, что полмиллиона человек должны были бы это прочитать».

 «Вы думаете, что могли бы это сделать?»

 «Я думаю, что это можно сделать».

 «Вы пойдёте со мной и попробуете?»

 «Вы предлагаете мне место в штате «Патриота»?»

— Именно так. Мистер Эдмондс присоединяется.

Этот джентльмен выдохнул в воздух небольшое облачко голубого пара и бесстрастно спросил:
— Вот как? Я не слышал об этом.

— Мой принцип в бизнесе — определить, нужен ли мне человек или вещь, а затем предложить цену, от которой нельзя отказаться.

— Звучит неплохо, — признал ветеран. — Совершенно неплохо. Но я не особо нуждаюсь в деньгах.

— Я предлагаю вам возможность.

— Какую?

— Возможность освещать крупные события в соответствии с фактами, как вы их видите. Не так, как вам пришлось освещать забастовку в Сиппиаке.

Эдмондс отложил трубку. — Что вы об этом думаете?

 — Шедевр намёков, предположений и информации для тех, кто умеет читать между строк. Не у многих на это хватает ума. Со мной вам не придётся писать между строк. По крайней мере, не о рабочих или политических
вопросах. Вы ведь социалист, не так ли?

— Да. Вы же не собираетесь делать «Патриот» социалистической газетой, не так ли?

 — Некоторые могут так её назвать. Я собираюсь сделать её популярной газетой.
 Она будет для многих против немногих. Как вы собираетесь
добиться социализма?

 — С помощью образования.

 — Именно! О чём ещё можно мечтать? Газета, посвященная
интересам масс и готовая публиковать факты. Я хочу, чтобы ты делал
то же самое, что ты делал для "Курьера"; работу по
обработке больших, общих статей. Ты будешь отвечать только передо мной.
Зарплата будет на треть выше, чем вы получаете сейчас. Подумайте об этом
конец.

- Я подумал. Я куплен, - сказал Рассел Эдмондс. Он снова принялся за трубку.

- А вы, мистер Баннекер?

"Я не социалист в партийном смысле. Кроме того, социалистическая газета в
Нью-Йорке не имеет шансов на большой тираж".

«О, «Патриот» не собирается присоединяться к другим. Политически он будет независим. Его политика будет социалистической только в том смысле, что он будет на стороне рабочих, а не капитала, и на стороне тех, кто в невыгодном положении, а не тех, кто в выгодном. Он определённо не будет присоединяться к Социалистической партии или пропагандировать её принципы. Он за честную игру и просвещение».

«Какова ваша цель?» — спросил Баннекер. "Деньги?"

— У меня очень приличный доход, — скромно ответил Марринил.

"Политическое продвижение? Влияние? Хотите дёргать за ниточки?" — настаивал
другой.

"Игра. Я безработный и устал от этого."

"И вы думаете, что я могу быть полезен в вашем плане? Но вы мало обо мне знаете."

Марринил с улыбкой пробормотал что-то неопределенное, но лестное в адрес репутации Баннекера на Парк-Роу, но это ни в коем случае не было справедливым показателем того, что он знал о Баннекере.

Действительно, этот преждевременно добившийся успеха репортер был бы удивлен
насколько далеко зашло частное расследование Марринала.
Покупатель «Патриота» не только был подробно осведомлён о профессиональной карьере Баннекера, но и знал о его прежнем месте работы, а также о его членстве в «Убежище», к которому он относился с недоумением и восхищением. Марринал был искусен в расследованиях. Он специализировался на том, чтобы знать всё о людях.

— С мистером Эдмондсом в качестве разъездного корреспондента и с вами в качестве главного редактора, — продолжил он, — у нас должно получиться ядро новостной организации.
Как и он, ты будешь отвечать только передо мной. И, конечно, это будет стоить твоих усилий. Что ты думаешь? Ты присоединишься к нам?

«Нет».

«Нет?» — в голосе Марриниэл не было ни малейшего намёка на разочарование, удивление или обиду. «Не хочешь объяснить почему?»

"Я не хочу быть репортером в "Пэтриот".

"Ну, это вряд ли можно назвать репортажем. По крайней мере, очень специализированный и
важный тип".

"Если на то пошло, я не хочу быть репортером на любой бумаге много
больше. Кроме того, вы нужны мне ... или кто-то-в другой департамент еще
чем в разделе Новости".

«Тебе не нравятся редакционные статьи», — сделала вывод Марринил из этого и была права.

"Я думаю, что они слишком напыщенные.

"Я тоже так думаю. Иногда я сам их пишу и незаметно отправляю. Пока никто не знает, что я владею этим изданием, поэтому я не появляюсь в офисе. Мои такие же торжественные и напоминают лепешки, как и остальные.
Против какого качества вы возражаете больше всего?

"Торжественность. Это недостаток редакторского самовыражения. Все газеты
страдают от этого ".

"Тогда у вас не было бы редакционной страницы, созданной по образцу страницы любого из наших
современников ".

"Нет. Я бы постарался сделать это интересным. В городе нет ни одной страницы, которую
обычный человек в трамвае может прочитать без болезненных усилий над собой
подумать ".

"Предполагается, что передовицы предназначены для думающих людей", - вставил Эдмондс.

"Тогда упрощайте мышление. Не усложняйте его тяжелыми словами и
в дидактической манере. Поговорите с ними. Вы пытаетесь достучаться до их мозга. Неудачная идея. Потянитесь к их лацканам. Зацепите пальцем за
пуговицы и расскажите им что-нибудь о простых вещах, о которых они никогда
не задумывались. Наши редакторы всегда прячут руки в карманы
в их ораторских речах и звучных голосах, рассуждающих о
разнице в стоимости перевозок как об элементе стабилизации рынка. Как
это повлияет на Джима Джонса? Джим переключится на спортивную
страницу. Но если вы случайно скажете ему в печати: «Вы
понимаете, что каждая женщина, которая рожает ребёнка, проявляет
больше героизма, чем Тедди Рузвельт, когда он штурмовал Сан-Хуан-Хилл?» —
что Джим будет делать? Переверните страницу со
спортивными новостями, может быть. Но после того, как он просмотрит
результаты матчей, он вернётся к редакционной статье. Понимаете, он никогда не думал
о миссис Джонс и раньше говорили примерно так же.

"Сентиментальность", - заметил Марринел. "Тоже не совсем оригинально".
Но он говорил не как критик. Скорее, как человек, размышляющий о новых
перспективах мышления.

"Почему редакционная статья не должна быть сентиментальной о чем-то, кроме
звездного флага и детства кандидата от своей партии? Оригинально? Я бы не стал слишком беспокоиться об этом. Всё моё время будет уходить на то, чтобы быть интересным. После того, как я их заинтересую, я, возможно, смогу быть поучительным. Но очень осторожно. Но всегда от человека к человеку: вот что
редакторский трюк, как я его понимаю. Не проповедник перед паствой ".

"Где твои передовицы, сынок?" - резко спросил ветеран Эдмондс.

- Заперты. - Баннекер постучал себя по лбу.

- По месту их рождения? - улыбнулся Марринел.

- О, я не хочу, чтобы моя идея пользовалась слишком большим авторитетом. Значительная часть этого
причитается лысому и ворчливому старому невзрачному типу, которого я однажды встретил
в Публичной библиотеке и, вероятно, больше никогда нигде не встречу.
 Кто-то указал на меня — это было после той перестрелки — и
старик подошёл ко мне и прорычал: «Работаете в газете?» Я
— Что ты знаешь о новостях? — был его следующий вопрос. Что ж,
я всегда открыт для новых взглядов на бизнес, поэтому вежливо спросил его, что он знает. Он изобразил на лице молитвенную сову и
сказал: "Предположим, я приду в ваш офис с информацией о том, что
разрушительная чума уничтожает дождевых червей?" Естественно, я подумал, что
кто-то из библиотекарей подшутил надо мной; поэтому я сказал: "Направляю вас в
отдел рыболовов ежемесячника "Все на природе"". "Это все, что я могу сказать".
вы могли бы заглянуть в эту информацию? - строго спросил он. Я должен был признаться
так оно и было. - И предполагается, что ты разбираешься в новостях! - прорычал он.
Ну, он казался таким расстроенным из-за этого, что я попытался успокоить его, спросив
не началось ли нашествие дождевых червей. "Нет", - отвечает он,
"и тебе повезло. Ибо если бы все дождевые черви сдохли, то сдохли бы и вы, и все остальные.
все мы, включая ваш проклятый выводок газетчиков, что было бы
некоторой компенсацией. «Прочти Дарвина, — каркает старая ворона, — и называй меня юным глупцом, и улетай».

 «Кто это был? Ты узнал?» — спросил Эдмондс.

  «Какой-то учёный из музея. Я посмотрел книгу Дарвина».
и решил, что он был прав, а не Дарвин, старый хрыч.

«И всё же это не совсем новость», — заметил Марринил.

«Теоретическая новость. Я не уверен, — продолжил Баннекер, поражённый новой идеей, — что это не формула для редакционной статьи; теоретическая новость. Разумеется, дополненная аналитической новостью».

«Размышления о Дарвине и мёртвых червях вряд ли вдохновят полмиллиона читателей
следовать вашим публикациям изо дня в день».
Марринил мягко изложил своё мнение.

"Не в том случае, если это написано в обычном стиле, предполагающем добросовестное пережёвывание
из энциклопедии. Но представьте, что это было бы сделано по-другому, с
подзаголовком вроде «Почему дождевой червь извивается?». Напечатайте это
неправильным шрифтом, который извивался бы и полз по столбцу, и
«Джонс в трамвае» хотя бы взглянул на это.

«Боже мой! Я бы так и сделал, — согласился Марринил. — И вызвал бы
полицию».

— Или, если это слишком сенсационно, — продолжил Баннекер, разогреваясь, — мы могли бы озаглавить это «Чарльз Дарвин никогда бы не пошёл на рыбалку, потому что» и поставить жирный тире после «потому что».

 — Фальшивка, — произнёс Эдмондс. — И всё же я не думаю, что в такой подделке есть какой-то вред.

«Просто уловка, чтобы привлечь внимание. Я не знаю, ходил ли Дарвин когда-нибудь на рыбалку. Возможно, ходил, но только ради своих исследований. Но, по сути, я говорю им правду, большую правду».

 «Что?» — спросила Марринель.

 «Торжественные проповедники назвали бы это взаимосвязями жизни или чем-то в этом роде». Я хочу заставить их немного подумать.

"О дождевых червях?"

"О чём угодно. Я хочу, чтобы они задумались. Только дайте мне
заставить их задуматься об эволюции, и вскоре я заставлю их
задуматься об отношениях в современном обществе — и думать так, как я хочу. Пятьсот
Тысячи людей, думающих так, как мы им велели думать...

«Могли бы избрать Уиллиса Эндерби мэром Нью-Йорка», — вмешался практичный Эдмондс.


Марринил, лицо которого стало совершенно бесстрастным, слегка вздрогнул.
«Кто?» — спросил он.

"Судья Эндерби из Общества охраны правопорядка».

«О! Да. Конечно. Или любой другой.

- Или любой другой, - согласился Баннекер, поймав быстрый, осведомленный взгляд
Эдмондса.

"Честно говоря, ваша схема кажется мне немного фантастической", - заявил
владелец "Патриота". "Но это может быть только потому, что она новая. Это могло бы
стоило бы попробовать». Он снова погрузился в свои безмолвные раздумья,
из которых вырвалось замечание: «Интересно, что с этим может сделать нынешняя
редакционная коллегия».

«Должен ли я понимать, что вы намерены воспользоваться моей идеей?» —
спросил Баннекер.

Мистер Марринил поспешно очнулся от своих редакторских грёз. Хотя
он ни в коем случае не был трусом, он с неприятным чувством ощущал угрозу,
неотвратимую и грозную. Она была не в спокойном лице Баннекера и не в
неизменном тоне, которым был задан вопрос.
Тем не менее, объект этого запроса понял, что с молодым Баннекером шутки плохи. Теперь он невозмутимо продолжил:

"Потому что, если вы это сделаете, я мог бы дать вам шанс развить эту идею."

Возможно, «конечно», которым Марринил ответил на это разумное предложение, было слишком поспешным.

"Дайте мне десять дней. Нет: две недели, и я буду готов показать свой товар.
Где я могу вас найти?

Марринел дал телефонный адрес. "Его нет в справочнике", - сказал он. "Это
всегда застает меня между 9 утра и полуднем".

Они говорили о журналистских делах, и Марринил тактично снова взял на себя роль внимательного слушателя, пока в нижней комнате не появился смуглый мужчина лет тридцати с небольшим, подтянутый и бодрый, который, увидев их, уверенно подошёл. Марринил заказал ему выпить и представил двум журналистам как мистера Эли Айвза. Поскольку мистер Айвз,
похоже, знал о журналистских связях Марриниэла,
разговор возобновился и стал более общим. Вскоре Марриниэл
посмотрел на часы.

"Вы не собираетесь сегодня вечером в клуб «После театра»?" — спросил он
Баннекер, получив отрицательный ответ, попрощался и вышел вместе с Айвзом к ожидавшему их автомобилю.

 Баннекер и Эдмондс переглянулись. «Не говорите оба сразу», —
усмехнулся Баннекер. — «Что ты думаешь?»

«О нём? Он скользкий тип. Очень скользкий». Но я и раньше видел таких, которые были не только гладкими, но и прямыми.

— Безвкусными, — сказал Баннекер. — Безвкусными в превосходной степени. Безвкусица, доведённая до абсурда, как грандиозность в высшей степени становится величием. Мне нравится это слово, — Баннекер одобрительно усмехнулся. — Но
Я бы не стал использовать это в редакционной статье, в одной из тех редакционных статей, которые наш
добродушный друг собирался так хладнокровно использовать. Думаю, в нём есть что-то пиратское. Он мне нравится.

"Да, он такой. Он умеет располагать к себе. Кем, по-вашему, является мистер Эли
Айвз?

"Прихвостнем.

"Вы его знаете?

«Я видел его в городе, один или два раза. У него репутация жонглёра-любителя».

«Я тоже его знаю. Но он меня не помнит, иначе не был бы так любезен», — сказал ветеран, допустив две ошибки в одном предложении, потому что
Эли Айвз прекрасно его помнил и в любом случае никогда бы не
проявил излишнюю враждебность в своей тщательно отрепетированной манере. «Однажды я написал о нём статью. Он большой любитель делать ставки; некоторые говорят, что он ставит на
верняк. Несколько лет назад Боб Вессингтон устраивал одну из своих знаменитых попоек на борту своей яхты «Уотер-Уэйн», и этот парень каким-то образом оказался там. Когда все напились, они принялись за трюки, и он поспорил с Вессинтоном на тысячу, что сможет взобраться по вантам на мачту. Двое других поставили по тысяче, и он выиграл. Он сильно порезал руки, но это было недорого — три
Тысяча. Потом выяснилось, что он тренировался в этом самом
подъёме в тяжёлых перчатках в Южном Бруклине. Так что я написал статью. Он
вернулся с угрозой подать в суд за клевету. Дурацкий блеф, потому что это
не было клеветой. Но я немного покопался в его прошлом и выяснил, что
он был бывшим студентом-медиком из Чикаго, где какое-то время работал в
«Кроникл». Он бросил это занятие, чтобы стать пресс-агентом группы нефтяных магнатов,
и, должно быть, неплохо продавал сам себя, потому что, когда он
прибыл сюда, у него были деньги. Насколько я знаю, сейчас он что-то вроде осведомителя
люди из «Комбинационной тяги», имеющие кое-какие связи с «Городской
осветительной компанией». Это своего рода тайная связь.»

Баннекер сделал символическое движение пальцами, как будто
пересчитывал деньги. «Законодательная?» — спросил он.

"Возможно. Но это скорее наблюдение за прессой и политикой. Он выдаёт себя за человека, который знает толк в делах, и, как предполагается, может извлечь выгоду из ситуации на рынке. Может, и может, хотя я заметил, что в целом рынок извлекает выгоду из умного парня, который пытается его обойти.

 «Не самый желанный коллега».

«Сомневаюсь, что он был коллегой Марринала. Внутренняя политика газеты — не его конек. Скорее всего, он притворяется привлекательным и полезным для Марринала, чтобы выяснить, что тот замышляет со своей газетой».

 «Я покажу ему кое-что интересное, если доберусь до этой редакционной страницы».

— Сынок, как ты думаешь, справишься ли ты с этим? — с нежной заботой спросил Эдмондс. — Чтобы работать с документами, нужен большой опыт.

 — Ты ведь будешь со мной, пап? Кроме того, если мой план сработает, я буду набираться опыта, как пчела, собирающая мёд.

«Из нас троих получится странная команда», — размышлял ветеран, покачивая своей костлявой головой и наклоняясь вперёд над своей крошечной трубкой. Его выпуклый лоб, казалось, нависал над этой идеей, защищая её. Или, возможно, угрожая.
"Никто из нас не смотрит на газету под тем же углом или как на такую же машину, как другие."

"Не обращайте внимания на наши взгляды. Они ассимилируются. А как насчет его?

- Ах! Хотел бы я знать. Но он чего-то хочет. Как и все мы. Тень
пробежала по четко вылепленному строгому лицу. Эдмондс вздохнул.
"Я не знаю, но я слишком стар для такого рода экспериментов. И все же я
поддался искушению.

"Пап, - сказал Баннекер с неожиданной неуместностью, - есть строчка из "
Эмерсон", о которой ты заставляешь меня думать, когда выглядишь вот так. "Его печальная
ясность души".

"Правда? Но это не Эмерсон. Это Мэтью Арнольд ".

«Где ты находишь время для поэзии, старая кляча! Неважно, тебя
следовало бы изобразить как живое воплощение этой строки».

«Или как деревянного автомата, прыгающего на конце специального провода,
протянутого «нашим корреспондентом». Бан, ты видишь руку Марринала на проводе?»

«Если она достаточно заметна, то я недооцениваю его такт». Я бы
Я бы хотел, чтобы у меня был локон его волос, чтобы помечтать сегодня ночью. Я пойду поразмышляю, папа. Спокойной ночи.

Баннекер шёл в центр города по тёмным улицам, наполненным гармоничным эхом нескончаемой городской жизни, слабым и нежным. Он остановился у «Шерри» и сел за маленький столик в боковой комнате с бутылкой эля, сигаретой и какими-то бумагами. Когда он встал, то
пошёл отправить письмо. Сделав это, он вернулся в свою дорогую маленькую квартирку,
за которую через несколько дней нужно было платить. У него были наличные:
всё было в порядке. Что касается следующего месяца, то он с юмором подумал:
будет ли у него достаточно средств, чтобы удовлетворять текущие счета, чтобы не
говоря уже о других. Однако на рассмотрение не был достаточно весомым, чтобы
держать его бодрствующим.

Изготовленный на заказ любезно предоставляет свой собственный патент амортизаторов для всех
организмов в природе; иначе весь режим, погибнет.
Газета, несомненно, является одним из наиболее защищенных организмов от
потрясений: она, можно сказать, в основном сталкивается с потрясениями, и ее рука
подчинена тому, в чем она работает. Тем не менее, на следующий день в полдень в редакции
«Леджера» царило волнение, которого вряд ли можно было бы ожидать, если бы Бруклин
Мост, упавший в Ист-Ривер, или самая старая мумия в Музее естествознания
В Музее естественной истории пробудились признаки жизни. Из нетерпеливых
уст до недоверчивых ушей доходило одно слово.

Баннекер подал в отставку.




ГЛАВА XV


Глядя в окно на благопристойную Гроув-стрит, миссис
Брэшир с трудом верила своим восхищенным глазам. Мог ли пассажир такси действительно быть мистером Баннекером, которым она, к своему величайшему сожалению, пожертвовала несколько месяцев назад ради суровой респектабельности дома? И возможно ли, что этот элегантный мужчина
Багажник с надписью «Э.Б. — Нью-Йорк» указывал на то, что он возвращается в качестве жильца? Впервые за всю свою долгую и безупречную профессиональную карьеру домовладелица почувствовала искреннюю горечь из-за того, что все её комнаты были заняты.

 Пассажир такси выскочил из машины и легко взбежал по ступенькам.

"Здравствуйте, миссис Брашир. Я всё ещё под запретом?"

— О, мистер Баннекер! Я так рада вас видеть. Если бы я могла рассказать вам, как часто
я винила себя...

 — Давайте забудем об этом. Дело в том, что я вернулся.

 — О боже! Мне так не хочется вас впускать. Но у меня нет места.

— Кто занял мою старую комнату?

 — Мистер Хейнер.

 — Хейнер? Давайте его выгоним.

 — Я бы с удовольствием, — заявила неблагодарная хозяйка, для которой мистер
Хейнер всегда был образцовым жильцом. — Но закон…

— О, я починю Хейнера, если вы почините комнату.

— Как? — спросила озадаченная миссис Брашир.

— Комнату? Как и раньше. Кровать, стол, пара стульев,
книжная полка.

— А вещи мистера Хейнера?

— Спрячьте их. Это всего на месяц.

Оставив свой чемодан, Баннекер с улыбкой на лице уверенно вышел из комнаты, чтобы
застать врасплох ничего не подозревающего жильца и переселить его.
Для этого нужно было лишь убедить объект схемы в том, что
невероятное предложение было сделано от чистого сердца: квартира в «крутом»
Регалтоне, роскошно обставленная, с обслуживанием и завтраком, без арендной платы
на целый месяц. Сказка для прозаичного Хайнера, которой он будет
хвастаться всю оставшуюся жизнь! Очень тихо, поскольку это было частью сделки
бухгалтер средних лет переехал к своей новой славе, а
Баннекер занял свою старую квартиру. Все было сделано в тот же вечер.
Переоборудование было завершено на следующий день.

— Но зачем вы это делаете, если позволите мне быть такой дерзкой, мистер Баннекер? —
спросила хозяйка.

"Для покоя, тишины и работы, — весело ответил он. — Просто чтобы быть там, где меня никто не найдёт, пока я работаю.

Здесь, как и в прежние времена, когда он был безработным, Баннекер с головой погрузился в сосредоточенный и радостный труд. Всегда отличавшийся спартанской самодисциплиной в
вопросах работы, в этой тихой и уединённой обстановке он обрёл новые
силы. Мисс Уэстлейк, получавшая результаты его напряжённой работы,
втайне беспокоилась. Сможет ли хоть один человек сохранять
такой темп без переутомления? День за днем обитатель третьего этажа
вставал в семь, завтракал из термоса и жестяной коробки и принимался за
работу; наскоро обедал за углом, возвращался с охапкой газет, которые
пролистывал, готовясь ко второму долгому сеансу письма; позволял себе
час на ужин и возвращался, чтобы продолжить бесконечную работу. Как и во времена «Эбана»
наброски, которые теперь печатаются в книге, были написаны, переписаны и ещё раз переписаны,
напечатанные листы возвращались к мисс Уэстлейк с исправлениями,
вставляла, исправляла, но всегда последовательно сокращала и упрощала.
 Это было выгодно заботливой маленькой машинистке, но через две недели она осмелилась
возразить из соображений обычной осторожности. Баннекер рассмеялся, хотя и был тронут её интересом.

"Я неуязвим," заверил он её. "Но на следующей неделе я немного прогуляюсь."

"Ты должен", - настаивала она.

"Полевые работы, кажется, они это называют. Елисейские поля Манхэттена
Остров. Возможно, ты будешь иногда ходить со мной и следить за тем, чтобы я должным образом занимался своим отдыхом.
"

Любопытство, а также простой личный интерес побудили её согласиться.
Она не понимала цели этих странных и ярких записей,
переданных ей в руки, которые так отличались от всего, что она видела ранее у мистера
Баннекера, и от всего, что она когда-либо видела в печатном виде.  Она также не получила полного представления о своих путешествиях по Элизиуму с писателем.  Они казались случайными, если не бесцельными. Пара путешествовала на трамваях, поездах L, автобусах по Пятой авеню,
обедала в странных, переполненных ресторанах, пила в заведениях, похожих на иностранные
ходил в пивные, на собрания, на форумы Купер-Юнион, в
Галерея, Аквариум, Музей естественной истории, танцы в залах Ист-Сайда: и везде, благодаря своему непринуждённому и добродушному характеру, Баннекер заводил знакомства, вступал в разговоры, выслушивал их мнения и серьёзные суждения, соглашался или спорил с равным добродушием, и всё это, как можно было бы беспечно предположить, в духе беззаботного Гаруна аль-Рашида.

«О чём это ты, если не секрет?» — спросила его спутница, когда он рано утром пожелал ей спокойной ночи.

«Чтобы понять, о чём люди говорят естественным образом», — был готов ответ.

 «А потом?»

 «Поговорить с ними о том, что их интересует. В печатном виде».

 «Тогда это вовсе не элизианское поле».

 «Нет. Это работа. Тяжёлая работа».

 «А что ты делаешь после этого?»

— «О, посиди и попиши немного.»

«Ты упадёшь в обморок».

«О, нет! Это полезно для меня».

И действительно, это было лучше для него, чем пытаться уснуть без снотворного, которое давало полное изнеможение. И снова его часы были наполнены призраком Ио Уэлланд. Как и в те
В прежние дни, когда он с горящими глазами и стиснутыми зубами возносил свою
ночную молитву об избавлении от сил прошлого —

«Небеса, защитите и освободите нас
От колдуна, Памяти,
И его жестоких некромантий!» —

она вернулась, чтобы по-прежнему властвовать над его душой, и её нельзя было
изгнать. Поэтому он одурманил свой разум опиатом
усталости.

Прошло три из четырёх недель, отведённых Баннекером на
ежедневную перекличку. После этого маленькие мальчики, перепачканные типографской краской,
время от времени заходили, получали инструкции и уходили, и оттуда доносилось
Из его комнаты доносился чистый и горьковатый запах пасты и скрежет ножниц. Несмотря на все эти нововведения, рукописи для
пишущей машинки мисс Уэстлейк никогда не заканчивались. Однажды днём Баннекер постучал в дверь, спросил, не может ли она принимать диктовку напрямую, и, получив неуверенный ответ, что она может попробовать, перенёс её и машинку в свой кабинет, заваленный газетами, корректурными листами и черновиками. Ходя взад-вперёд с листком бумаги, на котором было написано несколько заметок, отшельник продолжил
доставить себя к быстро щелкающей пишущей машинке.

"Три-эм дэш", - сказал он в конце. "Кажется, все прошло довольно хорошо".

"Ты меня?" спросила Мисс Вестлейк.

"Нет. Я тренирую себя. Это проще написать, но это быстрее, чтобы
поговорить. Когда-нибудь я буду очень занята, — мисс Уэстлейк перевела дыхание, — и
экономия времени будет важна. Попробуем ещё раз завтра?

Она кивнула. — Я могла бы подтянуть стенографию и работать быстрее.

— Вы знаете стенографию? — Он задумчиво посмотрел на неё. — Не хотите ли
устроиться на постоянную работу с более высокой оплатой, чем эта случайная
подработка?

— С вами? — спросила мисс Уэстлейк тоном, который свидетельствовал о достаточном
согласии.

"Да. Всегда предполагал, что сам выиграю. Я делаю большую ставку, и
это, — он провёл рукой по разбросанным картам, — мои карты.
Если они достаточно хороши, я выиграю.

— «Они достаточно хороши», — с наивной верой сказала мисс Уэстлейк.

 «Я узнаю завтра», — ответил Баннекер.

 Для молодого человека, безработного, с весьма туманными перспективами, соотношение
долгов которого к активам было обратно пропорционально тому, каким оно должно было быть,
Баннекер выглядел на удивление беззаботным, когда в 11 часов утра
Дождливым утром он пришёл в дом мистера Терциуса Марринала на Пятой авеню,
принеся с собой туго набитый чемодан. Личный слуга мистера Марринала
Дзеп взял чемодан и отнёс его вместе с хозяином в маленькую заднюю
комнату на верхнем этаже дома. Баннекер с первого взгляда понял, что это рабочая комната. Мистер Марринил, вставая из-за широкого стола со стеклянной столешницей со своей обычной дружелюбной улыбкой, тоже выглядел как рабочий.

 «Надеюсь, вы решили пойти с нами», — сказал он довольно любезно, но с небрежной вежливостью, которая могла означать
мера безразличия. Баннекер сразу уловил нотку торга.

"Если вы считаете, что мои идеи стоят моей цены", - ответил он.

"Давайте идеи".

"Нетрудно показать товар", - сказал Баннекер, открывая чемодан. Он
предпочел поддерживать беседу в непринужденном тоне, пока не пришло его время. Из кейса он достал две плотно сложенные стопки газетных листов, сложенных пополам.

"Уголь в Ньюкасл," — улыбнулся Марринил. "Кажется, это копии «Патриота»."

"Не совсем копии. Попробуйте вот эту." Выбрав наугад выпуск, он передал его
другу.

Marrineal вошел в нее осторожно, поворачивая с главной страницы на
внутри, и снова дальше в интерьере, без комментариев. Он не
говорить сразу, когда он пришел в редакцию странице. Но он взглянул на
Баннекера, прежде чем приступить к чтению.

- Очень интересно, - сказал он через некоторое время уклончиво. - У вас есть еще что-нибудь?
- У вас есть еще?

Баннекер молча переложил на стол оставшееся содержимое чемодана. Выбрав наугад полдюжины, Марринил вывернул их наизнанку и изучил редакционные колонки. Выражение его лица не изменилось ни на йоту.

— Насколько я понимаю, вы набрали эти редакционные статьи так, как вам нравится, — заметил он после двадцатиминутного чтения, — и вставили их в газету.

 — Именно так.

 — Почему в два столбца?

 — Так привлекательнее для глаза. Выделяется.

 — И крупный шрифт по той же причине?

 — Да. Я хочу, чтобы их было как можно легче читать.

"Их легко читать", - признал другой. "Они все твои?"

"Мои ... и других".

Вопрос показался Марринелу вежливым. На него ответил Баннекер.

"Я побывал на больших и средних дорогах, мистер Марринел,
беря эти статьи из речей простых людей, которые говорят
о своих проблемах и радостях.

«Понимаю. Прямо из трепещущего сердца народа.
 Джонса из трамвая».

«И миссис Джонс. Не забудьте о ней. Она их прочитает».

«Если она этого не сделает, то не потому, что они не борются за её внимание.
Вот, например, «Чем лучше готовишь, тем лучше мужья: попробуйте». Это
_argumentum ad feminam_ с удвоенной силой».

«Да. Я услышал это от толстого старика, который давал советы худой молодой жене в рыбном магазине». «Дай ему поесть, и он вернётся домой»
на это: "не отрабатывай бесплатный обед".

"Вот два вопроса по поводу выпивки. "В следующий раз спроси бармена, почему _ он_
Не пьет ", и "Могучие слоны любят ром - и они закованные в цепи
Рабы ".

"Вы найдете больше нравоучений о выпивке, если присмотритесь повнимательнее. Это одна из
тем, о которых они говорят больше всего.

«Сардина мертва, а значит, ей комфортнее, чем вам, мистер
Страфэнджер», — пишет Марринэл.

"Поднимитесь в час пик на L-экспресс, и вы услышите эту редакционную статью во всей красе.

— И «Мистер Флинн должен прокатить вас на яхте», полагаю, из той же серии.

— Да. Если бы это было возможно, я бы добавил к этому несколько иллюстраций:
фотографию Флинна, снимок его новой яхты стоимостью в миллион долларов и таблицу,
показывающую двадцатипроцентные дивиденды, которые Городская осветительная компания
выплачивает, облагая налогом Джонса за освещение и отопление. Это почти
рассказало бы историю без комментариев.

 — Понятно. Им всё равно будет легко это прочитать.

Марринил пробежалась взглядом по ряду других заголовков, сенсационных, личных,
призывных и всегда провокационных: «Мужчина, почему ваша жена не развелась с
вами?» «Джон Л. Салливан,«Великое неизвестное». «Почему у орниторинхуса
был клюв?» «Если вам нужно продать свой голос, назначьте за него справедливую цену».
«Не надо играть, детишки: это преступление: спросите судью Кробэна». «Сократ,
Конфуций, Будда, Христос — все мертвы, но...!!!» «Изобретатель
выщипывания гусей был первым политиком. Они до сих пор этим занимаются». «Сколько
 вы бы заплатили человеку, чтобы он думал за вас?» «Воздух стоит недорого: вы
«Хватит ли воздуха, чтобы дышать?»

«Всё это, — сказал владелец «Патриота», — взято из того, о чём люди говорят и думают?»

«Да».

«Разве это не выходит за рамки того, о чём думает мистер Баннекер?»
Баннекер рассмеялся. "Обнаружено! О, я не буду притворяться, но я предлагаю научить их думать."

"Если вы сможете это сделать и заставить их думать так, как мы думаем..."

"'Дайте мне точку опоры, — сказал Архимед."

«Но это редакционная статья, которую вы не скоро напишете. Ещё одна деталь.
 Вы повсюду используете заглавные буквы, чтобы подчеркнуть слова и фразы. Сомневаюсь, что это сработает».

 «Почему нет?»

 «Разве вы и без этого не нарушили достаточно традиций? Публика не хочет, чтобы её учили с помощью указаний». Боюсь, это слишком большая инновация."

«Никакой новизны. На самом деле, это адаптированный плагиат».

 «Из чего?»

 «Из «Харперс Мэгэзин» семидесятых годов. У меня в маленькой библиотеке было несколько странных томов. Там был раздел с забавными анекдотами, и смысл каждой шутки, чтобы какой-нибудь тупой читатель не пропустил его, был напечатан курсивом». — Это, — усмехнулся Баннекер, — было в те времена, когда мы
подшучивали над англичанами из-за отсутствия у них чувства юмора. Однако у этого
метода есть свои преимущества. Он надёжен. Поэтому я воспользовался им.

 — Значит, вы нацелились на слабоумных?

"На любого, кто может усвоить простые идеи, ясно выраженные", - заявил
другой положительно. "Их должно быть четыре миллиона в пределах
досягаемости прессы Patriot".

"Ваше предложение, хотя вы не делали до сих пор-заключается в том, что мы ведем
наши редакционные страницы ежедневно с веществом, такой как этот. Я прав?"

"Нет, дочиста просмотрите нынешние передовицы. Замените мой. Одного
в день будет вполне достаточно, чтобы их разум работал.

"Но это не заполнит страницу," возразил владелец.

"Карикатура. Колонка с лёгкими комментариями. Письма читателей. Это заполнит,"
— ответил Баннекер с суровой краткостью.

"Возможно, стоит попробовать, — размышляла Марринель.

"Возможно, для умирающей газеты стоит попробовать почти всё, — тон был многозначительным.


"Значит, вы готовы присоединиться к нашему персоналу?"

"На подходящих условиях."

— Я подумывал предложить вам, — Марринил сделал паузу для пущего эффекта, — сто пятьдесят долларов в неделю.

Баннекер был раздражён. Это было не больше, чем он мог заработать, подрабатывая в «Леджере». Он подумывал запросить двести пятьдесят. Теперь он быстро сказал:

"Эти статьи стоят триста долларов в неделю для любой газеты. Как
— Для начала, — добавил он.

На лице Марриниэл появилась страдальческая и терпеливая улыбка. В настоящее время ведущий автор «Патриота» получает сто долларов.

— Осмелюсь сказать.

— Вся страница стоит едва ли триста долларов.

— Это слишком много.

"Для сравнительного новичка", - отметил Marrineal без злобы: "ты делаешь
не хватает уверенности в себе."

"Есть товар", - сказал Баннекер равномерно. "Вам решать,
стоят ли они запрошенной цены".

"И вот в чем проблема", - признался Марринел. "Я не знаю.
Они могли бы быть.

Баннекер сделал своё предложение. «Вы говорили, что я новичок. Я признаю, что
слабое место. Я хочу больше опыта. Ты можешь позволить себе попробовать это.
в течение шести месяцев. На самом деле, ты не можешь позволить себе не попробовать. С "Патриотом" нужно что-то делать
и как можно скорее. Он с каждым днем теряет позиции.

"Вы ошибаетесь", - возразил Марринел.

"Тогда киоски с газетами и списки тиражей тоже ошибочны", - возразил
другой. — Не хотите ли взглянуть на мои расчёты?

Марринил отмахнулся от этого предложения лёгким жестом, который
свидетельствовал о том, что он сдался.

"Очень хорошо. Я поддерживаю новую редакционную идею, чтобы увеличить тираж."

— На мои деньги, — уточнил Марринил.

«Я не могу сэкономить вам деньги. Но я могу распределить их для вас, эти триста долларов».

 «Как распределить?»

 «Половину — на редакционную полосу, половину — в отдел новостей».

 «За какие услуги отделу новостей?»

 «Общие. Там я рассчитываю получить свой последний опыт. Я достаточно
поработал репортёром». Теперь я ищу особую работу: немного политики,
немного театральной критики, немного спорта, возможно,
книговедение и финансовые статьи. И, конечно, стажировку
в вашингтонском офисе.

«Разве ты не забыл о лондонской переписке?»

Было ли это сарказмом или нет, Баннекер не потрудился определить.
"Слишком далеко и недостаточно времени", - ответил он. "Возможно, позже я смогу
попробовать это".

"И пока вы будете заниматься всеми этими вещами, кто будет воплощать в жизнь
редакторскую идею?"

"Я".

Марринел уставилась на него. "Оба? Одновременно?"

— Да.

 — Ни один живой человек не смог бы этого сделать.

 — Я могу это сделать. Я доказал это самому себе.

 — Как и где?

 — С тех пор, как я видел тебя в последний раз. Теперь, когда я освоился, я могу писать
статью утром, другую днём, третью вечером.
— Вечером. Два с половиной дня в неделю — и дело в шляпе. Остальное время я буду заниматься другими делами.

 — Ты не проживёшь и шести месяцев.

 — Если хочешь, застрахуй мою жизнь, — рассмеялся Баннекер. — Работа меня не убьёт.

Марринель, сидевший с непроницаемым лицом, полуотвернувшись от своего
посетителя, начал: «Если я соглашусь на вашу зарплату», когда Баннекер
перебил его:

«Подождите, пока не услышите остальное. Я прошу только на шесть месяцев.
После этого я предлагаю отказаться от нередакционной работы, а вместе с ней и от зарплаты».

«С чем же я буду работать вместо этого?»

"Зарплата из расчета один цент в неделю за каждую выпущенную единицу тиража"
с момента начала публикации передовицы.

"Звучит невинно", - заметил Марринел. "Он не так невинен, как он
звучит", - добавил он после расплаты карандашом на обороте конверта.
"В случае, если мы увеличим количество на пятьдесят тысяч, вы будете получать двадцать пять
тысяч в год".

— Ну что? Оно того стоит?

 — Полагаю, да, — с сомнением признал Марринил. — Конечно, пятьдесят тысяч за шесть месяцев — это слишком оптимистично. А что, если тираж не увеличится?

"Тогда я умираю с голоду. Это азартная игра. Но мне кажется, что я даю
шансы".

"Ты можешь развлечь себя часок?" - резко спросила Марринел.

- Ну, да, - нерешительно ответил Баннекер. - Может быть, вы отпустите меня?
в вашей библиотеке. Я бы нашёл, чем занять время.

— Боюсь, не очень много, — извиняющимся тоном ответил хозяин. — Я
невысокого мнения о своих читательских вкусах или, скорее,
очень практичен. Однако вы найдёте кое-какие рекламные данные,
которые могут вас заинтересовать.

За час, который растянулся до полутора, проведённых в библиотеке,
Баннекер стремился улучшить свое неопределенное представление о своем потенциальном работодателе.
Привычки и направление мышления. Надежда на откровение не оправдалась.
Материалы для чтения под рукой. Большая их часть оказалась технической.

Когда он вернулся в Marrineal логово, он обнаружил Рассел Эдмондс с
хозяин.

"Ну, сын, ты стал трюк", - приветствовал ветеранов.

— Вы их читали? — спросил Баннекер, и Марринил был достаточно проницателен, чтобы
заметить инстинктивную перемену в манерах, когда эксперт говорит с экспертом. Он
был посторонним, просто владельцем. Это его забавляло.

"Да. Они чертовски хороши."

— Разве они не чертовски хороши? — с жаром возразил Баннекер.

 — Они спасут положение, если смогут.

 — Именно таково моё скромное мнение, если позволите высказаться, — вмешался
 Марринил.  — Мистер Баннекер, мне составить контракт?

 — Не от моего имени.  Мне он не нужен. Если за шесть месяцев я не стану настолько незаменимым, что вы будете вынуждены оставить меня, я захочу уволиться.

«Всё ещё в азартном настроении», — улыбнулась Марринел.

Два практичных журналиста ушли, договорившись о том, что на следующее утро Марринел проведёт с ними совещание по планированию политики и методов.
Баннекер вернулся в свою квартиру и в приподнятом настроении написал мисс Камилле Ван Арсдейл
об этом.

"Мозги набекрень! Но я получил свою цену. И я получу больше:
самую высокую, если смогу продержаться. Всё благодаря тебе. Если бы ты не отвлекал меня
в первые дни в Мансаните от мыслей о вещах, достойных внимания, благодаря
твоей музыке, книгам и твоему вкусу ко всему прекрасному, я бы скатился
в колею. Это успех, первый настоящий вкус. Мне это нравится. Я люблю это. И
Всем этим я обязан тебе ".

Камилла Ван Арсдейл, с тоской наблюдавшая за этой мальчишеской вспышкой, улыбнулась и
Она вздыхала, размышляла и смутно боялась, испытывая почти материнские страхи. Она тоже вкусила успеха; это был чудесный стимул, наполненный вдохновением и воодушевлением. Но для всех, кроме немногих сильных и стойких, под этим бурлением скрывается тонкий яд.




 Глава XVI


Не обладая особым даром оригинальности в мыслях или выражениях, мистер Герберт Кресси остановил Баннекера у дверей своей квартиры и сказал, что послужило причиной запоздалого воссоединения давних приятелей: «Я думал, ты умер!»

Чтобы сохранить тот же уровень, Баннекер весело ответил: «Я не
пью».

«Где ты был всё это время?»

«Работал».

«Где ты был в прошлый понедельник? Я не видел тебя у Шерри».

«Работал».

«А на прошлой неделе?» Тебя не было на Ретрите.

- Тоже работал.

- А за неделю до этого? Никто столько не видел...

- Работал. Работаю. Работаю.

"Я заехал в свой курятник и новый человек сказал мне, что ты далеко и
может исчезнуть на неопределенный срок. Смешной малый, твой новый мужчина. Таинственным
образом. — Где ты его подобрал?

 — О, Господи! Хайнер! — восхищённо воскликнул Баннекер. — Ну, он сказал
правда".

"Ты выглядишь потянул вниз, слишком, черт возьми!" - прокомментировал Кресси, забота о его
красивый лицо. "Ушел на понижение, правда?"

- Только для проверки. Я собираюсь прекратить на следующей неделе.

- Вот что я тебе скажу, - предложила Кресси. — Давай проведём день вместе. Скажем, в среду, хорошо? Я устраиваю небольшой ужин в тот вечер. И, о, кстати! Нет, не бери в голову. Ты придёшь, правда? Это будет в «Ретрите».

 — Да, я приду. — Я буду играть в поло во второй половине дня.

 — Только если Джим Мейтленд не увидит тебя первым. Он очень зол на тебя за то, что ты не пришёл на тренировку. У тебя было место во второй команде.

— Не хочу. Я завязал с поло.

— Запретить! Какого чёрта...

— Работай, говорю тебе. В следующем сезоне я, может быть, смогу играть. А пока
я ото всего отказываюсь.

— Они что, сделали тебя редактором «Леджера» в одном лице?

«Я тоже ухожу из «Леджера». В среду расскажу вам все болезненные подробности.
 Всего хорошего».

Общее отвращение и гнев пронизывали атмосферу на поле для поло, когда
Баннекер, в последний раз появившись в среду, сообщил новости
Мейтленду, Денсмору и остальным.

«Только ты начал отличать один конец своей клюшки от другого, —
прорычал разгневанный капитан команды».

В тот день Баннекер хорошо играл, потому что играл безрассудно.
Недостаток практики иногда приводит к такому результату; как будто удача взяла на себя ответственность за игру человека и помогла ему. Три из пяти голов, забитых второй командой, были забиты его клюшкой, и он покинул поле, получив от всех подряд проклятия за то, что не хотел работать, когда его звал спорт. С сожалением, но довольный собой, он принял ванну, выпил свой единственный стаканчик и неторопливо переоделся в вечерний костюм. Кресси встретил его у входа в гостиную для гостей, выходящую в общую столовую.

— Чёрт возьми, Бан, ты и впрямь красавчик! — заявил он с чем-то похожим на зависть в голосе. — Немного похудев, ты стал выглядеть лучше. Неудивительно, что Мертон так старается с твоей одеждой.

 — Это напомнило мне, что я пренебрегал даже Мертоном, — улыбнулся Баннекер.

  — Заходи, пожалуйста. Мне нужно угостить кое-кого свежим воротничком.
Где-то там моя кузина. Миссис Роджерсон Лайл из Филадельфии.
Она пиппин в розовом. Пойти и сказать на себя, и порядка ее
коктейль".

Стремясь следовать неопределенном направлении, Баннекер повернул налево и
вошли в полутемную боковую комнату. Ни одна Пиппин в розовом не показалась. Но
изящная молодая фигура в черном склонилась над столом, просматривая журнал
, длинный, свободный изгиб ее спины был обращен к нему. Он
приблизился. Сказала женщина мягким голосом, который потряс его до глубины души
его душа:

"Так скоро вернулся, Арчи? Хочешь, сестренка поправит тебе галстук?"

Затем она повернулась и непринуждённо сказала: «О, я думала, ты мой
брат... Как дела, Бан?»

Ио протянула ему руку. Он не знал, брать её или нет, пока не почувствовал
тёплое прикосновение её пальцев. Никогда прежде
он так остро осознал это врожденное великолепие женственности, которое было присуще
только ей, качество более могущественное, чем любая простая красота. Ее взгляд встретился с его взглядом
прямо и откровенно, но он услышал, как у ее губ затрепетало дыхание,
и ему показалось, что он прочел в ее глазах вопрос, голод и восторг.
Его голос был под жестким контролем, когда он сказал:

"Я не знал, что вы должны были быть здесь, миссис Эйр".

— Я знала, что ты такой, — возразила она. — И я не миссис Эйр, пожалуйста.
 Я Ио.

Он покачал головой. — Это было в другом мире.

— О, Бан, Бан! — сказала она. Казалось, её губы смаковали это имя.
произнесла так мягко. "Не будь глупым Баном. Это тот же мир, только
старше; я думаю, на миллион лет старше.... Я пришла сюда только потому, что ты
собирался прийти. Ты на миллион лет старше, Бан?

- Несправедливо, - хрипло сказал он.

- Я никогда не бываю несправедлив. Я играю в игру". Ее маленький твердый подбородок пошел вверх
демонстративно. Да, она была более прекрасной и яркой и желанной, чем в
другие дни. Или только неутоленная тоска в его сердце заставляла
ее казаться такой? - Ты скучал по мне? - Просто спросила она.

Он ничего не ответил.

- Я скучала по тебе. - Она подошла к окну и встала, глядя на улицу
в мягкой и дышит мрак ночи. Когда она вернулась, чтобы
его, ее манера изменилась. "Удивительно найти тебя здесь!" она
сказал весело.

"Это не такое уж и плохое место быть", - сказал он, с облегчением встретить ее на
новые горизонты.

"Это цель", - заявила она. «Половина амбициозной золотой молодёжи города отдала бы всё, чтобы попасть туда. Как вам это удалось?»

«Я не сам туда попал. Это сделали за меня. Старый Поултни Мастерс пристроил меня туда».

«Ну, не хмурьтесь на меня! Для репортёра попасть в «Убежище» — это, знаете ли, достижение».

— Полагаю, что так. Хотя сейчас я не репортёр.

— Ну, для любого газетчика. А вы, кстати, кто?

— Что-то вроде редактора-экспериментатора.

— Я не слышала об этом, — сказала Ио с такой быстротой, которая подсказала ему,
что она искала информацию о нём.

"Никто не слышал. — Это только что произошло.

— И я первая об этом узнала? Так и должно быть, — спокойно заявила она. — Вы расскажете мне об этом за ужином.

— Я вас приглашаю?

— Нет, вы приглашаете мою кузину Эстер Форбс. Но я сяду слева от вас. Будь
добр ко мне".

Другие вошли и присоединились к ним. Баннекер, чей внутренний мозг представлял собой огненный вихрь,
хотя внешние извилины, которые он использовал в социальных целях, оставались
под полным контролем, старался быть приятным и
достойным своего хозяина, который считал его ценным приобретением. За
ужином жизнерадостная и озорная мисс Форбс, которая вспомнила их
прежнюю встречу у Шерри, нашла его совершенно очаровательным и
откровенно сказала ему об этом. Он мало разговаривал с Ио, но каждой клеточкой своего тела ощущал
её сладостное тепло, когда она была так близко. На её вопросы о нём
Развивая свою карьеру, он отвечал расплывчато или обобщенно.

"Ты ничего не пьешь, — сказала она, когда подали третье блюдо. — Ты отрекся от дьявола и всех его дел?" Она сделала ударение на слове "всех".

Его ответ, хоть и сдержанный, вполне ее удовлетворил.  "Я бы не осмелился сегодня вечером притронуться к спиртному."

После ужина играли в фараон. Баннекер не играл. Ио, после череды
неудачных розыгрышей, заявила, что устала от игры, и повернулась к
нему.

"Выведи меня куда-нибудь, где можно подышать свежим воздухом."

Они стояли вместе на каменной террасе, слегка обдуваемые
несущим туман бризом.

"Это должен быть сильный ливень, наполняющий мир", - сказала Ио
своим голосом мечты. "Рев воды над нами и под нами, и
восхитительное чувство пребывания во власти непреодолимого течения.... Мы
Все находимся во власти непреодолимых течений. Ты уже веришь в это, Бан?

"Нет".

"Скептик! Ты хочешь сам решить свою судьбу. Ты "стремишься увидеть, чтобы
выбрать свой путь". Что ж, ты взобрался. Это успех. Бан?"

"Так и будет".

"И ты достиг Гор Исполнения?"

Он покачал головой. «Никогда не стоит лезть в одиночку».

 «Ты был один, Бан?»

 «Да».

 «Всегда?»

 «Всегда».

 «Так было и со мной — на самом деле. Нет, — быстро добавила она, — не задавай мне
вопросов. Не сейчас. Я хочу узнать больше о вашем новом предприятии.

Он изложил свой план и надежды на «Патриота».

"Это хорошо, — серьёзно сказала она. — Это сила, а значит, и опасность. Но это хорошо... Мы друзья, Бан?"

"Как мы можем не быть друзьями!"

"Как мы можем не быть друзьями!" Ты пытался вычеркнуть меня из своей жизни. О, я
знаю, потому что знаю тебя — лучше, чем ты думаешь. Ты никогда не сможешь вычеркнуть меня
— из твоей жизни снова, — пробормотала она с уверенной тоской.
"Никогда, Бан... Пойдём внутрь."

Только когда она пришла пожелать ему спокойной ночи, задержавшись с рукопожатием,
прижавшись ладонью к его ладони, словно неохотно расставаясь с губами, она
сказала ему, что почти сразу же уезжает.  «Но сначала я должна была убедиться,
что ты действительно жив и всё ещё Бан», — сказала она.

Прошло много месяцев, прежде чем он снова увидел её.




ЧАСТЬ III

ВОПЛОЩЕНИЕ В ЖИЗНЬ




ГЛАВА I


Дом с тремя окнами излучал в темноту тройное сияние
гостеприимство. По пустынной улице Челси, за самым западным зданием в форме буквы «L»,
подъезжали такси, омнибусы, частные автомобили, чтобы высадить у
центральных дверей мужчин, которые под светящимся шаром над притолокой
казались силуэтами в чёрных праздничных костюмах и шёлковых шляпах
на фоне белых рубашек. Время от времени, хотя и нечасто, одна из
дверей по обеим сторонам дома, также охраняемая сияющими шарами,
открывалась, чтобы выпустить кого-то пораньше. Полуночный путник, остановившийся
Напротив, чтобы созерцать это необъяснимое величие в грязном
районе, он обратился за разъяснениями к проходящему мимо патрульному:

"Что делаешь? Крутой игорный дом? А?" Пока он говорил, огромная бесшумная машина
быстро подъехала к входу, который открылся, чтобы впустить двух
обнажённых по пояс женщин в роскошных мехах и их сопровождающих. Любопытный путник
немедленно изменил свой вопрос, но не в лучшую сторону.

"Нет!" — с презрением ответил полицейский. "Это дом мистера Баннекера."

"Баннекера? Кто такой Баннекер?"

С ещё большим презрением офицер попросил назвать последние цены на
семенной клевер. "Он редактор "патриот"," он сподобится. "А
миллионера, тоже, говорят. И хороший спортсмен".

"Устраиваешь вечеринку, да?"

"Каждую субботу вечером", - ответил человек в униформе и ночном колпаке,
который, приняв участие внизу в отражениях
развлечения, был достаточно снисходителен, чтобы быть информативным. "Слушай,
самые шикарные люди в Нью-Йорке из кожи вон лезут, чтобы их сюда пригласили".

"Тогда почему он не на Пятой Авени?" спросил другой.

"Он заставляет Пятую шайку Авениа приходить к нему", - объяснил полицейский,
с явной гордостью. «Взял в долгосрочную аренду пару этих старых домов,
снес стены, соединил их в один по своему собственному плану, и, скажу я вам!
Это нечто! Я всё это прошёл».

Гибкая, мощная фигура взбежала по высоким ступеням дома, перепрыгивая через три ступеньки, и повернулась под светом фонаря, чтобы выбросить сигару.

— Ого! — восхищённо воскликнул путник. — Это же К.О. Дойл,
средневес, не так ли?

 — Конечно! Это ещё что. Если бы ты попал внутрь, то столкнулся бы с
самыми крупными парнями в городе; там много важных шишек с Уолл-стрит,
и, может быть, пара профессоров из Колумбийского колледжа, и несколько
великолепных актрис, и кучка высокоинтеллектуальных писателей и художников, и
дюжина дам из списка «Четыреста». Он берёт их всех, мистер Баннекер,
просто чтобы они были хоть что-то из себя представляли. Он просто чудо.

Путник прошёл несколько шагов до своего лукового постоялого двора,
глубоко поражённый великолепием, которое появилось в округе
за тот короткий год, что он отсутствовал.

 Экипажи продолжали подъезжать, разгружаться и отъезжать до двенадцати часов.
Тридцать, когда, даже не моргнув предварительно, Дом закрыл свои
«Три глаза». Всего пятью минутами ранее бдительный, но усталый на вид мужчина,
надев поверх смокинга широкополую шляпу, быстро поднялся по ступенькам и,
после разговора с настороженным чернокожим стражем у двери, был допущен в
боковую комнату, где к нему вскоре обратился седеющий худощавый гость с задумчивым взглядом.

«Я случайно услышал об этом шоу и захотел попасть на него», — объяснил новичок в ответ на вопросительный взгляд другого. «Если бы я мог увидеть
Баннекера...»

— Вам придётся немного подождать, прежде чем вы его увидите. Он на работе.

 — Но это же его вечеринка, не так ли?

 — Да. Вечеринка сама о себе позаботится, пока он не спустится.

 — О, неужели? А обо мне она позаботится?

 — Вы друг мистера Баннекера?

— В каком-то смысле. На самом деле, я мог бы сказать, что положил начало его карьере в
газете. Я Гарднер из «Анжелика Сити Геральд».

— Бан будет рад вас видеть. Снимайте верхнюю одежду. Я Рассел
Эдмондс.

Он провёл нас в просторную и красивую комнату, наполненную
гулом голосов и ароматом полускрытых цветов.
Вестернер жадно огляделся по сторонам, отмечая то знакомое имя, которое он слышал в печати, то лицо, знакомое по многочисленным фотографиям.

"Не так, как в хижине Бэна в пустыне," — пробормотал он. "Привет!
Мистер Эдмондс, кто эта прекрасная женщина в коричневом платье с жёлтыми орхидеями вон там, на скамейке у пальм?"

Эдмондс наклонился вперёд, чтобы посмотреть. «Ройс Мелвин, композитор, кажется.
 Я с ней не знаком».

 «А я знаком», — ответил другой, когда гостья повернулась,
полностью открыв лицо. «Пытался вытянуть из неё какую-нибудь информацию».
— Однажды. Как собирать колючие груши вслепую. Это Камилла Ван Арсдейл.
 Какое совпадение, что я застала её здесь!

 — Нет! Камилла Ван Арсдейл? Вы не будете так любезны и не оставите меня? Я хочу поговорить с ней. Познакомьтесь с кем-нибудь, кто вам нравится. Таковы правила дома: никаких представлений.

Он прошёл через комнату, обогнул мисс Ван Арсдейл и, представившись, получил тёплый приём.

"Позвольте мне проводить вас к Бэну, — сказал он. — Он захочет сразу же вас увидеть.

"Но не помешает ли это его работе?

"Ничто не помешает. Он пишет с открытой дверью и закрытыми мозгами ".

Он провёл её вверх по восточной лестнице и по длинному коридору в
комнату в конце коридора с приоткрытой дверью, несмотря на то, что даже на таком расстоянии были отчётливо слышны
гул голосов и приглушённое биение концертного рояля внизу. Голос Баннекера, ровный, механический,
огрубевший, каким часто становятся голоса тех, кто привык диктовать, донёсся до них:

«Там, где невежество — блаженство, глупо быть мудрым», —
сказал поэт, который также был циником. Многие поэты — циники, но не
все. Из-за их... вернёмся к началу
пункта, пожалуйста, Мисс Вестлейк."

"Я привел старого друга, запрета", - сказал Эдмондс, толкая широкий
дверь.

Слегка улыбнувшись, поскольку он приучил себя быть невосприимчивым к
перебиваниям, редактор повернулся в своем кресле. Он тут же
вскочил на ноги и схватил мисс Ван Арсдейл за обе руки.

- Мисс Камилла! - закричал он. "Я думала, ты сказал, что не сможешь прийти".

"Я бросаю вызов врачам", - ответила она. "Они дали мне настолько хороший
отзыв о себе, что я могу себе это позволить. Я сейчас спущусь и подожду
тебя.

- Нет, не надо. Посиди здесь, со мной, пока я не закончу. Я не хочу терять никого.
из вас", - сказал он ласково.

Но она со смехом отказалась, заявив, что он бы через все
раньше для него другие гости, если она ушла от него.

"Проследи, чтобы она познакомилась с некоторыми людьми, Боп", - распорядился Баннекер. "Гейнс из
Новая эра, если он здесь, и Бетти Рейли, и этот новый композитор, и
Младшие мастера ".

Эдмондс кивнул и проводил её вниз. Точно рассчитав время, когда Баннекер закончит, он вернулся через четверть часа.
 Стенографистка только что ушла.

"Какая великолепная женщина, Бан!" — сказал он. "Неудивительно, что Эндерби потерял голову."

Баннекер кивнул. «Что бы она сказала, если бы узнала, что ты, совершенно незнакомый ей человек, спас её от ужасного скандала? Это заставляет задуматься о власти и ответственности прессы, не так ли?»

 «Это было бы хуже убийства», — заявил ветеран с таким чувством, что его друг благодарно посмотрел на него. «Что она делает в Нью-Йорке?» — Это безопасно?

 — Я пришёл к специалисту. Да, всё в порядке. Эндерби за границей.

 — Понятно. Как давно вы её видели?

 — До этой поездки? Прошлой весной, когда я взял отпуск на две недели.

— Ты отправился на самый Запад только для того, чтобы увидеться с ней?

— В основном. Отчасти ещё и для того, чтобы вернуться в спокойное место, где
у меня никогда не было проблем. Я сохранил маленькую хижину, которой раньше владел, и плачу
местному парню по имени Миндл, чтобы он поддерживал её в порядке. Так что я просто провёл там неделю в тишине.

— Ты странный парень, Бан. И преданный.

«Если бы я не был предан Камилле Ван Арсдейл…» — сказал Баннекер и не закончил фразу.


«Ещё один друг из твоего живописного прошлого внизу», — сказал Эдмондс и назвал имя Гарднера.


«Боже! Этот парень чуть не стоил мне жизни в нашу последнюю встречу», — рассмеялся
Баннекер. Затем его лицо изменилось. Боль прочертила на нём резкие линии, боль и тоска по старым воспоминаниям, которые всё ещё не утихли. «Тем не менее я буду рад его видеть».

 Он поискал глазами калифорнийца, нашёл его увлечённо беседующим с Гаем Мэллори из «Леджера», который пришёл позже, сердечно поздоровался с ним и огляделся в поисках Камиллы Ван Арсдейл. Она ужинала в центре разношёрстной компании, часть которой помнила о старом романе в её жизни, а часть случайно узнала в ней Ройса Мелвина, композитора. Все они ухаживали за ней, восхищаясь её красотой и
интеллект. Она нашла для Баннекера место рядом с собой.

"Мы обсуждали "Патриота", Бан, - сказала она, - и мистер Гейнс
забальзамировал тебя, как автора редакционной статьи, в янтаре одной из своих лучших
эпиграмм".

Великий Гейнс сделал осуждающий жест. "Мои маленькие усилия всегда
звучат лучше, когда меня нет", - запротестовал он.

«Быть героем любой эпиграммы Гейнса, какой бы язвительной она ни была, — это уже само по себе слава», — сказал Баннекер.

"И в этой эпиграмме нет язвительности. «Аттическая соль и американская острота», — процитировала она.
"Разве это не остроумно?"

Баннекер поклонился с полунасмешливой признательностью. "Однако мне кажется, что
Мистер Гейнс предпочитает, чтобы его журналистское яйцо было более _натуральным_.

«Иногда, — признался самый известный из редакторов журналов, — я мог бы обойтись без некоторой доли остроумия».

"Мне тоже нравится бодрость духа, Бан". Бетти Рейли, подняв взгляд со стула, где
она разговаривала с приземистым и чувственно выглядящим мужчиной, обитателем
высокие места и холодная безмятежность продвинутого математика, которого
шутливая натура наделила лицом сатира,
вмешалась учтивая искренность ее голоса. "Я на самом деле облизываюсь, читая
ваши передовицы даже там, где я меньше всего с ними согласен. Но остальная часть
бумага - О боже! Она визжит ".

"Современная жизнь - это такой шум, что приходится визжать, чтобы быть услышанным поверх
этого", - любезно сказал Баннекер.

"Но разве не газеты создают большую часть шума?" предположил
математик.

"Кричат друг на друга", - сказал Гейнс.

— Как зазывалы на Кони-Айленде на конкурирующих шоу, — вставил Джуниор Мастерс.

 — Может, для разнообразия попробуем другой подход и будем проявлять
осторожность, но значительную сдержанность? — спросила Бетти.

 — Не продам ни одного билета, — заявил Баннекер.

 — И всё же, если мы все будем продолжать выкрикивать самые громкие и самые жаркие слова
мы можем обнаружить, - заметил Эдмондс, - что эффект исчезнет".

"Возможно, мера успеха заключается в постоянном поиске чего-то более
резкого и пугающего, чем боевой клич другого товарища", - предположил
Мастерс.

"Я никогда особенно не восхищалась паровой каллиопой как формой
самовыражения", - заметила мисс Ван Арсдейл.

— Ах! — сказала актриса, улыбаясь, — но Ройс Мелвин не сочиняет музыку
для цирков.

— А современная газета — это цирк, — заявил учёный, похожий на сатира.

— Разнообразие на трёх аренах; все последние трюки; список на голос
крикуна, — сказал Мастерс.

"Panem et circenses", - продолжал математик, довольный своим
сравнением, - "чтобы успокоить воющий сброд. Но в основном это цирк, и
наши повелители новостей дают нам очень мало хлеба ".

"Мы должны кормить животное тем, что оно ест", - легкомысленно защищался Баннекер.

"После того, как искусственно стимулировал аппетит", - сказал Эдмондс.

Пока текла беседа, Бетти Рейли ловко отвлекла Баннекера от ее темы
. "Твоему патриоту не нужно было кричать на меня, Бан", - пробормотала она
обиженным тоном.

"Сделала это, Бетти? Как, когда и где?"

— Я думала, что ты ужасно снисходительно отзываешься о новой статье и ведёшь себя не по-дружески.

 — Это была не моя критика, ты же знаешь, — терпеливо напомнил он ей. — Я не
пишу всю статью целиком, хотя большинство моих знакомых, кажется, думают, что я это делаю. По крайней мере, всё, что им не нравится.

— «Конечно, я знаю, что это не ты написал, иначе это не было бы так глупо. Я мог бы стерпеть всё, кроме обвинения в том, что я утратил свою естественность и стал обычным человеком».

 «Ты как тот мужчина, который мог бы устоять перед чем угодно, кроме искушения, мой
уважаемый: можно выдержать что угодно, кроме критики," вернулся Баннекер с
улыбка настолько дружелюбны, что нет жала в словах. "Вы никогда не
этого хватило. Ты избалованный любимчик критиков.

- Только не этого твоего нового. Он хуже Гурни. Кто он и
откуда взялся?

«Незначительная деревушка, известная как Чикаго. Имя — Аллан Хаслетт.
 Театральная критика там до сих пор настолько примитивна, что может быть
как умной, так и честной — в лучшем случае».

 «Чего здесь нет», — прокомментировал любимец театральных
критиков.

— Ну, я подумал, что хороший новый человек будет лучше, чем хорошие старые.
Он не будет связан личными соображениями. Поэтому я послал за ним и привёл его сюда.

— Но он нехороший. Он ужасный зверь. Мы были с ним особенно любезны, в основном из-за тебя, Бан, если ты так ухмыляешься, я тебя возненавижу!
Я попросил Бездека пригласить его на один из репетиционных ужинов, но он не пришёл. Сказал, что театральные ужины плохо влияют на его зрение, когда он приходит посмотреть пьесу.

Баннекер усмехнулся. «Вот почему я его взял. Он не позволяет личным мотивам влиять на его мнение».

— Он предвзят. И очень несправедлив. Бан, — сказала Бетти самым соблазнительным тоном, — позвони ему. Заставь его написать что-нибудь приличное о нас. Без ужасно расстроен.

Баннекер вздохнул. — Проклятие этого бизнеса, — размышлял он вслух, — в том, что все считают «Патриота» моей личной игрушкой, с которой я или мои друзья можем играть.

«Это вовсе не игра. Это очень серьёзно. Пожалуйста, отнесись к этому с пониманием,
Бэн».

 «Бетти, ты помнишь званый ужин в первые дни нашего знакомства, на котором я сказал тебе, что ты отличаешься от всех остальных женщин?»

«Да. Я подумала, что вы ужасно самонадеянны».

«Я сказал вам, что вы, вероятно, единственная из присутствующих женщин, которую нельзя купить».

«Не понимая вас так, как понимаю сейчас, я была весьма шокирована.
 Кроме того, это было так несправедливо. Почти все они были самыми уважаемыми замужними женщинами».

«Их купили их самые уважаемые мужья». Некоторые из них были куплены у других мужей. Но я отдал тебе должное за то, что ты не была на этом рынке — или на каком-либо другом. А теперь ты пытаешься развратить мою профессиональную добродетель.

«Бана! Я не такая».

«А какой ещё ты можешь быть, когда пытаешься использовать своё влияние, чтобы я уволил нашего
— Милая, новый критик?

— Если это подкуп, то я сомневаюсь, что кто-то из нас неподкупен.
Она протянула руку и погладила стебель фрезии, свисавший ей на щеку.
— Бан, я кое-что хотела тебе сказать.
Терциус Марринил хочет на мне жениться.

— Я так и подозревал. Это бы успокоило несносного критика,
не так ли? Хотя это довольно окольный путь.

— Бан! Ты чудовище.

— Да, я извиняюсь, — быстро ответил он. — Но... должен ли я пересмотреть своё
мнение о тебе, Бетти? Мне бы не хотелось.

"Ваша оценка? Ох, как purchasability. Это хуже, чем то, что ты
просто сказал. Но, так или иначе, я не обижена на него. Потому что это честно, я полагаю.
- Задумчиво сказала она. - Нет, это не было бы рыночной сделкой. Мне
нравится Терциус. Он мне очень нравится. Я не буду притворяться, что безумно влюблена в него. Но...

— Да, я знаю, — мягко сказал он, когда она замолчала, пристально глядя на него, но с затуманенным взглядом. Он увидел в этом «но» целый мир возможностей:
 собственный театр, поддержку влиятельной газеты, богатство — и всё это, если она того пожелает, без ущерба для её профессиональной карьеры.

"Ты был бы обо мне худшего мнения?" спросила она задумчиво.

"Ты был бы о себе худшего мнения?" он возразил.

Цветущий куст сломался под ее рукой. - Ах, да, в этом-то и вопрос.
в конце концов, не так ли? - пробормотала она.

Тем временем Гарднер, вечный журналист, разрабатывал собственный план.
Он собирал материал у Гая Мэллори, который пришёл с опозданием.

"Что меня поражает," — сказал он, глядя на хозяина, — "так это то, что он может работать целый день, несмотря на все эти светские рауты."

"Целый день? Он работает по три дня в каждом. Он самый трудолюбивый
У него натренированный ум в этом деле. Да он мог бы прямо сейчас сесть здесь, в центре комнаты, и диктовать статью, поддерживая разговор. Я видел, как он это делает.

"Должно быть, он удивительно сосредоточен."

"Сосредоточен? Если он и не изобрел это, то довёл до совершенства. Расскажу вам историю. Бан не играет ни в какие игры, кроме поло. Однажды кто-то из
ребят из "Ретрита" разговорился с ним о гольфе...

"О ретрите? Боже милостивый! Он не принадлежит к Ретриту, не так ли?

"Да; был членом в течение многих лет. Ну, они уговорили его согласиться попробовать это.
Джим Тамсон, профессионал — он считается лучшим инструктором в
Америке — был там тогда. Баннекер вышел на первую лунку, 215-ярдовую,
посмотрел, как Джим выполняет показательный удар, задал пару
вопросов. «Смотри на мяч, — говорит Джим. — Это девять десятых успеха.
Остальное — это лёгкий удар и доводка. Просто и легко», — говорит
Джим, подмигивая самому себе. Баннекер пробует две или три клюшки, чтобы понять, с какой
из них легче всего обращаться, выбирает драйвинг-айрон и бьёт по мячу
почти до края грина. Шанс? Конечно, немного повезло
в этом. Но в основном это была его неизменная способность сохранять концентрацию. Джим чуть не упал в обморок. «Впервые вижу новичка, который не
сдался, — говорит он. — Из вас выйдет гольфист, мистер Баннекер».

 «Только не я, — говорит Бан. — Эта игра слишком проста». «Меня это не интересует». Он
протягивает Джиму двадцатидолларовую купюру, благодарит его, заходит в дом, принимает ванну
и с тех пор ни разу не притронулся к клюшке для гольфа.

Гарднер слушал, не сводя с него горящих глаз. Он ударил кулаком по колену. «Ты кое-что мне рассказал!» — воскликнул он.

"Собираешься попробовать это в своей игре?"

«Не о гольфе. О Баннекере. Я задавался вопросом, как ему удалось
стать заметной фигурой в этом большом городе. Теперь я начинаю
понимать. Это реклама, вот что это такое. Он знает, как
сделать так, чтобы о нём говорили. Он живописен. Бьюсь об заклад, Баннекер
первый и последний удар в гольфе-это легенда в клубах еще, не так ли?"

"Оно конечно", - подтвердил Мэллори. "Но ты действительно думаешь, что он
обдумал все это под влиянием момента?"

"О, обдумал; вероятно, нет. Говорю тебе, это инстинктивно. И
Двадцать долларов профессионалу — это гениально. Тамсон никогда не перестанет
об этом говорить. Разве вы не слышите, как он рассказывает об этом своим коллегам-профессионалам?
'Гольф — это слишком просто для меня, — говорит он, — и вручает мне двойную двадцатку! Вы когда-нибудь слышали
подобное!' Так и родилась легенда. Стать местной легендой — это здорово. Я знаю, потому что сам построил несколько таких... Полагаю, перестрелка на набережной дала ему толчок, а остальное пришло само собой.

 — Спросите его. Он, наверное, расскажет вам, — сказал Мэллори. — По крайней мере, его заинтересует ваша теория.

Гарднер подошел к группе Баннекера не для того, чтобы
принять предложение Мэллори, поскольку он был вполне доволен своим собственным
диагнозом, а чтобы поздравить его с растущей силой
Патриот. Когда он приблизился, мисс Ван Арсдейл, в ответ на просьбу
Бетти Рейли, подошла к пианино, и поредевшая толпа расселась
в тишине. Что касается музыки, то в «Доме с тремя окнами» всегда звучала
та музыка, которую слушают люди, то есть те люди, которых
Баннекер собирал вокруг себя.

 После того как она сыграла, мисс Ван Арсдейл заявила, что ей пора уходить,
после чего Баннекер настоял на том, чтобы проводить её до отеля. На её
протесты по поводу того, что он уводит её с собственной вечеринки, он
ответил, что вечеринка вполне может обойтись без него; его вечеринки часто
обходились без него, когда он был особенно занят. Согласившись с этим,
его подруга решила пойти пешком; она хотела больше узнать о «Патриоте». Что
она о нём думает, спросил он.

"Я не жду, что он вам понравится," — добавил он.

«Это не имеет значения. Я очень восхищаюсь вашими редакционными статьями. Они
прекрасно написаны, в них всё предельно ясно. Но остальная часть
газеты — я не вижу в ней вас».

— Потому что я не там, как личность.

Он изложил ей свою теорию журналистики. По его словам, это была точная характеристика «Джуниор Мастерс»: цирк с тремя кольцами.
Он, Баннекер, устроил бы любой цирк, какой они пожелают, чтобы привлечь и
удержать их внимание: сенсационные номера, клоуны на смешных страницах,
грохот оркестров, движение, цвет и блёстки — всё, чтобы
заставить их читать и в конце концов задуматься.

"Но мы ещё не доработали его, как следовало бы. На самом деле я стремлюсь к насыщенному
раствору, как говорят химики: не насыщенному
не решение проблемы циркуляции, потому что это невозможно, а насыщенное
решение проблемы влияния. Если мы не можем поместить «Патриота» в каждый дом,
то мы должны быть в состоянии поместить его в разум каждого человека. Всё
для всех людей: вот формула. Мы ещё далеки от этого, но мы на
правильном пути. А в редакционных статьях я заставляю людей задуматься о
реальных вещах, которые никогда раньше не выходили за рамки повседневных,
механических процессов жизни.

"К чему это?" — с сомнением спросила она.

"Имеет ли это значение? Разве само по себе мышление не является достаточной целью?"

«Жестокое мышление, если оно отражено в ваших кричащих заголовках».

«Переваренные новости. Я хочу сохранить всю их мозговую активность для своей
редакционной статьи. И, о, как же легко я им это даю! Мысли в один
слог».

«И вы используете свою власть над их умами, чтобы подстрекать их к недовольству».

«Конечно».

"Но это ужасно, Бан! Разжигать горечь и злобу среди людей.
"

"Пусть вас не вводит в заблуждение грубость, мисс Камилла", - умолял Баннекер. "
Довольные, у которых есть все, чтобы быть довольными, поставили клеймо на
недовольство. Они заставили бы нас считать это преступлением. Это не так. Это добродетель".

"Бан! Добродетель?"

"Ну, разве нет? Назовем это другим именем - честолюбие. Что тогда?"

Мисс Ван Арсдейл задумалась с беспокойством в глазах. "Я понимаю, что ты имеешь в виду", - призналась она
. «Но недовольство, возникающее внутри человека, — это одно, а «божественное недовольство» — совсем другое. Совсем другое — разжигать его в душах других людей ради собственных целей».

 «Это зависит от цели. Если цель состоит в том, чтобы помочь другим,
превратив их недовольство во что-то лучшее, разве это не оправданно?»

— Но разве всегда не существует опасности превратить недовольство в профессию?

"Это хитрый ход", - признался Баннекер. "Я подозревал, что
Marrineal хочет в конечном итоге извлечь из этого выгоду, хотя я точно не знаю
как. Он скрытный зверь, Марринел.

"Но он дает тебе полную свободу действий?" спросила она.

"Он должен", - просто ответил Баннекер.

Камилла Ван Арсдейл вздохнула. «Это успех, Бан. Не так ли?»

 «Да. Это успех. В своём роде».

 «Это счастье?»

 «Да. Тоже в своём роде».

 «Настоящее счастье? Лучшее счастье?»

 «Это удовлетворение». — Я делаю то, что хочу.

Она вздохнула. — Я надеялась на что-то большее.

Он покачал головой. — Нельзя получить всё.

"Почему нет?" спросила она почти яростно. "Ты должен был. Ты создан
для этого." После паузы она добавила: "Тогда это не Бетти Рейли. Я
надеялся, что это было. Я наблюдал за ней. Там персонаж есть, бан, как
также Шарм".

"У нее другие интересы. Нет, это не Бетти.

— Бан, бывают моменты, когда я готова её возненавидеть, — вырвалось у мисс Ван
Арсдейл.

"Кого? Бетти?"

"Ты прекрасно знаешь, кого."

"Я исправлюсь и в грамматике, и в фактах, — легко сказал он.

"Ты её видела?"

"Да. Я вижусь с ней время от времени. Нечасто.

"Она приходит сюда?"

"Приходила."

"А её муж?"

"Нет."

— Бан, ты никогда не перестанешь об этом думать?

Он молча посмотрел на неё.

"Нет, не перестану. Таких, как я, немного. Да поможет нам Бог!" — сказала
Камилла Ван Арсдейл.




Глава II


Другие, помимо друзей и знакомых Баннекера, теперь проявляли
интерес к его влиянию на окружающих. Вы могли одобрять его или
не одобрять, но факт оставался фактом: он набирал силу. Несколько многообещающих предприятий,
направленных на Городское казначейство, были свёрнуты под разрушительным
давлением его пера. Некогда неприступная
Сплочённое кольцо законодателей Олбани распалось с такой яростью взаимных обвинений, что судебное преследование казалось неизбежным из-за двухнедельного «отпуска» Баннекера в Капитолии штата. Он выследил кое-кого из нарушителей закона в полицейском управлении и протолкнул в городских советах несколько мер по обеспечению достойного жилья. С политической точки зрения его считали ненадёжным и непостоянным, а это означало, что, будучи независимым, он разрушил некоторые потенциально выгодные комбинации в обеих партиях.
 Некоторые высокопоставленные политики и финансисты, достигшие определённого уровня,
Они внимательно прислушивались к нему. Как они могли сделать его полезным?
Или, по крайней мере, помешать ему причинять вред?

Не кто иной, как Поултни Мастерс, искал совета у
Уиллиса Эндерби в те дни, когда люди в трамваях
впервые начали листать «Патриот», чтобы узнать, что в этот день
им скажет редакция.

— Что ты о нём думаешь? — начал магнат.

 — Способный, — проворчал тот.

 — Если бы он не был способным, я бы не стал забивать себе голову.  Что ещё?
 Опасный?

— Такой же опасный, как и честный.  Именно.

"Интересно, какого дьявола ты хочешь этим сказать, Эндерби", - раздраженно сказал
финансист. "Опасен, пока он в вертикальном положении? А? И опасен
для чего?"

"Ко всему, к чему он стремится. У него есть последователи. Я бы даже сказал,что
слепые последователи".

"У него тоже есть босс, не так ли?"

- Марринеал? Ах, я не знаю, насколько Марринеал вмешивается. И я не знаю
Марринеал.

- Тоже прямоходящий; этот? Насмешка в тяжелом голосе Мастерса была
ощутима.

"Вы считаете, что ни одна газета не может быть честной", - перевел адвокат.

«Я купил их, обманул их и загнал в угол, чтобы они были хорошими».
другой ответил просто. "А каким, по-вашему, должно быть мое мнение?"

"Сфера, среди них?" поинтересовался юрист.

"Черт бы побрал Сферу!" - взорвался другой. "Грязная, копающаяся в грязи, лживая,
кривая тряпка".

"На самом деле вы обижаетесь на нее не за эти последние качества,
однако", - указал Эндерби. «В вопросах, где это противоречит вашим интересам, он достаточно прямолинеен. В этом его недостаток. Прямолинейность означает опасность. Вы понимаете?»

Мастерс отмахнулся от проблемы, грузно пожав плечами. «Чего добивается этот молодой Баннекер?» — спросил он.

"Вы должны знать его так же хорошо, как и я. Он в некотором роде ваш протеже,
не так ли?"

"В Приюте, вы имеете в виду? Я включил его, потому что он был похож на игрока в поло
. Теперь юный наглец не будет тренироваться достаточно, чтобы стать определенной командой
.

"Нашел игру покрупнее ".

"Хм! Но что за этим стоит?

 «Полагаю, для него это игра ради игры. Я могу только сказать вам, что, где бы я с ним ни встречался, он был предельно откровенен».

 «Может быть. Но как насчёт его анархистских штучек?»

 «О, анархистских! Вы имеете в виду его нападки на Уолл-стрит? Фондовую биржу?»
Обмен — это не то же самое, что Конституция Соединённых Штатов,
знаете ли, Мастерс. Попридержите язык.

"Теперь вы смеётесь надо мной, чёрт бы вас побрал, Эндерби.

"Вам же лучше. Вам стоит больше смеяться над собой. Спросите Баннекера,
что он задумал. Очень вероятно, что он смеётся над вами. Но он ответит
вам.

"Это напомнило мне кое-что. На прошлой неделе он написал статью, которая запала мне в душу.
"Горький смех народа сотрясает троны. Берегитесь, короли денег, как бы не стать слишком смешными!" Разве это не
социалистически-анархистская чушь?"

«Это очень молодой материал. Но в нём есть качество, не так ли?»

«О, чёрт, да, качество!» — проворчал грубый старик. «Что ж, как-нибудь я возьмусь за вашего юного вундеркинда».

Что он и сделал, встретив несколько дней спустя Баннекера в читальном зале «Ретрита».

«Что ты задумал, устраиваешь неприятности с этой своей редакционной
статьёй?» — прорычал он, обращаясь к молодому человеку.

Баннекер улыбнулся.  Он принял это рычание от Поултни Мастерса не
потому, что Мастерс был важной и грозной фигурой в большом мире, а
потому, что за этим рычанием скрывалось нечто — нет, не
дружелюбие, но подход «человек к человеку».

"Нет. Я пытаюсь решить проблему, а не создать её."

"Хм! Странная идея о решении. Вот мы здесь, в разгар хороших времён, повсюду, а вы говорите о... как там это называется? О, да: «Ухмыляющаяся маска процветания, под которой Жажда с измождённым и угрожающим видом ищет отвергнутую корку». Отличная фраза!

«Не моя. Я не умею так красиво писать. Это цитата из письма. Но я возьму на себя ответственность, раз уж процитировал. В этом есть доля правды, знаете ли.

«Ни капли. Если вы наполните этим умы невежд,
типа того, чем мы закончим?"

"Если вы заполните умы невежд, они больше не будут такими
невежественными ".

"Тогда они будут выше своего класса и своей работы. Вся наша беда
в этом; люди думают, что они слишком хороши для той работы, для которой они предназначены
".

— Разве они не слишком хороши, если могут придумать что-то получше?

Поултни Мастерс изрёк историческую мудрость. — Человеку, которому первому пришла в голову мысль научить массы людей читать, придётся за это ответить.

— Разрушительно, не так ли? — сказал Баннекер, быстро взглянув на него.

«Теперь ты хочешь пойти дальше. Ты хочешь научить их думать».

«Именно. Почему бы и нет?»

«Почему бы и нет? Потому что, юный идиот, они будут думать неправильно».

«Очень вероятно. Сначала. Нам всем пришлось писать неправильно, прежде чем мы научились писать
правильно. Что, если люди будут думать неправильно?» Важно то, что они думают. В конце концов, они будут думать правильно.

"С помощью газет, которые будут их направлять?" В голосе магната
звучало презрение.

"Некоторые будут направлять неправильно. Некоторые будут направлять правильно. Самое большее, на что я надеюсь, — это
научить их немного пользоваться своим умом. Образование и равные возможности.
выяснить и дать понять, что это нашли; это бизнес
газета, как я это вижу."

"Сплетни. Сказка слухов," было презрительное мастера
квалификация.

"Королевская миссия", - засмеялся Баннекер. "Я призываю Мудреца в свидетели. "Но
слава королей в том, чтобы искать дело".

— Но они должны быть королями, — быстро возразил другой. — Это
сложное делонесс, Баннекер. Лучше займись поло. Ты нам нужен.
Он побрел прочь, угрюмый и ворчливый, но обернулся, чтобы крикнуть через
плечо: "Почитай свои собственные материалы, когда встанешь завтра, и посмотри, сможет ли поло
это не лучшая игра и не чище ".

То, что «великие мира сего» могли подумать о его журналистском достижении,
мало беспокоило Баннекера, пока они вообще об этом думали,
тем самым доказывая своё влияние; широкая публика была его единственным судьёй,
за исключением мнения тех немногих, чьего одобрения он действительно
желал: Ио Эйра, Камиллы Ван Арсдейл и, в меньшей степени, тех, кто
к чьим собственным стандартам он относился с искренним уважением, таким как Уиллис Эндерби
и Гейнс. Решив убедить мисс Ван Арсдейл в своей точке зрения, а также убедиться в том, что она разделяет его мнение, он добился от неё обещания, что она посетит редакцию «Патриота» до возвращения на Запад. Итак, однажды утром она прибыла с инспекцией, высокая, невозмутимая и, в своей отстранённой манере, красивая, чужеродная фигура посреди этой лихорадочной и безумной энергии. Он провёл её по заводу, объясняя механические процессы, происходящие ежедневно
чудо публикации, более масштабное, чем когда-либо был голос любого другого человека
более эфемерное, чем день самой короткой бабочки.
Все это время задумчивый взгляд посетительницы то и дело переводился с создания на
создателя, пока, вернувшись в аккуратную тишину его кабинета, известного как
единственная упорядоченная рабочая комната журналистики, она не высказала свое удивление
вопрос:

"И _ ты_ все это сделал, Бан?"

— По крайней мере, я его переделал.

Она покачала головой. — Нет, как я уже говорила тебе, я не вижу в нём тебя.

— Ты имеешь в виду, что он не выражает меня. Он и не должен этого делать.

— Тогда кого же он выражает? Мистера Марринала?

«Нет. Это вовсе не выражение в этом смысле. Это... ответ. Ответ на запрос сотен тысяч людей, у которых никогда раньше не было своей газеты».

 «Отголосок _vox populi_? Разве это оправдывает его грехи?»

 «Я не говорю это как оправдание. Это действительно грехи или просто дурной вкус, который вас оскорбляет?

«Умно, Бан. И в какой-то мере верно. Но неискренность — это нечто большее, чем дурной вкус. Это один из первородных грехов».

«Вы считаете «Патриота» неискренним?»

«А разве я могу считать его каким-то другим, зная вас?»

«Ах, вы снова ошибаетесь, мисс Камилла». Как выражение моего
в идеале, новостная часть газеты была бы неискренней. Мне это не нравится
намного больше, чем вам. Но я терпеть это; да, я буду откровенен и признаю
что я даже поощряю ее, потому что это дает мне широкий простор для вещей
Я хочу сказать. Искренние вещи. Я еще никогда не писал в своей редакционной статье
в колонку ничего такого, во что я не верил бы всей душой. Возьми это за основу, чтобы судить меня.

«Мой дорогой Бан! Я не хочу судить тебя».

«Я хочу, чтобы ты судила, — нетерпеливо воскликнул он. — Я хочу твоего мнения и твоей
критики. Но ты должна понять, к чему я стремлюсь. Мисс Камилла, я
заставлять людей думать, которые никогда раньше не задумывались ни о чём, кроме повседневных процессов жизни.

«Для ваших собственных целей? Мысль, которой вы манипулируете, может быть
взрывоопасной. Вы не думали использовать её таким образом?»

«Если бы я нашёл часть социального здания, которую нужно было бы взорвать,
я бы так и сделал».

«Позаботьтесь о том, чтобы не вовлечь нас всех в катастрофу». Тем временем, что представляет собой
остальная часть вашей редакционной страницы; разновидность успокоительного, чтобы усыпить их бдительность
? Кто такая Эвадна Эллингтон?

"Одна из наших самых известных молодых убийц".

- И ты позволил ей подписать колонку на твоей странице?

"О, она высокоморальные убийцы. Убил ее любовника в защиту своей
честь, знаете ли. Это означает, что она застрелила его, когда он устал от нее.
Рыдающие присяжные быстро оправдали ее, и теперь она пишет "Предупреждения
молодым девушкам ". Уверяю вас, они улучшают ситуацию и оказывают влияние. Мы
Позаботимся об этом ".

"Запретить! Мне неприятно, что ты такой циничный.

"Вовсе нет", - запротестовал он. "Спроси людей из отдела профилактики пороков и
криминологов. Они скажут вам, что колонка Эвадн оказывает реальное
благотворное влияние на людей, которые читают и верят ей ".

"На какой класс рассчитана проповедь реформата Реннигана?" - спросила она с
сморщенные ноздри. - "Отдавать это сатане" - это что, еще один завсегдатай
особенность?"

"Два раза в неделю. Это дает нам тираж YMCA, который стоит хороших денег.
для нас это выгодная сделка. Помимо моей двойной колонки, страница является чем-то вроде форума.
Я возьму всё, что интересно или авторитетно. Например, если бы
Ройс Мелвин хотела сказать что-то ценное публике о музыке,
где бы ещё она могла найти столь широкую аудиторию, как не в «Патриоте»?

 «Нет, спасибо», — сухо ответил его посетитель.

— Нет? Вы уверены? Что вы думаете о «Звёздно-полосатом флаге» как о национальной песне?

 — Она ужасна.

 — Почему?

 — По всем причинам. Музыка не подходит к словам. Она не по силам большинству голосов. Гармонии слабые. Ни одна толпа в мире не сможет её спеть.
В чём ценность или вдохновение национальной песни, которую люди
не могут спеть?

"Спросите об этом читателей «Патриота». Я напишу об этом в редакционной статье: «Требуется;
песня для Америки».

"Я напишу, — импульсивно ответила она. Затем она рассмеялась. — Так вы
получаете своих авторов?

— Часто, как сказал паук мухе, — ухмыльнулся бесстыжий Баннекер.
"Возьмите тысячу слов или больше и дайте нам вашу фотографию."

"Нет. Не это. Я слишком часто видел фотографии своих друзей в ваших светских колонках. Кстати, как так вышло, что газета, посвященная интересам простых людей, сохраняет эту аристократическую черту?"

«О, простые люди едят его живьём. Рассел Эдмондс во многом
ответственен за то, что он продолжает выходить. Вам стоит послушать его теорию. Она
гениальна. Я пошлю за ним».

 Эдмондс, который случайно оказался за своим столом, вошёл в редакцию с
он зажал в зубах крошечную трубку и, очень смущенный, обнаружив там
леди, поспешно вытащил ее, пока мисс Ван Арсдейл не предложила ее вернуть.
"Что?" - спросил я.

"Что? Страница светской хроники? - спросил он. - Да, я был против того, чтобы ее убрать. Вы
видите ли, мисс Ван Арсдейл, я социалист по убеждениям.

— Это каламбур или вы серьёзно, мистер Эдмондс?

 — Серьёзно. Я всегда серьёзен, когда речь заходит о социализме и «Патриоте».

 — Тогда вы должны объяснить, если я хочу понять.

 — Кто читает светские новости? Два класса, — пояснил ветеран.
«Те, чьи имена появляются, и те, кто завидует тем, чьи имена появляются. Что ж, мы охотимся за завистниками».

 «Всё равно не понимаю. С какой целью?»

«Джим Симпсон, который только что получил счёт за продукты, превышающий его возможности, читает красочный отчёт о водном ужине миссис Стампсли-Триггс, поданном в бассейне стоимостью сто тысяч долларов в её поместье в Вестчестере. Это заставляет Джима задуматься».

«Вы хотите сказать, что это вызывает у него недовольство».

«Что ж, недовольство — отличная закваска».

Мисс Ван Арсдейл устремила свой прекрасный и серьёзный взгляд на Баннекера. «Итак,
это возвращается к культу недовольства. Это тоже формула мистера Марринела
, мистер Эдмондс?

"Под всей его внешностью искренности Марринел - скрытное животное",
сказал Эдмондс.

"Неужели он оставит вас развязаны руки с передовиц, Пан?" - поинтересовался
посторонний.

"Абсолютно".

«Следит только за циркуляцией», — сказал Эдмондс. «Пока что», — добавил он.

"Значит, вы ищете скрытый мотив, — предположила мисс Ван
Арсдейл.

"Я ищу всё, что смогу найти в Марриниле, мисс Ван Арсдейл, —
признался глава офиса. «Пока я мало что нашёл».

— Я нашёл, — сказал Баннекер. — Я открыл для себя его теорию журналистики. Мы трое, Эдмондс, Марринил и я, смотрим на это дело с трёх разных точек зрения. Для Эдмондса это призвание и трибуна. На самом деле он хочет, выдавая себя за самого дальновидного журналиста своего времени, призывать грешников, выступающих против общества, к покаянию или вдалбливать им это покаяние в глотку. В тебе, знаешь ли, Папа, много сурового проповедника.

 — А ты? — Улыбка собеседника, казалось, была заключена в изящной спирали дыма, клубившейся над его поджатыми губами.

— О, я скорее педагог. Для меня игра тоже призвание. Но
другое. Я бы хотел управлять умами людей, как генералиссимус
управляет армиями.

— В рамках вашей собственной дисциплины? — спросила мисс Ван Арсдейл.

«Если бы я мог заковать разум в цепи, я был бы самым великим тираном в истории. Нет.
 Свободное руководство свободных людей — это достаточно хорошо».

«Если Марринель оставит тебя в покое», — прокомментировал ветеран. «Тогда каков твой диагноз для Марринель?»

«Жрец Ваала».

«С Патриотом в роли Ваала?»

«Не совсем «Патриот». Скорее, реклама, частью которой является «Патриот»
Это всего лишь инструмент. Теория Марриниэла о публичности интересна.
Возможно, она даже верна. По сути, она такова: все цивилизованные американцы
боятся и любят прессу, то есть публичность, читай Ваала.
Они боятся того, что она может с ними сделать. Они любят и преклоняются перед ней за то, что она может сделать для них. Она дарует славу и навлекает позор. Его любимцы, которых он создаёт и помазывает изо дня в день, —
блаженны в своё время. Те, кого он обрекает, — изгои. Он
мгновенно выносит приговор, и обжаловать его решения уже слишком поздно
«Это ничего не даст его жертвам. Что-то вроде авто-жужжалки, с
Марринилом за рулём».

«Что за чушь!» — с насмешливым презрением сказала мисс Ван Арсдейл.

"О, потому что вам нечего просить у Ваала или бояться его. И всё же вы бы
использовали его для своих музыкальных проповедей».

Пока он говорил, он заметил, что Эдмондс угрюмо и с поджатыми губами смотрит на мисс Ван Арсдейл. В воображении старого ловеласа внезапно и поразительно
вспыхнуло воспоминание о том, как горделивость и чистота,
скрытые за красотой лица, были запятнаны и испорчены
чернильная блевотина Баала, печатного станка, которая случилась бы, если бы он, Эдмондс, не помешал возмездию.

 «Я не могу представить, что в печати может быть что-то, — сказала женщина, которая любила Уиллиса
Эндерби, — что могло бы как-то повлиять на мою жизнь».

 «Вам повезло!» — Эдмондс окутал своё маленькое поздравление облачком пара. «Но вы живёте в мире, который создали сами. Марринил
рассчитывает на мир, который живёт и думает в основном о том, что о нём думает его сосед».

«Однажды он сказал мне, — заметил Баннекер, — что желание попасть в
то, что не попадает в печать, может стать ключом к новым и невиданным возможностям журналистики, если у кого-то хватит ума найти для этого формулу.

«Я не уверена, что понимаю, что он имеет в виду, — сказала мисс Ван Арсдейл, —
но это звучит зловеще».

«Другие имена Ваала — Подкуп и Шантаж?» — нахмурился Эдмондс.

"Никогда не было и намека на какое-либо незаконное использование бумаги, так что
насколько я могу выяснить. И все же мне совершенно ясно, что он намерен
использовать ее как инструмент ".

- Как только мы сделаем его достаточно прочным, - подсказал Эдмондс.

- Орудием чего? - поинтересовалась мисс Ван Арсдейл.

"Власть для себя. Политическая, я полагаю".

"Он хочет занять пост?" спросила она.

"Возможно. Возможно, он предпочитает более глубокую власть, чтобы создавать и уничтожать
политиков. Мы уже делали это в нескольких случаях. Это специальность Эдмондса
. В течение нескольких дней я узнаю, чего хочет Марринел, если смогу
выясню отношения. Мы с ним переходим на новую финансовую основу.

«Да, он считает, что не может позволить себе продолжать платить вам наличными.
Вы слишком много на себя берёте». Это от Эдмондса.

"Именно для этого он меня сюда и пригласил. Однако я не верю, что он действительно может это сделать.
Я съедаю то, что должно было бы стать законной прибылью газеты. И всё же, — он лучезарно улыбнулся, — бывают моменты, когда я не понимаю, как мне
справиться с тем, что у меня есть. Довольно абсурдно, не так ли, чувствовать себя ущемлённым, зарабатывая пятьдесят тысяч в год, когда в Мансанита-Бич я зарабатывал шестьдесят в месяц?

"Это сказка", - заявила мисс Ван Арсдейл. "Я знала, что ты приедешь.
Рано или поздно ты приедешь, Бан. Но это не прибытие. Это
триумф".

"Скажи скорее, что это умение балансировать", - предложил он. "Натянутый канат".
Трюк на позолоченном канате. Неудача с одной стороны; долги с другой. Держать
— Он готов на всё, лишь бы не упасть.

 — Что это с ним делает, мистер Эдмондс? — старейшая подруга Баннекера обратила свой ясный и тревожный взгляд на его ближайшего друга.

 — Власть. О, она вполне реальна, вся эта империя слов, которая рушится с каждым днём. Она оставляет после себя что-то, немного мыслей, идеалов, убеждений. Чего вы боитесь за него?

— Цинизм, — с тревогой выдохнула она.

"Это проклятие игры. Но это не касается рабочего, который чувствует, что его работа приносит плоды."

"Вы видите в газете хоть какие-то признаки цинизма?" с любопытством спросил Баннекер.

«Всё это грохотание и сверкание, пена и искажения», — ответила она,
проведя рукой по лежащему перед ней на столе выпуску.
"Можно ли делать такие вещи и не стать такой же, как они?"

"Спросите Эдмондса, — сказал Баннекер.

"Я в этом бизнесе уже тридцать лет, — медленно произнёс ветеран. «Полагаю, что есть лишь несколько проблем и сложностей, с которыми я не сталкивался. И я говорю вам, мисс Ван Арсдейл, что вся эта пена, шум и сенсации не имеют значения. Я знаю, что это оскорбляет вкус. Но за всем этим стоит то, что мы пытаемся сделать, — привлечь
невежественных и беспомощных и научите их быть менее невежественными и
беспомощными. Если поощрение политических амбиций Маррина является частью
платы, то я готов платить, пока газета остаётся честной и не продаёт себя за
взятки. В конце концов, Маррин может добраться до своей цели только на
нашей колеснице. «Патриот» теперь — это институт. Вы не можете изменить
институт, по крайней мере, существенно. Ты посвящаешь себя этому, тому, что ты сам создал. Мы с Баном создали нового
Патриота, а не Марриниала. Даже если бы он избавился от нас, он не смог бы изменить
бумага; ненадолго и только очень постепенно. То, что мы создали
, было бы слишком сильным для него ".

"Не слишком ли крепко для вас двоих?" - спросила сомневающаяся женщина-душа.

"Нет. Мы понимаем это, потому что сами это сделали".

"Франкенштейн однажды сказал что-то подобное", - пробормотала она.

— Это не чудовище, — пророкотал Эдмондс. — Иногда мне кажется, что это игрушечная собачка с бантиком на милой маленькой шейке. Я отвечаю за Бан, мисс Ван Арсдейл.

 Дым от его крошечной трубки поднимался вверх, тонкий и изящный, словно благовония, посвящённые невидимому Богу за занавеской со странным узором.
печать; Баалу, который, возможно, даже тогда ухмылялся, глядя на своих ничего не подозревающих почитателей.

Но Баннекер, целенаправленно двигаясь среди этой огромной фантасмагории пульсирующей печати, в которой всё было преувеличено, искажено, извращено в угоду грубым и необузданным желаниям публики, мечтал о своём чистом, незапятнанном сне: о том, что его газета станет голосом, достаточно сильным, чтобы достучаться до всех и повлиять на всех; достаточно властным, чтобы навязать свой основополагающий идеал; достаточно уверенным в своей правоте, чтобы быть свободным от всякого подавления и контроля. Этот голос должен был утолить давнюю неутолимую жажду многих по правде
непорочна. Она должна прямо, просто, без оговорок провозглашать повседневные истины, призванные созидать вечную структуру. Это должна быть религия, действующая семь дней в неделю, проповедуемая тысячей преданных проповедников для миллиона верных слушателей.

 Камилла Ван Арсдейл отчасти прочла его сон и могла бы заплакать из-за него и из-за себя.

 Джо Эйр начала читать его, и её сердце вновь потянулось к нему. Ибо
это было испытанием на успех.




Глава III


Это было одно из тех прохладных утр после изнуряющей жары, когда даже
Многолюдный, зловонный, суетливый мегаполис просыпается, вдыхая свежий воздух. Не нуждаясь в сне, как и всегда, Баннекер встал и поспешил на вокзал до восьми часов, потому что Камилла Ван Арсдейл возвращалась в Манзаниту, получив приказ вернуться в свою уединённую обитель с тщательно продуманным вердиктом медицинской науки, изложенным в тактичных словах, чтобы составить ей компанию в долгом путешествии. Когда более могущественная власть отправит её в более длительное путешествие, медицинская наука не станет уточнять, но в высших интересах американской музыки
настойчиво убеждала её в том, что она должна воздерживаться в еде, бережливо относиться к работе, избегать переутомления и волнений и в целом вести себя так, чтобы оставшаяся ей жизнь не была лишена большей части своего вкуса и ценности. Она сказала Бэну, что врачи считают её состояние благоприятным.

В её прямой осанке и безмятежном лице, с которыми она расставляла по местам книги,
журналы, цветы и конфеты, которыми Баннекер пытался развлечь её во время
путешествия, не было и намёка на инвалидность. Близилось время отплытия.
они погрузились в бессмысленную, банальную и отрывистую беседу, которая неизбежно возникает при долгой разлуке между людьми, которые по-настоящему заботятся друг о друге, но не могут найти ничего, кроме банальностей, чтобы снять напряжение. Здравый смысл мисс Ван Арсдейл пришёл на помощь.

"Уходи, моя дорогая," — сказала она с понимающей улыбкой. — Не думай, что ты обязан цепляться за эти тянущиеся минуты. Это некрасиво... Бан! Что ты так на меня смотришь?

 — Я думал... я слышал...

 Снаружи раздался ясный голос: «Тогда, должно быть, это он».
решительный стук в дверь. «Можно войти?»... «Входите», — ответила мисс
Ван Арсдейл. «Принеси их сюда, привратник», — раздался голос снаружи, и
Ио вошёл в сопровождении слуги, почти скрытого за огромной охапкой таких роз,
которые не купишь даже в самых роскошных магазинах.

 «Я разграбила наш зимний сад», — сказала она. "Папа убьет меня. Они
вчера в Чикаго."

После почти незаметного колебания она поцеловала старую женщину. Она
дал ей руку, чтобы Баннекер. "Я знала, что найду тебя здесь".

"Любая другая моя знакомая женщина сказала бы: "Кто бы мог
— Я ожидал увидеть вас здесь! — прокомментировала мисс Ван Арсдейл.

 — Да? Полагаю, что так. Но мы никогда не были на таких дружеских отношениях, я и Бан.
 — Тон Ио был непринуждённым, почти небрежным.

 — Я думал, что вы в деревне, — сказал Баннекер.

 — Так и есть. Сегодня утром я заехал, чтобы пожелать мисс Ван Арсдейл счастливого
пути и всего наилучшего в мире. Полагаю, мы втроём ещё встретимся.

— Вы самым будничным тоном предсказываете невероятную вещь, —
заметила мисс Ван Арсдейл.

— О, наша первая встреча была невероятной, — возразила девушка.
слегка. "После этого все может стать логичным. _Au revoir_."

"Иди с ней, Бан", - сказала мисс Камилла.

"Еще не время уходить", - запротестовал он. "Осталось целых пять минут".

"Да, пойдем со мной, Бан", - спокойно сказала Ио.

Камилла Ван Арсдейл поцеловала его в щёку, слегка похлопала по плечу, как мать,
и сказала ровным, уверенным голосом: «Продолжай и дальше меня радовать» — и вытолкнула его за дверь.

Бэн и Ио шли по длинной платформе в задумчивом молчании, которое
никого из них не смущало. Ио шла впереди.

"В половине пятого, — заявила она, — я выпила стакан молока и
крекер.

- Где бы вы хотели позавтракать?

- Покорнейше благодарю вас, сэр, за любезное приглашение, чем ближе, тем
лучше. Почему не здесь?

Они нашли столик в хорошо оборудованном железнодорожном ресторане и
сделали заказ. За медовой дыней Ио задумчиво спросила:

"Как ты думаешь, что она о нас думает?"

«Мисс Камилла? Что она должна думать?»

«Что, в самом деле? А что мы сами думаем?»

«Это имеет какое-то значение?» — мрачно спросил он.

«А это довольно грубо», — упрекнула она. «Всё, что я считаю важным, должно из вежливости считаться важным... Бан, как часто мы виделись?»

— Вы имеете в виду, с тех пор, как я приехал в Нью-Йорк?

 — Да.

 — Девять раз.

 — Так много? И сколько мы проговорили вместе? В общей сложности, я имею в виду.

 — Возможно, целый час. Не больше.

 — Это ничего не изменило, не так ли? Нас никто не прерывал.
Мы никогда не теряли связи. Мы никогда не расставались. По-настоящему.

"Нет. Мы никогда не расставались.

"Вам не нужно повторять это так, будто это повод для скорби и
раскаяния. Я думаю, это довольно чудесно... Возьмём наш путь от
поезда до самого низа без единого слова. — Ты дулся, Бан?

 — Нет. Ты же знаешь, что это не так.

"Конечно, я знаю это. Просто нам не нужно было разговаривать. Во всем мире нет
никого подобного.... Сколько это продлится? Три
года... четыре... больше четырех лет.

"Когда-то мы были вдвоем в разлуке".
Что сделают безумные боги?
Из ненависти ко мне, я хочу...

"Боже мой, Ио! Не надо!

«О, Бан, прости! Я тебя обидела? Я мечтала вернуться в старый мир».

«И я все эти годы старалась этого не делать».

«Неужели реальность лучше? Нет, не отвечай! Я не хочу, чтобы ты
отвечала. Ответь мне что-нибудь другое». — О Бетти Рейли.

 — А что с ней?

«Если бы я был мужчиной, я бы счёл её неотразимой.
Не говоря уже о её искусстве. Ты собираешься жениться на ней, Бан?»

«Нет».

«Скажи мне, почему нет».

«Во-первых, потому что она не хочет выходить за меня замуж».

«Ты спрашивал её? Это не моё дело». Но я не верю, что ты
это сделал. Скажи мне вот что: ты бы спросил её, если бы не... если бы
«Номер Три» никогда не потерпел крушение в ущелье? Видишь, старые железнодорожные
термины, которым ты меня научил, всё ещё живы. Ты бы спросил?

«Откуда мне знать? Если бы мир не изменился у меня под ногами, а небо
над головой...»

«Неужели всё так изменилось? Меняются ли важные, настоящие вещи?..
Не отвечай и на это. Бан, если я уйду из твоей жизни и
останусь в ней, _честно_, женишься ли ты на Бетти Рейли и... и будешь ли жить долго и счастливо?»

«Ты бы этого хотела?»

«Да. Правда». И я бы ненавидела вас обоих вечно.

«Бетти Рейли собирается выйти замуж за другого».

«Нет! Я думала... люди говорили... тебе жаль, Бан?»

«Не себя. Я думаю, он ей не подходит».

«Да, это было бы сменой земли под ногами и неба над головой, если бы это имело значение», — размышляла она. — А я сказал, что они не изменились.

"Разве они этого не делают?" - с горечью возразил Баннекер. "Вы женаты".

"Я была замужем", - поправила она с дружелюбным видом.
исправление. "Это был мудрый поступок. Все так говорили. Это не
в прошлом. Никто не думал, что это было. Я не думал, что так себе".

— Тогда почему, во имя всего святого...

 — О, давай не будем говорить об этом сейчас. Может быть, в другой раз. Скажем, в следующий раз, когда мы встретимся, через пять или шесть месяцев... Нет, я больше не буду тебя дразнить, Бан. Это будет не так. Это не займёт много времени. Я скажу тебе правду:
Я много слышал о тебе и Бетти Рейли, и я познакомился с ней и
Я надеялся, что у меня получится. Я действительно надеялся, Бан. Я был обязан дать тебе шанс на
счастье. Видишь ли, я воспользовался своим шансом, только я играл не на
счастье. На что-то другое. На безопасность. Ставки для мужчин и женщин обычно
разные. Так что теперь ты знаешь... Ну, а если не знаешь, то ты стал глупым.
И я больше не хочу об этом говорить. Я хочу поговорить о... о
«Патриоте». Я читала его сегодня утром, пока ждала; вашу статью.
 Бан, — она насмешливо скривила губы, — я была шокирована.»

«Что это было? Политика?» — спросил Баннекер, который, развернув свои статьи,
по нескольку за раз, редко утруждая себя напоминанием, в какой именно день что-либо было опубликовано.
 "Вряд ли вам понравилась бы наша политика".

"Не политика. Это о Харви Уилрайте".

Баннекера это позабавило. "Бессмертно популярный колесный мастер. Мы
публикуем его новый роман "Пресыщенный грехом" в воскресном выпуске.
Моя идея. Это поможет нам там, где мы больше всего нуждаемся в помощи.

"Есть ли какая-то причина, по которой вы должны использовать его так, как если бы он был самым выдающимся из ныне живущих романистов?"

"Конечно. Кроме того, он популярен."

"Но, Бан, его произведения ужасны! Если эта последняя книга похожа на предыдущие.
[«Хуже», — пробормотал Баннекер.] И вы пишете о нём так, будто он
Конрад и Уэллс в одном лице.

 «Он лучше, чем это, для тех, кто его читает. Эта редакционная статья
адресована им. Всё внимание сосредоточено на его благочестии, его
популярности, его способности влиять на умы людей; нет ни слова, которое
хоть как-то касалось бы искусства или литературного мастерства.

"Это производит такой эффект."

"Ах! Это моё искусство, — усмехнулся Баннекер. "Это _литературное_ мастерство, если хотите!"

— Знаете, как я это называю? Я называю это предательством.

Его мысли встретились с ее мыслями. Она прочла понимание в его изменившемся лице.
и тень в ее глазах, сияющих и глубоких, стала еще глубже.

"Измена миру, что мы сделали для себя там", - она
осуществляться равномерно.

"Ты разбил его".

"К бессмертной голоса".

"Ты усмирил их ради меня".

"О, Бан! — Не это! — из её горла вырвалось внезапное тихое рыдание. Она
протянула к нему руку, но тут же отдёрнула её, чтобы обхватить
подбородок в старой задумчивой позе, которая бередила его сердце
воспоминаниями. — Они больше не поют для тебя? — спросила Ио.
Она была печальна, как ребёнок, потерявший надежду на встречу с феями.

"Я бы не позволила им. Они все пели о тебе."

Она вздохнула, но в уголках её губ заиграла улыбка.  Мгновение спустя она снова стала серьёзной.

"Если бы ты всё ещё слышала Голоса, ты бы никогда не написала ту статью... Что мне в нём не нравится, так это то, что в нём есть очарование; что он придаёт очарование...
унизительной вещи.

«О, да ладно, Ио!» — возразила жертва этой критики, более легкомысленная, чем обычно.
"Унизительной? Да ведь Уилрайт считается самым возвышенным из всех наших
литературных моралистов».

Ио усилила и завершила свою критику кратко и злобно. «Слизняк!»

 «Нет, серьёзно. Я не уверена, что он не делает много хорошего по-своему. По крайней мере, он всегда на стороне ангелов».

 «Каких ещё ангелов? Серафимов из мишуры с краской на щеках, играющих на расстроенных арфах!» В том, к чему он прикасается, есть болезненная сентиментальность,
которая вызвала бы отвращение у любой добродетели."

"Разве вы не хотите работать литературным критиком в «Нашем специальном
обозревателе», мисс Ио? Миссис Делаван Эйр, — заключил он тоном, в котором
исчезла насмешка.

При этом откровенном предательстве Ио слегка побледнела. Она подняла свой
стакан с водой и сделала глоток. Когда она заговорила снова, казалось, что
что-то изменилось внутри неё.

"Зачем ты приехал в Нью-Йорк?"

"За успехом."

"Как во всех сказках. И ты его нашёл. Это было почти слишком просто,
не так ли?

- На самом деле, нет. Это было "прикоснись и уходи".

"Ты бы пришла, если бы не я?"

Он уставился на нее, обдумывая, удивляясь.

"Помни, - умоляла она его, - успех был моим рецептом. Будь польщен.
хоть раз в жизни. Позволь мне думать, что я ответственна за чудо".

«Возможно. Я не могла остаться там — после всего. Одиночество...».

 «Я не хотела оставлять тебя в одиночестве, — страстно выдохнула она. — Я хотела оставить тебе память, амбиции и решимость добиться успеха».

 «Для чего?»

 «О, нет, нет!» — ответила она на его вопрос, в котором звучала резкая мысль. «Не ради себя. Не из-за гордости. Я не мелочная, Бан».

 «Нет, ты не мелочная».

 «Я бы держалась на расстоянии... То, что я сказала тебе о Бетти Рейли, было правдой. Я хотела для тебя не только успеха, но и счастья. Я была обязана тебе этим — после своей ошибки».

Он уловил последнее слово. - Значит, ты признался себе, что это
было ошибкой?

- Я играла в эту игру, - парировала она. - Не всегда можно играть правильно. Но один из них
всегда может играть честно.

"Да, я знаю твое кредо спортивного мастерства. Есть религии и похуже".

"Ты думаешь, я играл честно с тобой, Бан? После той ночи на
реке?

Он молчал.

"Ты знаешь, почему я не поцеловал тебя на прощание на вокзале? Не по-настоящему
поцеловал, я имею в виду, как на острове?"

"Нет."

"Потому что, если бы я это сделал, у меня бы не хватило сил уйти."
Она подняла на него глаза. Её голос понизился до шёпота. «Ты
понял, на острове?.. Что я имела в виду?»

«Да».

«Но ты не взял меня. Интересно. Бан, если бы не свет,
 вспыхнувший в наших глазах и подавший нам надежду?..»

«Откуда мне знать?» Я был ошеломлен изумлением и великолепием этого...
тебя. Но... да. Боже мой, да! А потом? После?"

"Могло ли что-нибудь быть после?" спросила она мечтательно. "Разве
мы не могли просто подождать, пока река подхватит нас и унесет?"
Какой еще мог быть такой подходящий финал?"

— В любом случае, — сказал он с внезапной дикой ревностью, — что бы ни случилось, ты бы не уехала, чтобы выйти замуж за Эйра.

 — А почему бы и нет? Я ни в чём не уверена. Ты многого обо мне не знаешь, мой бедный Бан.

 — Как ты могла! — воскликнул он. — Разве это было бы...

"Ох, я должна была сказать ему, конечно. Я бы сказал, 'Дель, есть
был еще один человек, любовник'.Можно сказать, что эти вещи ему".

"Женился бы он на тебе?"

"Ты бы не женился, не так ли?" она улыбнулась. "Все или ничего, Бан, для тебя.
Что касается Дела, я не знаю. — Она изящно пожала плечами. — Мне не должно было быть до этого дела.

— И ты бы вернулась ко мне, Ио?

 — Ты хочешь, чтобы я сказала «да»? Ты ведь хочешь, чтобы я сказала «да», не так ли, моя
дорогая? Откуда мне знать?.. Рано или поздно, я полагаю. Судьба. Непреодолимое течение. Теперь я здесь.

"Ио." Он наклонился к ней через столик, его мрачный связи
держа ее. "Зачем ты сказала Камилла Ван Arsdale, что вы никогда не
развод Эйр"?

"Потому что это правда".

"Но зачем говорить ей? Чтобы это дошло до меня?"

Она ответила ему прямо и бесстрашно. "Да. Я подумал, что вам будет проще услышать это от неё.

— Ты так думаешь? — Он сидел, уставившись мимо неё на какие-то видения. Баннекер не мог
предать Ио, не мог нарушить правила игры, чтобы выразить ей своё
удивление (разделяемое большинством её знакомых) тем, что она должна была
терпеть непристойную жизнь Дел Эйра, хотя сама косвенно намекала на это,
предполагая, что развод можно получить. Однако Ио встретила его сдержанность с присущей ей
откровенностью.

"Конечно, я знаю о Деле. Мы прекрасно понимаем друг друга. Он
согласился впредь соблюдать внешние приличия. Я не считаю
что я имею право просить большего. Понимаете, я не должна была выходить за него замуж...
даже несмотря на то, что он понимал, что я не была по-настоящему влюблена в него.
  Мы друзья, и мы останемся друзьями. Просто друзьями. Дел — хороший человек, — добавила она с намёком на то, что её неправильно поняли. «Он бы дал мне развод в ту же минуту, даже если бы
ему было не всё равно — по-своему. Но есть ещё его мать. Она
своего рода святая последних дней; одна из тех редких людей, которых
уважаешь и любишь в равной степени; единственная, кого я знаю, — это кузина Уиллис Эндерби. Она
она больна, безнадёжна и католичка, и если я разведусь с Дел, это отравит ей остаток жизни. Поэтому я не буду. Я не могу.

— Она не будет жить вечно, — пробормотал Баннекер.

 — Нет. Возможно, недолго. — В глазах Ио, когда она снова подняла их, были боль и решимость. «Есть ещё одна причина. Я не могу рассказать даже тебе, Бан. Это не мой секрет... Прости».

 «У тебя сегодня нет работы?» — спросила она после паузы, успешно изображая лёгкость.

 Он очнулся, расплатился и проводил её до машины, припаркованной неподалёку.

"Куда ты сейчас идешь?" спросил он.

«Вернёмся в деревню».

«Когда я снова тебя увижу?»

«Интересно», — сказал Ио.




Глава IV


«Panem et Circenses» — «Хлеб и зрелища». Диагноз математика, похожего на сатира, оказался верным. Тот же метод, с помощью которого римские тираны стремились
обмануть беспокойную и легкомысленную толпу, Баннекер использовал, чтобы
захватить и повести за собой жадную до сенсаций столичную публику с
помощью своей газеты. «Патриот» был творением Баннекера, созданным
по его замыслу. Конечно, Марринил сохранял полный контроль. Но
Марринил, проведя несколько месяцев в Нью-Йорке,
с тревогой наблюдая за стремительным и революционным методом своего редактора
, он взял отчеты о продажах за решающее руководство и
решил предоставить новому человеку полную власть.

Тираж ушел вверх, как поднимается вода в трубке под неотразимым
давление снизу. Ничего подобного он никогда не был известен в местных
журналистика. Если не произойдет каких-набор-назад, в течение четырех лет с момента, когда
Когда появилась вступительная редакционная статья Баннекера, газета
превзошла все прежние рекорды. Менее чем за два года она поднялась на
третье место, и зарплата Баннекера, несмотря на процент
по словам Гарднера, чья статья, описывающая «Дом с тремя глазами» и его владельца, разошлась на крыльях широко известного синдиката, «это была колоссальная сумма».

Редакционные статьи Баннекера задавали тон. С непоколебимой уверенностью в себе он
принял опрометчивое решение не выделять для редакционного отдела постоянное место. Иногда его страница
появлялась в середине газеты, иногда на последней странице, а однажды,
когда наиболее многообещающий план муниципального грабежа был уже готов к публикации,
Пробившись, он напечатал свой материал на первой полосе крупным шрифтом,
сместив международную гонку яхт и самый пикантный светский скандал, не
объясняя ничего, кроме того, что было в первом предложении:

"Это
важнее для ВАС, мистер Нью-Йоркер, чем любая другая новость в сегодняшнем выпуске."

«Там, где сидит Баннекер, — любил говорить Рассел Эдмондс в перерывах между затяжками, —
находится глава газеты».

 «Пусть поищут, — уверенно сказал Баннекер. — Когда найдут, будут думать
ещё больше».

Часто он используется вставка иллюстраций, не так много, чтобы дать его
проповеди, чтобы сделать их проще для понимания в
бездумный. И всегда он стремился к максимальной сенсационности в заголовках
и в шрифте, используя курсив, заглавные и даже жирные буквы
с эффектом взрыва.

"Развлекает тебя до тех пор, пока не увидит белизну твоего разума, а затем
в упор стреляет своей пулей тебе в голову", - сказал Эдмондс.

При всём этом он обладал высоким искусством сохранять свой стиль прямым, незатронутым,
почти суровым. Никаких излишеств, никаких литературных красот, никаких проблесков остроумия, кроме
время от времени сдержанный сарказм: текст был написан в чистом стиле и отличался классической простотой. Типичный читатель «Патриота» относился к редакционным статьям дружелюбно и скорее покровительственно: они, как правило, считались довольно обычными, «простыми, как старый башмак» (с одобрительной интонацией комментатора), лишёнными замысловатой элегантности, которой отличались коллеги Баннекера по редакции. Итак, их
прочитали и усвоили, на что и надеялся или чего желал их автор. Он стремился не к славе, а к прочному положению.
удовлетворение от того, что он внедряет идеи в умы, до сих пор неспособные к мыслительным процессам, и направляет возникающую мысль в нужное ему русло и к конечным, хотя и смутным, целям.

"Они начинают подражать тебе, Бан, — заметил Рассел Эдмондс в
дни, когда «Патриот» совершил свой первый неожиданный скачок вверх. — Лесть твоих коллег.

"Пусть подражают, — безразлично ответил Баннекер.

"Да, они не подошло очень близко к оригиналу. Это фундаментальная
разница в стиле".

"Это принципиальная разница в цель".

"Цель?"

"Они пишут для своих владельцев; чтобы помириться с боссом.
Я пишу для своей публики.

"Полагаю, вы правы. Но ведь писать для ста тысяч человек сложнее, чем для одного?"

"Не сложнее, если вы понимаете их, как я. Вот почему другие ребята зарабатывают по пять-десять тысяч долларов в год," — сказал
Баннекер, без всякого хвастовства, «пока я…»

«Человек, зарабатывающий пятьдесят тысяч долларов в год», — подсказал Эдмондс.

«Ну, приближаюсь к этой цифре. Я в ударе с редакционными статьями
и собираюсь продолжать в том же духе. Но наша новостная политика отличается. Мы всё ещё
колеблемся».

— Чего ты хочешь? Посмотри на тираж. Разве этого недостаточно?

— Нет. Каждый раз, когда я сажусь в трамвай и вижу пассажира, читающего какую-нибудь другую газету, я чувствую, что мы упустили свой шанс, — невозмутимо ответил Баннекер. — Пап, ты когда-нибудь видел, как гримируют актрис?

— У меня есть общее представление об этом процессе.

«Найди мне человека, который может сочинять новости, готовые и накрашенные, чтобы их можно было
выставлять на всеобщее обозрение, как актриса красит лицо».

Ветеран хмыкнул. «На Парк-Роу такого не найдёшь».

«Наверное, нет. Парк-Роу слишком консервативен».

Можно было бы предположить, что среда религиозной журналистики была бы столь же
традиционной. Однако именно из этого отдела в конце концов пришёл «наход»,
сделанный Эдмондсом. Эдгар Северанс, на десять лет старше Баннекера, с первого
взгляда поразил руководящий дух «Патриота» своей внутренней уверенностью и
спокойствием, которые ничуть не пострадали от его потрёпанности, имевшей
то достоинство, что он был чистым.

— Вы не газетчик? — спросил Баннекер после представления.
 — А кто вы?

 — Я проститутка, — спокойно ответила она.

Баннекер улыбнулся. «Где вы практиковали свою профессию?»

 «В качестве помощника редактора «Руководства». Я пишу богохульные статьи,
которые так высоко ценятся милыми простыми душами, составляющими нашу _клиентуру_; теми, кто еженедельно даёт бесплатные советы Богу».

 «Мистер Эдмондс нашёл вас там?»

— Нет, — вмешался ветеран, — я нашёл его по некоторым научно-популярным статьям в «Бостон Санди Стар».

— Всё это фальшивка, — предположил Северанс. — Иначе это не было бы так популярно.

— Это ваше кредо в журналистике? — с любопытством спросил Баннекер.



— В значительной степени.

— Тогда зачем вы пришли в «Патриот»? Это не наша газета.

Северанс приподнял тонкие брови, но ограничился словами:
 — Разве? Однако я не сам пришёл. Меня привели. — Он указал на Эдмондса.

«Он подкинул мне больше идей по освещению событий, — сказал ветеран, — чем я
смог бы почерпнуть за сто лет работы в «Роу».»

«Идеи — это то, что нам нужно. Откуда вы берёте свои, мистер Северанс,
если вы не работаете в газете?»

«Из разговоров с людьми и из того, что газеты не могут сделать».

— Где вы работали до того, как попали в «Руководство»?

 — Преподавал в Гарварде.

— И вы там тоже занимались своей — э-э — специфической профессией?

— О нет. Тогда я был отчасти респектабельным.

"Почему вы ушли?"

— Пить.

— А? Вы не производите впечатление потенциального сотрудника.

«Если я присоединюсь к сотрудникам «Патриота», то, вероятно, раз в месяц или около того буду исчезать на какое-то время».

«Зачем вам присоединяться к сотрудникам «Патриота»? Вот чего вы не можете мне объяснить».

«Справка, мистер Рассел Эдмондс», — небрежно ответил собеседник.

«Вы двое ничего не добьётесь всей этой болтовнёй», — прорычал тот, кто давал справку. — Ну же, Северанс, поговори со мной по-турецки, как ты говорил со мной.

"Я не хочу разговаривать", - возразил другой со своим мягким, ученым
акцентом. "Я хочу осмотреться: диагностировать проблему в отделе новостей
".

"В чем, по-вашему, заключается проблема?" - спросил Баннекер.

"О, универсальная трудность. Нехватка мозгов".

Баннекер рассмеялся, но без удовольствия. «Мы платим достаточно за то, что у нас есть.
Это должно быть хорошего качества».

«Вы платите неразумно, но слишком хорошо.  Моя собственная княжеская плата в качестве опоры благочестия составляет тридцать пять долларов в неделю».

«Вы бы пришли сюда за такую сумму?»

«Я бы предпочёл сорок.  На шесть недель, в качестве испытательного срока».

— Поскольку мистер Эдмондс, похоже, считает, что это стоит риска, я возьму вас на работу.
С сегодняшнего дня, если хотите. Идите и осмотритесь.

— Подождите минутку, — вмешался Эдмондс. — Как его зовут? Как должна быть сформулирована его задача?

— Назовите его моим представителем в отделе новостей. Я сам заплачу ему жалованье. Если он справится, я с лихвой верну свои деньги.

Мистер Северанс, похоже, в первую очередь стремился завоевать популярность. В его
аномальном положении представителя двух враждующих департаментов это было непросто. Но его спокойный,
сдержанная учтивость, его осторожный, почти робкий способ предлагать
советы или намекать на что-то, что впоследствии оказывалось
определённым и зачастую неожиданным, его скромная готовность
отказаться от любых заслуг в пользу того, кто пожелает их
присвоить, вскоре обеспечили ему прочное, хотя и незаметное положение. К его советам часто обращались. Как следствие, в ежедневных
колонках появилось новое впечатление. Баннекер быстро уловил перемены.
Ему показалось, что газета странным образом становится женоподобной.

«Это игра для женщин?» — спросил он Северанс в первые дни разработки.

"Нет."

«Ты определённо специализируешься на женственности».

«Для мужчин. Не для женщин. Это старая уловка».

Баннекер нахмурился. «И не очень красивая».

«Но эффективная». Я мешках ее из полицейского Вестника. Вы когда-нибудь
приходилось отмечать почти неизменной крышка обращение, что справедливо
популярный еженедельник?"

"Полуодетые женщины", - сказал Баннекер, чьи ранние исследования распространялись
даже на эти уровни.

"Совершенно верно. Со всем, что они означают. Тем самым привлекая грубых и бродячих
мужской взгляд. Конечно, мы должны сделать это более художественно и менее
очевидно. Но главное — это эффект, который мы хотим создать. Я доволен.
 Кстати, у меня возникли небольшие трудности с вашим художественным отделом.
 Ваш человек не адаптируется к новым идеям.

"Я считал его довольно старомодным. Что вы хотите сделать?"

«Приведи-ка мне молодого парня по имени Кэпрон, с которым я познакомился. Раньше он был
странствующим фотографом, а потом попробовал себя в кино, но по сути он
журналист. Пусть он почитает газеты в поисках снимков».

Кэпрон пришёл в редакцию как незначительный сотрудник с
незначительная зарплата. Будучи человеком безупречной нравственности, он был
интеллектуалом и профессиональным развратником. Он считал, что
задача отдела иллюстраций — изображать Сюзанн на радость старшим
членам читающей публики. Своё _чувство_ женственности он
перенес на страницы «Патриота» по простой и прямой формуле: чем
ярче изображена женщина, тем сильнее привлекательность и, следовательно,
продажи. Он специализировался на ногах и грудях в
иллюстрациях. Купальники и сцены в будуарах были его особой целью,
хотя любая фотография со скандальным вложением в сопроводительных новостях
послужила бы делу, с последним, однако, следует обращаться таким образом, чтобы
неизменно указывать на мораль. В этом его совместная работа с Severance была
применена в высшей степени безупречно.

"Должны ли наши девушки стать моделями для художников" была одной из их ранних и
вдохновенных совместных работ, серия которых началась с линейки "фотографий красоты".
и дополненные интервью с более или менее известными художниками и
иллюстраторами, что даёт богатую возможность для демонстрации наготы, а моральная
составляющая подчёркивается столь же щедрыми интервью с социологами и
Известные матери в Израиле. Хотя по меньшей мере девяносто девять процентов
всех профессиональных моделей выглядят так, что не помешали бы в
церкви, случайный читатель презентации Капрон-Северанс мог бы
подумать, что кружевная вуаль — это максимум защиты, которую
модель-женщина может получить между полной наготой и внешним миром
искусства.
 Далее следовал раздел, посвящённый (якобы) физической
культуре для женщин. Его вела владелица модного
спортивного зала, которой было разрешено, поскольку это был сравнительно
Небольшая деталь, чтобы снабдить текст, написанный Северенсом,
приукрашивающей изобретательностью; но модели были придуманы и позировали Капроном.
Они были чрезвычайно изящными и всё более выразительными в своих позах и
композициях, пока не достигли той точки, когда почтовое ведомство
проявило признаки растущего возбуждения — хотя и не того типа
возбуждения, на которое рассчитывал «Эксперт по искусству», — когда
серия перешла к более мягким и чисто спортивным, но в то же время
менее аппетитным образам и вскоре сошла на нет в порыве полуредакционной
восхваление Патриота за его альтруистические усилия по улучшению
физического состояния «будущих матерей нации».

Если не было другого повода для их осторожных намёков, команда всегда могла
придумать заманчивую статью от воображаемого иностранного
корреспондента, адресованную непосредственно семейному кругу и
предупреждающую о «моральных ловушках Парижа» или «Венских
вампирах высшего общества». Неизменным правилом было то, что все
материалы о сексе должны были иметь моральную и добродетельную
окраску. Таким образом, благодарному читателю предоставлялась
двойная выгода.
удовлетворение, физическое и нравственное, похоть и благочестие.

Именно Капрон придумал простую, но эффективную легенду, которая впоследствии стала в тысячах вариаций неотъемлемой частью каждой новости, достаточно интересной, чтобы заслужить графическую обработку: «Крестиком обозначено место, где было найдено тело». Он также адаптировал иллюстрацию из витрины аптеки, изображающую ловца губок в действии, для новостных статей. За несколько недель он вытеснил
устаревшего арт-директора и стал получать больше, чем
городской редактор, который занимался в первую очередь новостями, а не сенсациями, _panem_ не
_circenses_.

 Сенсации другого рода были призваны идти в ногу с сексуальным
привлечением. Новостные колонки становились всё более мрачными. Они кричали,
вопили, ревели, визжали и грохотали, рассказывая о скандалах и ужасах
момента в многоголосном, многозначном шуме, отравляя мирный воздух,
которым дышали обычные люди, занимаясь своими повседневными делами,
невероятными откровениями, которые на следующий день были забыты в
волнении от новых потрясений, хотя совокупный эффект на
общественное мнение и аппетит могут быть неискоренимы. "Убийца размазывает имя
кровавыми печатными буквами". "Обиженная жена портит красоту Ривала". "Светская дама"
Устраивает ужин из стодолларовых тарелок". "Ученый утверждает, что жизнь мерцает в
Мумии". "Коктейли, вино, наркотики - разрушение для прекрасной шестнадцатилетней девушки".
«Финансист уходит в отставку после бурной сцены в Лонг-Бич».
Северанс проявил литературный талант в составлении возбуждающих и провокационных
словосочетаний в заголовках: «Любовница-рабыня», «Девушка-убийца»,
«Страстная жертва», «Рука смерти», «Клятва мести», «Похотливый дьявол».
Статьи, выбранные для особого показа, были такими, которые, во-первых, подходили для его формулы иллюстрации, а во-вторых, для заголовков, которые будоражили ощущениями преступления, тайны, зависти к богатым и заметным людям или похоти, полускрытой или неприкрытой. Факты как таковые его не интересовали. Он воспринимал новости как крючок, на который можно повесить сенсацию. «Любовь и роскошь для женщин, деньги и власть для мужчин».
Это была его обширная рабочая схема для статьи, представляющей особый интерес,
с, конечно же, преступностью и притягательностью плоти для общего интереса.
Житель джунглей, просматривая выпуск за один день (предположим, что он был способен его усвоить), счёл бы цивилизацию, изображённую в нём, слишком ужасной для своих непривычных нервов и в ужасе бежал бы обратно в дикие джунгли, где совершал бы прямые, естественные и незамысловатые набеги и убийства.

Великий Гейнс, на этот раз отступив от привычного классицизма своей
фразы, описал работу «Патриота Севера» двумя краткими и ёмкими словами:

 «Чешется».

 Этот зуд временами почти невыносимо раздражал Баннекера. Ему хотелось
избавиться от него; соскрести раздражающий Северанс с кожи
«Патриота». Но Северанс был слишком ценен. Баннекер даже
дошёл до того, что выразил протест.

 «Не слишком ли ты усердствуешь, Северанс?»

«В чём? Мы усердствуем во всём; отсюда и рост
газеты».

Баннекер прибегнул к банальности. — Что ж, мы должны где-то провести черту.

Северанс одарил собеседника своей утончённой и изысканной улыбкой.
"Именно таков мой принцип. Я за то, чтобы проводить черту в каждом выпуске и на каждой
странице, если для этого есть место. 'Nulla dies sine linea_.' Ни дня без черты.
апеллируйте к чувствам, будь то миловидное личико или подпись, которая
бросается в глаза. Я хочу, чтобы они злорадствовали.

— Понятно. Вы были более или менее искренни, когда в нашем первом разговоре
определяли свою профессию.

Северанс изящно взмахнула рукой. — Проституция — это профессия всех
успешных журналистов, которые честно смотрят на себя. Почему бы не сыграть в открытую? — между нами, конечно. Возможно, я вас обижаю,
мистер Баннекер.

 «Вы меня интересуете. Но вы говорите «между нами». Вы не газетчик, у вас нет традиций».

«Поэтому у меня нет слепых пятен. Меня не одурачить
сентиментальностью профессии или слюнявыми заявлениями о том, что я
поборник общественного просвещения. Если просвещение приносит деньги, то всё в порядке.
Но главное — это циркуляция, а не просвещение.
Честно говоря, я бы накормил общество всем, что оно может и захочет съесть».

"Даже до такой степени, что скандал с разводом Таллмана оставался на первой полосе
неделю подряд. Вы не будете притворяться, что как новость это того стоит ".
оно того стоит ".

"Дайте мне определение новости", - парировал эксперт. "История Толлмана
Это не изменит историю мира. Но у этого есть своя... ну, своя особая ценность для наших целей.

— Вы имеете в виду, — сказал Баннекер, намеренно усиливая свою растущую тошноту, — что это вызывает зуд в сознании общественности.

— Общественность — довольно грязное и шелудивое животное, мистер
Баннекер. Насколько я понимаю, мы не пытаемся изменить его нравы в наших новостных колонках.

"Нет. Нет, не пытаемся. И всё же..."

"Это прерогатива ваших редакционных статей, — невозмутимо продолжил апостол
эпатажности. — Со временем вы, возможно, даже воспитаете их до такого уровня
приличия, что они не будут требовать того, что мы...
даю их сейчас. Но наша нынешняя задача с колонками новостей -
поймать их, чтобы вы их просветили ".

"Совершенно верно! Вы заманиваете их в притон, где я жду, чтобы прочитать им
проповедь ".

После этого разговора Баннекер определенно решил, что деятельность Severance
должна быть пресечена. Но когда он приступил к этому, его ждал
неприятный сюрприз. Марринел, досконально осведомленный о деятельности нового человека
(поскольку он был, какими-то собственными оккультными средствами, обо всем, что
происходило в офисе), твердо придерживался успешного метода и позволил
Баннекер знал, тактично, но безошибочно, что Расчет, который был
переведённый на штатную должность с весьма удовлетворительным окладом, получил полную свободу действий. Так что бывший редактор отдела религии продолжал неторопливо заниматься своим неавторитетным и влиятельным делом, комментируя новости по мере их поступления. Он подходил к заваленному бумагами столу наборщика, пробегал глазами по макету завтрашнего выпуска и спрашивал:

«Разве не было перестрелки из-за женщины в большой квартире на Вест-Сайде? Она жила с парнем, которого застрелили, не так ли? О, с банковским служащим? Что ж, это довольно скучная седьмая страница. Почему бы и нет
Возьмём этот текст из нового законопроекта о пригородных железных дорогах и разнесём его на три колонки? Попросим Сандерсона нарисовать схему и сделать один из его размытых набросков девушки, лежащей на диване. И давайте не забудем добавить слово «Банкир» в заголовок.

Или он мог бы прочитать практическую лекцию по тексту, выбранному из того, что менее опытному охотнику за новостями могло показаться бесперспективной темой.

«Не могли бы мы немного дополнить эту историю об исчезновении:
женщину из пригорода никто не видел с тех пор, как она уехала в Нью-Йорк три дня назад?»
Попросите Капрона подделать фотографию дома с тремя детьми внутри
она сгруппирована вокруг осиротевшего мужа, и - вот, как могло бы получиться что-то вроде
это подходит для подписи: "Мама, мама! Вернись!" "Рыдающие крошки".
"Человеческое прикосновение ". Ничто так не привлекает женщин, как немного слякоти. И мы
в последнее время немного стесняемся сантиментов ".

«Человеческое участие», хоть и стало офисной шуткой, также заняло своё место в качестве неписаного закона. Спокойный и беспристрастный цинизм Северанса
превратился в неподдельный энтузиазм редакторов. Заголовок
возник новый интерес, подогретый учреждением еженедельного приза
за самую привлекательную подпись. Максимум сенсационности был в
неизменном тесте.

Несмотря на его растущую неприязнь для назначения выходного пособия, Баннекер был честным
достаточно допустить, что первоначальный стимул от того дня, когда он
сам же вводят его личности и идей в различных
отделов ежедневно. Он установил новую политику; Северанс
сделал не больше, чем наполнил её пылкими фантазиями и
провокационными образами, присущими уму, полному страсти, но презрительному
опасаясь ненасытных потенциальных пороков общественного вкуса. Именно
рука Баннекера заставила струны вибрировать в новом ритме; Северанс лишь повысил накал до _n_ степени
сенсационности. И в той мере, в какой редакционная статья давала ему повод,
ученик был верен принципам и политике своего наставника.
  Практика новостных колонок всегда основывалась на очевидном
принципе. Он воспевал добродетели бедных и униженных; он
требовал крови нечестивых и угнетателей; он был яростным
за нравственность, святость домашнего очага, целомудрие, бережливость, трезвость,
народ, религию, превосходство Америки. Как следствие этих благочестивых
стандартов, газета неизменно выступала против богатства и власти,
сентиментально отзывалась о каждой женщине, попавшей в поле зрения общественности,
независимо от того, совершила ли она убийство или пожертвовала деньги на больницу,
приукрашивала и раболепствовала перед любой «историей о сердечных делах» из детства («голубоглазая малышка» — так это называлось в редакции) и облизывала осуждающие, но похотливые губы, когда речь заходила о разводе, супружеской измене и сексуальных проблемах.
подглядывал в замочную скважину печати за священными деяниями общества и
рычал, пока оно пресмыкалось. Все изречения журналистики, которая не уважала ни себя, ни свою цель, ни своих читателей, звучали с каждой страницы. И это было отражением работы и мыслей Эррола Баннекера, который глубоко уважал себя и свою профессию, выраженную в нём. В журналистике много парадоксального, как, впрочем, и в
жизни, которую она искажённо отражает.

 Все остальные газеты в городе подхватили эту заразу; стали бесчувственными
на несколько градусов более сенсационные и порнографические. «Патриот» задал темп рэгтайма (основанный на том же фундаментальном инстинкте, который выражает ритм рэгтайма, если психологи правы), и остальные были вынуждены его принять. Те, кто отставал в этом «Прогрессе блудницы», теряли тираж, что является самым суровым наказанием для журналистики. Ведь есть определённые аппетиты, которые, будучи раз пробуждены, должны быть удовлетворены.
 В противном случае бизнес пойдёт на спад!

Из ничего, как выразились ныне отжившие своё «Новости», однажды вечером
появился большой, круглый, улыбающийся мужчина средних лет.
Призрак в очках, представившийся как Руди Шеффер, предложил
себя на работу. Марринил отправил его к Северенсу, а Северенс,
как всегда тактичный, привёл его к Баннеке. Рассел Эдмондс,
которого позвали, выслушал большую идею, которую принёс с собой
мистер Шеффер и которая заключалась в следующем:

«Рассмешите их».

«Потенциал юмора как средства распространения информации, — высказал своё мнение Северанс самым спокойным академическим тоном, — никогда не использовался должным образом».

«Смех на каждой странице, где нет острых ощущений, — уверенно продолжил Шеффер.

"Вы находите некоторые из наших страниц скучными?" - спросил Баннекер, всегда интересовавшийся
любым новым видом.

"Ну, ваша страница с маркетингом - это не крик. Вы должны это признать".

"Людям обычно не хочется смеяться, когда они изучают фондовый рынок"
проворчал Эдмондс.

"Тогда удиви их. Ткни их под ребра и посмотри, как им это понравится
. Фотографии. Настоящие комиксы. Везде в газете, где для них найдется место.
"

"На редакционной странице всегда есть карикатура", - заметил Баннекер.

"Карикатура? Что это вам дает? Карикатура - это передовица, не так ли?"

Рассел Эдмондс бросил взгляд на Баннекера, словно говоря: «Это не
глупец. Присмотрись к нему».

 «Заставляет задуматься, не так ли? — продолжил гость. — Если это щекочет их нервы,
то это на стороне. Это воздействует на их разум, заставляет их работать ради того, что они получают. Это усилие. Понимаете?»

— Ладно. Какова ваша цель?

— Не их мозги. Это я оставляю на совести мистера Баннекера. Я ищу
смех, который начинается здесь, — он положил руку на свой округлый
живот. — Смех от души.

— Анатомия антимеланхолии, — пробормотал Северанс. — Ценно.

 — Вы правы, это ценно, — заявил его сторонник. — Это деньги.
вот что это такое. Смотрите на них в кино. Когда у них начинают трястись животы,
значит, фильм им понравился.

"Как бы вы добились такого желаемого эффекта?" — спросил Северанс.

"Нет ничего проще, чем показать товар лицом. Я имею дело с джентльменами, я знаю. Это всё у вас под рубашкой, на случай, если вы не примете наш план.

Из папки, которую он поставил в угол, он достал стопку рисунков. На них были изображены приключения, озорные, хищнические или преступные, пары молодых людей, чьи физиономии и позы были откровенно нелепыми.

"Это вы нарисовали?" - удивленно спросил Баннекер, потому что тот
рисовал мастерски.

"Нет. Нанял молодого художника, чтобы он их сделал. Я предложил идею".

"О, так это вы подали идею, не так ли?" поинтересовался Эдмондс. "И где же
вы это взяли?"

С невыразимо довольным видом мистер Шеффер постучал себя по круглой голове.

- Тогда ты, должно быть, старше, чем выглядишь. Эти детские фигурки
перерисованы из классического немецкого юмористического произведения прошлого века "Макс и Мориц".
Я был от него без ума, когда был маленьким. Мой дедушка привез
это мне из Европы и сделал перевод для нас, молодежи ".

— Конечно! Эти картинки заставили бы реформиста рассмеяться. Я купил книгу на
немецком языке на уличной ярмарке на Энн-стрит, и прямо там мне в голову пришла
великая идея — американизировать эту штуку и...

— Вместо «американизировать» читай «украсть», — прокомментировал Эдмондс.

"В этом нет ни малейшего подвоха", - запротестовал другой с
искренностью. "Этот материал не защищен авторским правом. Я специально посмотрел это.
"

"Совершенно верно, я полагаю", - подтвердил Расчет. "Это открытое поле".

"У меня запланировано начало десяти серий. Назовем их "Охотниками за неприятностями".
Близнецы, Рафф и Редди. Если они поймут, то мы с художником сможем оставить их себе
— Это будет длиться вечно. И они попадутся.

 — Я верю, что попадутся, — сказал Северанс.

 — Если размазать это по верху страницы, деловой человек будет смеяться как
ребёнок. Я знаю деловых людей. Я сам был одним из них. Четыре года продавал барное оборудование в разъездах. И моим лучшим методом продаж было то, что я смешил их. Раньше я брал кусочек мела и рисовал на
столешнице. Так что я знаю, что их смешит. Смех от
души. Если вы так рассмешите делового человека, он
сделает вам заказ. Дело не только в
распространении; это реклама, которая принесёт прибыль. А?

— Что вы думаете, мистер Баннекер? — спросил Северанс.

 — Стоит попробовать, — подумав, решил Баннекер.  — Вы так не считаете, папа?

 — О, давайте! — ответил Эдмондс, выпустив изо рта клуб дыма, словно избавляясь от неприятного привкуса. «Что за воровство среди друзей?»

«Но мы не берём ничего ценного, потому что на это нет авторских прав, и любой может это схватить», — заметил невозмутимый Северанс.

Таким образом, в напряжённую атмосферу сенсационного «Патриота»
проникло расслабляющее чувство юмора.  Под руководством
простодушного и жадного Шеффера, чьи близнецы сразу же добились
популярность его развивалась по другим направлениям. Шеффер, который знал, что заставляет бизнесменов смеяться,
привязал свою простую веру к трём основным темам,
конвульсивно напрягая диафрагму, выстраивая каждую серию на
присущем юмору, который можно извлечь из физического насилия,
представленного в проступках и наказаниях Раффа и Редди, супружеской
неверности, отражённой в уловках и проделках влюблённой обезьяны
со стареющим и ревнивым супругом, и безошибочной узнаваемости
шуток старых менестрелей (свекровь, деревенский констебль, молодая замужняя кухарка,
и тому подобное) было воссоздано в виде иллюстрированных серийных изданий благодаря усилиям двух
шумных и недалёких вульгарных авторов, Боунхеда и Баттinsky.

Дети плакали из-за них и смеялись до упаду.  Не меньше
измученный умственно бизнесмен корчился от их привлекательности.  Развернутые на трёх страницах, они вызывали
прибыльный смех у тысяч новых читателей.  Если Баннекер иногда
у меня были опасения, что воспитательное влияние «Патриота» не
значительно улучшилось из-за всех этих призывов к преступлению и безнравственности
предмет для насмешек в умах подрастающей молодёжи, он подавлял их, думая о том, как увеличить читательскую аудиторию для своих колонок.
Кроме того, это была не его газета.

Но редакционная страница всё равно была его собственной, и с той ясностью взгляда, которой он никогда не позволял личным соображениям
мешать, Баннекер понимал, что она теряет популярность. Или, скорее, в то время как он оставался неизменным, остальная часть статьи, под влиянием Северанса, Кэпрона, Шеффера и, на заднем плане, но всё более настойчиво, Марринала, повысила свой уровень
возбуждение. Он не стал бы менять свои редакционные статьи. Да в этом и не было необходимости;
реакция на них была слишком широкой и пылкой, их последователи — слишком
слепо фанатичными, а вызванная ими оппозиция — слишком яростной, чтобы
сомневаться в их эффективности. Но та часть страницы, которая не была
занята его статьями и карикатурами (которые часто основывались на
придуманных им идеях), могла быть изменена, дополнена.
В поисках популярной ноты, цирковой привлекательности он начал
публиковать статьи, подписанные им самим
приглашал всех без исключения выдающихся людей в любой области. Соблазн
того универсального эгоизма, который любит выставлять себя на всеобщее обозрение
обеспечил себе удивительное количество имен. Пропагандисты быстро поняли
возможность широкого распространения "Патриота" для
продвижения своих замыслов, эгоистичных или альтруистических. Тем желанным, кого
не удалось поймать на другие приманки, Баннекер предложил щедрую оплату.

Именно на этом основании он получил приз в лице преподобного Джорджа Блэнда, бывшего проповедника, бывшего автора благочестивых историй для
молодой, искусный торговец банальностями, многословными изречениями,
в значительной степени позаимствованными у поэтов и эссеистов, всеми этими
псевдорелигиозными уловками, с помощью которых так легко усыпить
душу человека и заставить его довольствоваться собой. «Добро», «Истина», «Красота» — вот его тексты, но настоящим богом, которому он поклонялся, был Успех. Под прикрытием «долга» («вдохновлённого Богом стремления человека быть верным своим лучшим возможностям») он изо дня в день проповедовал в «Ежедневной помощи» в «Патриоте»: «Следуйте за мной, и вы будете хорошими: будьте хорошими, и вы
Вы будете процветать: будьте процветающими, и вы будете счастливы. На соседней
странице были другие, гораздо более конкретные инструкции о том, как быть
процветающими и счастливыми, сделав ставку на Спидфута с коэффициентом 10 к 1 в первой
скачке или на Флэшауэя с коэффициентом 5 к 2 в третьей. Иногда преподобный Блэнд
убедительно выступал против азартных игр. И всё же циник мог бы предположить, что рецепты процветания и счастья, которые давали советчики (и, следовательно, по логической инверсии, были хорошими), возможно, были такими же обоснованными и практичными, как и у преподобного моралиста. Его переписка, несомненно,
индикация редакционной следующим, стал почти такой же большой, как
Баннекер. Расчет дал ему прозвище "Оракул сисек", и для краткости
он стал известен как "Сисястый игрок", потому что были времена, когда он
разразился стихами, сильно напоминающими старые сборники гимнов. Это его
горячо и искренне возмущало, потому что он был совершенно искренен; так же искренен, как
Шеффер, в своей вере в себя. Но он презирал Шеффера и боялся
Северанса не из-за того, что тот собой представлял, а из-за циничной
честности его взглядов. В ответ на выпад Северанса он назвал
пара Мефистофеля и Фальстафа, что было выше его обычного уровня.
удачность характеристики. Шеффер (который читал Шекспира, чтобы
развить свой ум и найти идеи!) был весьма польщен.

Даже банальный Бланд вдохновлялся его практическими идеями; если бы они не были таковыми
, они не были бы практическими идеями Блэнда. Одним из них был
анализ характера национального бизнеса.

«Мы, американцы, — писал он, — прирождённые торговцы. Мы меньше заботимся о
производстве чего-либо, чем о его продаже. Торговля — это
великая американская игра. Она пробуждает в нас весь наш
природный талант; это
выражение нашей оригинальности, нашей изобретательности, нашей
изощрённости, нашего идеализма» и так далее, целая колонка,
изобилующая смертоносными и саморазоблачительными похвалами. Ибо преподобный Блэнд искренне верил, что
рынок — это высшее испытание для человечества. _Он_ предпочёл быЛучше продать
что-то, чем создать это! На самом деле, всё, что создано с какой-либо другой целью, кроме продажи, скорее всего, не будет успешным и не принесёт своему автору процветания; следовательно, это неправильно. Не создатель, а продавец был современным евангелистом.

"Болтун-проповедник сдал игру," — прокомментировал Северанс с лёгкой ироничной улыбкой в тот день, когда появилось это наивное излияние.
"Конечно, он прав. Но он думает, что хвалит, когда на самом деле осуждает.

Баннекер был встревожен. Но поток писем, хлынувший сразу после этого,
успокоил его. Преподобный редактор был провозглашён в эфире Мессией
священного учения о продажах, высокого культа избавления от чего-либо
за большую цену, чем оно стоит. Его пригласили в лекционный тур;
его отдел в газете становился всё больше. Баннекер, быстро оценив
успех, последовал его примеру с редакционными статьями;
наняли авторов, чтобы они писали короткие рассказы, прославляющие благородную фигуру
продавца, его ум, его стратегию, его безжалостную хитрость, его
успех. И продажность нации в поездах, в отелях
В холлах, за завтраком, когда «Патриот» стоял на столе рядом с яйцом и кофе,
люди вставали, чтобы пожелать ему удачи и увеличить его доход.

 Личный опыт достижения успеха был логичным продолжением этого;
успех в любой сфере, от управления городом, как у Его
 Чести мэра, до превращения в кинозвезду, как у всех кинозвезд или
аспирантов, которых их пресс-агенты могли проталкивать в газеты. Выдающийся писатель с высоким кровяным давлением написал серию вдумчивых эссе на тему «Как быть неотразимым в любви» и
Сентиментальный боксёр предавался воспоминаниям (нанятым автором из дешёвого журнала) о «влиянии моей матери на мою карьеру». Подражатель Баннекера вёл ежедневную колонку о самосовершенствовании и вдохновении на моральные темы, добиваясь эффекта, используя заглавные буквы во всех словах, которые в противном случае были бы слишком слабыми или банальными, чтобы привлечь внимание, тем самым придавая возвышенный вид чему-то слегка непостижимому. Девять десятых читателей The Patriot
считали, что они следуют по пути великого философа
вечные глубины. Чтобы придать немного науки, астроном-любитель
писал волнующие воображение статьи о межзвёздном пространстве,
а время от времени появлялись «авторитетные» высказывания
влиятельных людей в политическом, финансовом или интеллектуальном
мире, взятые из публичных выступлений или старых публикаций.
Страница, если она не зудела, то жужжала и звенела. Но над
этим шумом всегда возвышался голос Баннекера, ясный,
спокойный, убедительный.

И Баннекер взял за это деньги, посчитав, что они хорошо заработаны.




Глава V


Жизнь открывалась перед Баннекером в новых и прекрасных обличьях.
 Он стал значимой фигурой, с которой нужно было считаться в
огромном, равнодушном городе.  Благодаря решительному мышлению и планированию,
выражавшимся и воплощавшимся в неустанном труде, он превращал одну возможность в другую, пока не добился своего. За ним ухаживали, его искали, его принимали
представители самых разных слоёв общества, их интерес и симпатия
отвечали его широкому, но утончённому вкусу в человеческих
отношениях. Если у него и не было близких друзей, кроме Рассела Эдмондса,
потому что он не чувствовал в них необходимости.

Он снова нашёл Ио.

Все пророчества не сбылись в отношении его возвышения. Он с простительным ликованием подумал о том, как он опровергал их одно за другим.
Кресси сомневался, что можно быть одновременно успешным журналистом и джентльменом; Хорас Ванни считал, что индивидуальность несовместима с работой в газете; Томми Берт и другие недалёкие пессимисты в этой сфере заявляли, что искренняя честность несовместима с более высокими и авторитетными этапами профессии. Почти
без плана и неизбежного прогресса, как теперь ему казалось,
он воскрес в самых заметных, если не самым важным,
позиция на Парк-Роу, и не потерпела ни одного сознательного компромисса
стандарты, то ли самоуважения, самоутверждения, или честь.

Если бы он когда-либо позволял денежным соображениям серьезно волновать себя, он
возможно, был бы обеспокоен неприятным и нелегко объяснимым
явлением. Его банковский счет постоянно не увеличивался по отношению к
его заработку. На самом деле, что касается заманчивых инвестиций, назойливости
из-за его доселе невиданного пристрастия к роскоши и азартным играм его финансовое положение было, так сказать, шатким. С
радостным оптимизмом человека, для которого радужное настоящее усиливает сияние будущего, он уверенно предвидел значительно и стабильно увеличивающийся доход, поскольку тираж «Патриота» теперь наводил ужас на его конкурентов. Ему и в голову не приходило, что в его методе получения прибыли могут произойти какие-либо радикальные изменения. Так что полностью он
ощущал себя патриотом, что он подсознательно считать
Он считал себя необходимым для его процветания, если не для его реального существования.
 В этом его поддерживали все эксперты с Парк-Роу. Он уже согласился на одно изменение в контракте, и теперь его доход от
нового тиража составлял двадцать пять центов за единицу в год вместо пятидесяти центов, как раньше.

Но Тертиус Марринил и его управляющий, проницательный и практичный джентльмен по имени Харинг, проделали большую работу по расчётам, в результате чего владелец однажды в полдень вошёл в кабинет своего редактора с непринуждённым видом, как будто ему больше нечем было заняться, и любезно спросил:

- Занят?

- Если бы я не был занят, я бы многого не стоил, - ответил Баннекер
бодрым тоном.

- Что ж, если вы сможете уделить мне пятнадцать минут...

- Садитесь. Баннекер развернул свой стул лицом к собеседнику.

«Мне не нужно говорить вам, что газета пользуется успехом, большим успехом, — начал
Марринел.

"Не нужно. Но всегда приятно это слышать».

«Возможно, слишком большим успехом. Что вы скажете о том, чтобы на какое-то время сократить тираж?»

«Что?!» Баннекер на мгновение почувствовал странное ощущение в животе. Если тираж падал, то и его доход падал вместе с ним. Но мог ли
Марринил говорить серьёзно?

"Дело в том, что мы достигли точки, когда увеличение тиража становится роскошью.
Мы печатаем огромное количество бумаги, а цены на древесную массу растут. Если бы
мы могли повысить тарифы на рекламу; - но мистер Харинг считает, что три
повышения в год - это все, что может выдержать трафик. Факт в том, мистер Баннекер,
что газета не зарабатывает денег. Мы забежали вперед самих себя. Ты
проглатываешь всю прибыль.

Внутренний голос Баннекера сказал Баннекерону: «Вот так-то».
Внешний голос Баннекера ничего не сказал.

"Кроме того, есть вопрос рекламы. Ваша политика не очень-то нам помогает.

«Реклама становится всё более навязчивой».

«Не пропорционально тиражу. Ничего подобного».

«Если не соблюдается правильное соотношение, это забота рекламного отдела, не так ли?»

«Очень даже забота. Вы поговорите об этом с мистером Харингом?»

«Нет».

В начале редакторской карьеры Баннекера было решено, что он должен
избегать любых деловых или рекламных сложностей. Опыт и
предупреждения Рассела Эдмондса подсказали ему, что единственный способ
сохранить редакционную независимость — полностью игнорировать
влияние того, что он
он мог бы писать о доходах и предрассудках рекламодателей, которые, конечно, были главной опорой газеты. Более того, Баннекер искренне презирал примерно половину рекламы, которую публиковала газета: сомнительные финансовые предложения, кричащие рекламные объявления торговцев бриллиантами, дешёвых портных, спекулянтов мебелью в рассрочку, зазывал ростовщиков и букмекеров, а также сомнительные и смертельно опасные заблуждения шарлатанов-медиков. Привлекая внимание невежественной и
«простой» публики («Первые читатели Баннекера», Рассел Эдмондс
Как он их называл), «Патриот» предлагал прибыльное поле деятельности для всех
подстрекателей в печати. Чем меньше Баннекер знал о них, тем спокойнее ему было. Поэтому он отвернулся от этих
колонн.

 Отрицательный ответ, который он дал на вопрос Марриниэла, был не больше и не меньше, чем ожидал этот проницательный джентльмен.

 «На прошлой неделе мы опубликовали редакционную статью о сигаретах под названием «Желтый
Пятно на пальцах вашего сына — есть ли ещё что-то на его репутации?'"

"Да. Он всё ещё получает письма."

"Да. Письма с протестами."

"От табачных магнатов?"

— Именно так. Мистер Баннекер, разве вы не считаете табак вполне пригодным для использования?

— О, конечно. Я и сам без него не могу.

— Тогда зачем вы критикуете его в своей колонке?

— Потому что моя колонка, — ответил Баннекер, сделав заметный акцент на притяжательном местоимении, — не считает, что сигареты полезны для мальчиков.

«Никто не знает. Но ваша редакционная статья играет на руку противникам табака. Это беспорядочная атака на весь табачный бизнес. Вот к чему это приводит».

 «Возможно».

 «И в результате табачные компании угрожают нам закрытием».
из их нового рекламного бюджета.»

»Не в моей компетенции», — спокойно ответил Баннекер.

 Марринил был терпеливым человеком. Он продолжил: «Вы оскорбили рекламодателей в сфере медицины своей поддержкой так называемого законопроекта о честной маркировке».

»Это хороший законопроект».

«Почти четверть наших доходов от рекламы поступает от производителей патентованных лекарств».

«В основном от мошенников».

«Они платят вам зарплату», — заметила Марринил.

«Не мне», — решительно сказал Баннекер. «Газете платит моя зарплата».

«Без поддержки тех самых рекламодателей, которых вы критикуете,
не мог продолжать платить. И все же вы отказываетесь признавать какую-либо ответственность
перед ними.

"Абсолютно. Перед ними или для них".

"Признаюсь, я не вижу для вас оснований", - сказал рассудительный Марринел.
"Учитывая, какой доход вы получали от газеты..."

"Я работал на нее".

"Признал. Но то, что вы должны получать практически всю прибыль, — разве это не немного несправедливо, мистер Баннекер?

 — Каково ваше предложение, мистер Марринил?

 Марринил сложил свои длинные тонкие пальцы кончиками кверху перед лицом и, казалось, тщательно их подсчитывал. Примерно в то же время
когда он, как можно было разумно ожидать, проверил общее количество очков
и обнаружил, что это правильная восьмерка с двумя дополнительными большими пальцами, он
воскликнул:

"Сотрудничество".

"Между редакционной страницей и рекламным отделом?"

"Возможно, мне следовало сказать "разделением прибыли". Я предлагаю вместо
нашего нынешнего соглашения, основанного на проценте от тиража, который
на самом деле становится скорее обузой, чем активом, рассчитывать
вашу зарплату на основе чистой прибыли газеты. Поскольку Баннекер,
сидевший с задумчивым видом и не сводивший с него глаз, ничего не ответил, он добавил:
«Чтобы показать, что я не недооцениваю вашу ценность для газеты, я предлагаю
выплачивать вам пятнадцать процентов от чистой прибыли в течение следующих трёх
лет. Кстати, в дальнейшем вам не придётся уделять время новостям или воскресным выпускам».

«Нет. Вы вытянули из меня всё, что могли, — заметил
Баннекер.

«Политика налажена и успешна, во многом благодаря вам. Я
был бы последним, кто стал бы это отрицать».

«Каким вы считаете мой вероятный доход при предлагаемом
соглашении?»

«Конечно, — извиняющимся тоном ответил владелец, — это было бы
В этом году мы несколько сократили расходы. Если наши доходы от рекламы увеличатся, как это, естественно, должно произойти, ваш процент может легко превысить ваш заработок по старой договорённости.

 — Понятно, — задумчиво прокомментировал Баннекер. — Вы предлагаете мне поостеречься. Так сказать, на всякий случай.

«Я прошу вас признать справедливость предложения о том, что вы ведёте свою колонку в интересах концерна, которые, согласно новому соглашению, будут также и вашими собственными интересами».

«Ясно. Совершенно ясно», — пробормотал Баннекер. «А если я откажусь от нового
Итак, какова альтернатива?

«Сократить тираж, а вместе с ним и убытки».

«А другая, настоящая альтернатива?» — спросил невозмутимый
Баннекер.

Марринил улыбнулся с оттенком мольбы в глазах.

«Лучше всего быть откровенным, не так ли?» — предложил редактор. «Я не верю, мистер Марринил, что эта газета сможет обойтись без меня. Она слишком тесно связана с моими редакционными идеями. С другой стороны, я могу обойтись без неё».

 «Приняв предложение Среднезападного вечернего синдиката, начиная с сорока тысяч в год?»

— Вы хорошо осведомлены, — поражённо сказал Баннекер.

"По необходимости. А как вы думали?"

"Ваша информация довольно точна."

"Я готов гарантировать вам как минимум сорок тысяч."

"В этом году я заработаю больше шестидесяти, чем пятьдесят."

"В ущерб возможной прибыли от газеты." Послушайте, мистер Баннекер, справедливость моего предложения очевидна. Щедрая гарантия и блестящая возможность получить прибыль в будущем.

 — И полная свобода действий в моих редакционных статьях?

 — Конечно, это само собой разумеется.

 — Именно этого я и боюсь.
Он сделал расчёты на своём блокноте. Теперь он взял синий карандаш и жестом, значительным и не лишённым драматизма, провёл им по расчётам. «Нет, мистер Марринил. Это недостаточно хорошо. Я придерживаюсь прежнего статуса. Когда наш контракт закончится...»

 «Минуточку, мистер Баннекер. Разве нет французской поговорки о том, что человек не так незаменим, как ему кажется? — голос Марриниэла был как никогда мягким и дружелюбным. — Прежде чем вы примете окончательное решение, взгляните на это. — Он достал из кармана полдюжины вырезок из «Патриота», которые, судя по всему, были редакционными.

Редактор Патриот быстро пролистал их. - Озадаченно нахмурившись
появилась на его лице.

"Когда я пишу эти?"

"Ты не".

"Кто это сделал?"

"Я"

"Они чертовски хороши".

"Не правда ли?"

— Кроме того, это чёртово воровство.

— Несомненно, вы имеете в виду лесть. В её искренней форме. Подражание.

— Идеально. Я мог бы поверить, что написал их сам.

— Да, я очень внимательно изучил редакционный стиль «Патриота».

— «Патриота»! «Моя!»

«Конечно, нет. Вы вряд ли станете всерьёз утверждать, что, заплатив самую высокую цену за редакционные статьи, The Patriot не имеет права на них».
— В них и в их стиле.

 — Понятно, — задумчиво сказал Баннекер. Про себя он проклинал себя за то, что был
наихудшим из глупцов — глупцом, который недооценивает своего
противника.

 — Вы бы сказали, — продолжил мягкий голос собеседника, — что их можно
принять за вашу работу?

 — Никто бы не заметил разницы. Это чистейшей воды грабёж. Но
это чертовски умно.

— Я не собираюсь спорить с вами из-за определения, мистер Баннекер, —
сказал Марринил. Он слегка наклонился вперёд с такой искренней и
дружелюбной улыбкой, что это поразило собеседника. — И я не собираюсь
— И ты тоже уходи, — продолжил он. — Ты нужна мне, а я нужен тебе. Я не настолько глуп, чтобы полагать, что имитация может быть такой же хорошей, как оригинал. Мы дадим гарантию в пятьдесят тысяч, если ты согласишься.
 А что касается твоей редакционной политики — что ж, я рискну довериться твоему здравому смыслу. В конце концов, есть много земли, чтобы гарцевать на без
всегда ступая на пальцы ног.... Ну, давай не будем решать сейчас. Возьмите свой
времени на нее".Он встал и подошел к двери. Там он повернулся, помахивая
незакрепленными имитациями в руках.

"Баннекер, - сказал он, посмеиваясь, - разве они не чертовски хороши!" и


В тот момент Баннекер почувствовал прилив первой настоящей симпатии, которую он когда-либо испытывал к своему работодателю. На мгновение Марринил стал обычным человеком.

Тем не менее, когда хозяин ушёл, в Баннекере вспыхнула непокорная независимость, ревность и протест. Он чувствовал, как репрессии, требования, вмешательство потенциально
надвигаются на его перо, а также неопределённый страх перед внезапно
обнаруженным надзирателем. То, что сила, отличная от его собственного разума и убеждений,
оказывала давление, пусть и безуспешное, на его произведения, было
невыносимо. Лучше что угодно, только не это. Он знал, что Среднезападный синдикат
оставит его в полном покое. Он немедленно напишет генеральному
директору.

 Когда он начал писать письмо, его поразила мысль, что это
означало бы отъезд из Нью-Йорка. Переезд в город на Среднем Западе, в тысяче миль от орбиты, по которой двигался Ио Эйр!

Он оставил письмо незаконченным, предоставив решение судьбе.




Глава VI


Отвечая на прямой вопрос, например, на свидетельской трибуне, мистер
Эли Айвз до знакомства с Терцием Марринелом сказал бы:
Вероятно, он называл себя пресс-агентом. В этом качестве он время от времени работал на железную дорогу, у которой было много врагов, на широко распространённое предприятие по азартным играм на бирже, на небольшую политическую группировку, на ликеро-водочный комбинат и на вдову-миллионершу с Запада, которая наивно полагала, что благодаря мистеру Айвзу она сможет повысить свой социальный статус на Востоке.

 . На каждом этапе своей работы бывший студент-медик собирал любопытные и ценные сведения. На самом деле он был одним из тех жадных до наживы людей, которые собирают и копят скандалы, скрягой в личных и тайных делах
информация. В нём было рвение прирождённого коллекционера, а также что-то от
гения: он обладал острым чутьём. В более ранние и нестабильные
времена у него выработалась привычка собирать и сопоставлять все
возможные сведения о тех, на кого он работал или против кого работал,
и переходить от них к другим по разветвлённой сети деловых,
социальных или семейных связей. Для него Нью-Йорк был огромной
паутиной, зловещей и многообещающей, тусклой, запутанной, слишком часто
непроходимой в углах, где плетут свои сети большие пауки. У него было два
руководящие принципы: «Когда-нибудь это может пригодиться» и «За ними всеми нужно присматривать». До наступления благополучных времён он, следуя своим руководящим принципам, занимался детективным искусством в его наименее привлекательных проявлениях: бродил по порогам домов, прятался на углах, на него лил дождь, сыпал снег, возможно, в него плевали, его даже арестовывали, но он всё это принимал, скорбя, но не жалуясь. Нельзя
искренне служить идеалу и остаться безнаказанным. Он был ловким,
красноречивым, обходительным, щедрым, неутомимым, гибким и
неиссякаемое добродушие. Это было от бывшего студента-медика, который
Марринел узнала о предложении Баннекера от Синдиката, а также о
его чрезмерной расточительности в денежных вопросах.

"У него должны быть наличные", - таково было мнение эксперта о Баннекере.
"Вы держите его в руках.... Уволился? Опасности нет. Нью-Йорк у него в крови.
Он влюблён в жизнь, как щенок; в свои клубы, в премьеры в театре,
в приглашения в большие дома, которые он редко принимает, в важных людей,
приходящих в его «Дом с тремя окнами». И, конечно, в своё чувство власти над
прессой. Нет, он не уйдёт. Как он может? Он пойдёт на компромисс.

— Вы считаете его человеком, способным на компромиссы? — с сомнением спросил Марринил.


"Он не тот журналист-пуританин, каким притворяется. Посмотрите на эту
редакционную статью о Харви Уилрайте, — заметил проницательный Айвз. — Он не
верит в то, что написал о Уилрайте; просто сделал это в своих интересах. Что ж, если оракул может использовать себя в своих целях, то и другие могут использовать его, когда придёт время, если всё сделать правильно.

Марринил покачал головой. «Если в нём и есть слабость, то я её не обнаружил».

Айвз изобразил на лице уверенную улыбку. «Будь уверен, она там есть. Только
Это не обычное дело. Баннекер довольно крут в своём роде. Нет, —
задумчиво продолжил он, — это не женщины, и не Уолл-стрит, и
не выпивка; это даже не деньги в обычном смысле. Но это что-то. Кстати, я говорил вам, что познакомился с человеком из пустыни, откуда родом Баннекер?

 — Нет, — тон Марриниэла тонко намекал на то, что ему следовало сказать об этом сразу. Именно на этом основании Айвз получал значительную сумму из личного кошелька своего покровителя как «личный представитель мистера Марриниэла» для неуказанных целей.

«Железнодорожник. Судя по тому, что он мне рассказал, там была какая-то
любовная история. Девушка, которая появилась из ниоткуда и провела две
недели, в основном, с романтичным станционным смотрителем. По словам моего
осведомителя, который видел её дважды, она могла быть принцессой в
изгнании. Скорее всего, это была какая-то дешёвая киноактриса,
которая разорилась».

«У станционного смотрителя вкус на женщин, — начал Марринил и
не стал заканчивать фразу.

"Возможно, он улучшился. Или — ну, во всяком случае, что-то в этом было. Мой знакомый железнодорожник считает, что из-за этого романа Баннекер лишился работы.
Тот факт, что он не подпустил к себе женщину, указывает на то, что это было серьёзно.

«Примерно в то же время там была девушка, которая навещала Камиллу Ван
Арсдейл, — небрежно заметила Марринил, — девушка из Нью-Йорка. Из того же круга. Мисс Ван Арсдейл раньше была жительницей Нью-Йорка и довольно известной личностью».

Эли Айвз, слишком искушённый в своём коварстве, чтобы выдать своё смущение из-за
того, что кто-то лучше него разбирается в предмете, который он пытался сделать своим, заметил:

 «Тогда она, вероятно, была настоящей. Принцесса на каникулах. Полагаю, ты не знаешь, кто она такая», — неуверенно добавил он.

Марринил не ответил, тем самым заставив своего помощника с неприятным чувством
подумать, что он действительно не должен ожидать платы за информацию и
саму информацию.

«Полагаю, за ним стоит присмотреть», — подытожил Айвз свою любимую
философию.

Через несколько дней после этого, по счастливой случайности, Айвз,
вернувшись из поездки за город, увидел, как Баннекер и Ио завтракают в вокзальном ресторане. Марринилу он ничего не сказал об этом в тот раз, как, впрочем, и никому другому. Но позже он отнёс его на свой собственный закрытый рынок, в столовую одного солнечного и
уединённый дом далеко в пригороде, где в атмосфере домашнего уюта жил добродушный на вид пожилой джентльмен, который в качестве редактора знаменитого еженедельника «Прожектор» сочетал в себе черты хорька, пиявки и стервятника. Айвз не продавал в этом магазине; он обменивал информацию на другие сведения. На этот раз он хотел узнать что-нибудь о судье Уиллисе Эндерби, потому что был достаточно близок к политике, чтобы видеть в нём фигуру, которая могла помешать осуществлению некоторых проектов, пока не объявленных, но тщательно продуманных
в честолюбивой груди Терция К. Марринала. От мягко улыбающегося патриарха он получил столько неписаных правил, сколько тот счёл целесообразным ему передать, а также напутствие, добавленное для пущей убедительности.

"Опасно, мой юный друг! Опасно!"

Страстный и терпеливый коллекционер счёл весьма вероятным, что
Уиллис Эндерби будет опасной добычей. Разумеется, он не собирался охотиться в тех местах, если только не сможет раздобыть оружие внушительного калибра.

 Эли Айвз проанализировал ситуацию, в которой оказался Баннекер, и в какой-то мере был в этом виноват
за предложение Marrineal о новом контракте своему редактору.

"Он принял это", - сказал владелец своему поставщику информации. "Но
настоящая битва еще впереди".

"Из-за политики редакционной полосы", - высказал мнение Айвз.

"Да. Это всего лишь перемирие".

Баннекер тоже рассматривал это как перемирие. У него не было желания нарушать его. И после того, как оно было установлено, Марринель не предпринял никаких явных попыток
помешать ему командовать своей колонной.

 Напрасно ожидая приказаний от своего командира, Баннекер
решил положиться на удачу. Конечно, он не собирался сдаваться.
принцип, поскольку он продолжал писать так, как считал нужным, на любые темы, которые
выбирал сам. У него будет достаточно времени для борьбы, когда на него
обрушится один из смертных грехов журналистики — _suppressio veri_ или
_suggestio falsi_, которые он не раз осуждал в других газетах, к благоговейному ужасу
молчаливых представителей профессии, которые щебетали и каркали, обвиняя его в том, что он «гадит в собственном гнезде».

У Марриниэла не было недостатка в возможностях для возражений против политики,
которая нажила для газеты могущественных врагов; Баннекер, убедившись в своей правоте,
следуя за ним, он наносил удары направо и налево. Из безвольного и
довольно извиняющегося защитника "простых людей" Патриот
логично, что в результате энергичной и откровенной политики Баннекера Патриот превратился в
сторонник противостояния труда капиталу. Он горячо поддержал
две важные и праведные местные забастовки и был главным участником
победы в одной из них. С таким же рвением он выступал за третью забастовку, справедливость которой была в лучшем случае сомнительной, и объявил себя анафемой, хотя забастовка была проиграна промышленной группой, которая искренне стремилась
соответствовать благородным стандартам. Это оскорбило влиятельную группу банкиров и на какое-то время поставило в затруднительное положение Марриниэла в вопросах кредитования. Это
привело к угрозам со стороны редакции в адрес тех, кого боялись и
над кем насмехались рекламодатели, — универмагов, за то, что они
пытались, но безуспешно, добиться запрета на публикацию некоторых
новостей о рынке. Газета стала известна как независимая, честная, бесстрашная, радикальная (на Уолл-стрит
Уличные кружки «социалистические» или даже «анархистские»), а для
профессии — опасные для провоцирования. Рекламодатели время от времени
время, отчуждение; общественные деятели, часто придерживающиеся тех же взглядов, что и «Патриот», выступали против. Коммерческие ассоциации даже принимали резолюции, пока
Баннекер не начал публиковать их с комментариями, которые казались ему уместными. Марринил не стал возражать, хотя незадачливый Харинг
бил себя в грудь в элегантном жилете и произносил непристойные, но сдержанные
угрозы уйти в отставку, которые были лишь для вида, поскольку тираж «Патриота»
продолжал расти, а факт, за который цепляется каждый специалист по рекламе,
как за единственную твёрдую надежду в призрачном деле, заключается в том, что
реклама следует за тиражом.

Баннекер редко видел своего работодателя в офисе, но Марринил часто
приходил по субботам в «Дом с тремя глазами», который уже
приобрел славу местного заведения. По мере того, как число посетителей
увеличивалось, «Дом с тремя глазами» закрывал свои гостеприимные
входы всё раньше и раньше, и, как только они темнели, вход был
разрешён лишь избранным.

Была первая суббота октября, месяц, когда в Нью-Йорк возвращаются
местные птицы и бабочки, когда Дом трижды моргнул и погрузился во тьму в
неподходящий час — в одиннадцать сорок пять.
Там собралась обычная разношёрстная толпа, отличавшаяся лишь тем, что каждый гость представлял собой если не выдающуюся личность, то, по крайней мере, достиг чего-то в своей области. Судья Уиллис Эндерби, которого много раз приглашали, пришёл впервые. В пять минут первого ночи неподкупный швейцар отправил срочное сообщение, в котором просил мистера
Баннекера уделить внимание гостю, который вежливо, но твёрдо отказался уходить. Хозяин, откликнувшись на призыв, обнаружил Ио. Она
протянула ему обе руки.

"Скажи, что рад меня видеть," — властно произнесла она.

"Зажгите три глаза," Баннекер приказал швейцару. "Ты
ответили?" он сказал Ио.

"Ах, это очень красиво", она утверждена. - Это означает "добро пожаловать", не так ли
?

"Добро пожаловать", - согласился он.

"Тогда Герберт и Эстер могут войти, не так ли? Они ждут в машине, когда меня с позором отвергнут. Они даже поспорили на это.

— Они проиграют, — решительно ответил Баннекер.

— И вы простите меня за то, что я уговорил вашего огромного чёрного Цербера, потому что это мой первый визит в этом году, и если со мной не будут хорошо обращаться, я больше никогда не приеду.

"Ваше приветствие включает в себя полную амнистию".

— Тогда, если вы позволите мне вернуть одну из моих рук — на самом деле, не важно, какую именно, — я подам знак остальным, чтобы они вошли.

Что она и сделала. Баннекер поздоровался с Эстер Форбс и Кресси
и подождал, пока они сойдут вниз. Когда они вошли, поднялся шум. В любой комнате, куда входила Ио, поднимался шум. Она обладала
такими качествами, что вызывала волнение в самых спокойных социальных кругах.
 Уиллис Эндерби был одним из первых, кто поприветствовал её, и на его строгом лице
появилась улыбка.

"Я думал, замок закрыт", - удивился он. "Как ты преодолела
нерушимые барьеры?"

"У меня был волшебный пароль", - улыбнулась Ио.

"Молодость? Красота? Или просто дерзость?

- Вашей чести приятно польстить, - ответила она, опустив глаза.
с намеренно искусственным эффектом. С тех пор, как она была четырехлетним ребенком
, она вела бурный и высоко ценимый
флирт с "кузеном Билли", будучи единственным человеком в мире, который
использовал уменьшительное от его имени.

- Вы знали Баннекера раньше? Но, конечно. Все знают Баннекера.

— Это просто чудесно, не так ли? Мне сказали, что он никогда не прилагает усилий.
Люди сами к нему приходят. Где вы с ним познакомились?

Эндерби ответил ей: «В каком-то смысле мы союзники. Хотя иногда он против нас. Он выполняет чёрную работу в этой кампании по избранию мэра-реформатора. Если
мы изберем Роберта Лэрда, а я думаю, что так и будет, это произойдет главным образом благодаря
Передовицам "Пэтриот".

- Значит, вы доверяете мистеру Баннекеру? она быстро спросила.

"Ну... в некотором смысле, да", - нерешительно ответил он.

"Но с оговорками", - перевела она. "Какие они?"

— Один, но большой. Сам «Патриот». Понимаете, Ио, «Патриот» — это совсем другое дело.

 — Почему это другое дело?

 — Ну, например, Марринил.

 — Я не знаю мистера Марринила. Очевидно, вы ему не доверяете.

«Я никому не доверяю, — немного сурово заявил адвокат, — кто бы ни был представителем «Патриота», будь то Марринил, Баннекер или кто-то ещё». Его взгляд, блуждавший по комнате, остановился на
Расселе Эдмондсе, сидевшем в углу и разговаривавшем с Великими Гейнсами.
"Если только это не Эдмондс, — уточнил он. «Всю свою жизнь он
боролся со мной как с корпоративным юристом; и все же у меня странное чувство, что я
могу доверить ему самую сокровенную тайну своей жизни. Наверное, я
старый дурак, а?

Ио с минуту изучала морщинистое и изможденное лицо ветерана.
- Нет. Я думаю, ты прав, - произнесла она.

- В любом случае, он не несет ответственности за "Патриот". Он ничего не может с этим поделать.

«Не говори загадками, кузен Билли. С чем он не может ничего поделать? Что не так с газетой?»

«Ты не поймёшь».

«Но я хочу понять», — властно сказала Ио.

«Чтобы понять, тебе нужно прочитать газету».

«У меня есть. Каждый день. Всё это».

Он бросил на неё быстрый оценивающий взгляд, который она выдержала, слегка покраснев. «И реклама тоже?» Она кивнула. «Что вы о них думаете?»

 «Некоторые из них слишком отвратительны, чтобы их обсуждать».

 «Вам не приходило в голову сравнить их с высокими стандартами редакционных статей нашего юного друга?»

«Какое отношение он имеет к рекламе?» — возразила она.

 «Допустим, ради аргументации, что он не имеет к ней никакого отношения. Возможно, вы заметили недавнюю статью против азартных игр на ипподромах, в которой говорилось о самоубийстве молодого банковского курьера, который ограбил своего
«Работодатель должен возместить его убытки в качестве компенсации».

«Ну и что? Конечно, такая редакционная статья пойдёт на пользу.»

«Будучи юрисконсультом этого банка, я случайно узнал об обстоятельствах самоубийства. Парень доверился одному из букмекеров, которые дают объявления в «Патриоте», чтобы предоставить список явных победителей на неделю вперёд».

«Как вы думаете, мистер Баннекер знал об этом?»

— «Наверное, нет. Но он знает, что его газета получает деньги за публикацию
этой отвратительной рекламы».

 — «А если он ничего не может с этим поделать?»

 — «Наверное, не может».

 — «Ну и что ты предлагаешь ему делать? Перестать писать передовицы? Я думаю,
это свидетельствует о его смелость, что он посмел напасть на зло
его собственные бумаги Фостеры".

"Это один вид его, конечно", - ответил сухо заметил Эндерби. "Удобный
смотреть. Но есть и другие детали. Баннекер - ярый сторонник
воздержания: "Долой демонический ром!" Колонки "Патриота" пестрят
рекламой виски. То же самое и с табаком ".

— Но, кузен Билли, ты же не веришь, что газета должна отказываться от рекламы спиртных напитков и табака, не так ли?

Адвокат терпеливо улыбнулся. — Вернись на дорожку, Ио, — пригласил он.
«Дело не в этом. Если газета проповедует вред этих привычек,
она не должна брать деньги за их пропаганду. Смотрите дальше. Как насчёт
предложений ростовщиков, сомнительных акций и проклятых обещаний шарлатанов,
лечащих от туберкулёза и рака? Вы не можете перевернуть страницу
«Патриота», не наткнувшись на них. От этих денег пахнет смертью.

«Разве не все газеты публикуют одинаковую рекламу?» —
возразила девушка.

"Конечно, нет. Некоторые не опубликуют рекламу, пока не убедятся в её добросовестности. Другие менее разборчивы. Но
мало кто может сравниться с Патриотом.

- Если бы мистер Баннекер был вашим клиентом, вы бы посоветовали ему подать в отставку? она
проницательно спросила.

Эндерби поморщился и хихикнул одновременно. "Вероятно, нет.
Сомнительно, что он смог бы найти другую трибуну с равным влиянием. И
его влияние в основном во благо. Но поскольку вы, кажется, интересуетесь газетами, Ио, — он бросил на неё ещё один проницательный взгляд, — из «Патриота» вы можете сделать вывод о болезни, от которой страдает современная журналистика. Глубоко укоренившаяся, повсеместная неискренность. В своей основе
Хуже всего то, что это открытое, бесстыдное лицемерие. Публика чувствует это, но ей не хватает аналитического мышления, чтобы понять. Отсюда невысказанное, инстинктивное, всеобщее недоверие к прессе. «Я никогда не верю ничему,
что читаю в газетах». Конечно, это и ложно, и глупо. Но это чувство есть, и однажды с ним придётся считаться. Из-за этого возникает несправедливость, заключающаяся в том, что те немногие газеты, которые действительно честны,
добросовестны и верны своим собственным стандартам, в глазах общественности
запятнаны двуличием других. Например, «Патриот».

"Вы используете Patriot в своих целях", - указала Ио.

"Когда это означает то, что я считаю правильным. Я только хотела бы доверять этому".

"Значит, вы действительно чувствуете, что не можете доверять мистеру Баннекеру?"

"Ах, мы вернулись к этому!" - с беспокойством подумал Эндерби. Вслух он
сказал: «Это очень серьёзный вопрос, может ли писатель, получающий прибыль от лицемерной и нечестной политики, сохранить свою профессиональную независимость и добродетель. Я сильно в этом сомневаюсь».

«Я тоже», — сказала Ио, и в её признании прозвучала гордость.

«Моя дорогая, — серьёзно сказал судья, — что всё это значит? Вы
позволил себе заинтересоваться Эррол Баннекер?"

Ио поднял четкие и ясные глаза, чтобы соответствующие связи ее старые
друг. "Если я когда-нибудь снова выйду замуж, я выйду за него замуж."

"Ты не собираешься разводиться с бедным Делаваном?" - быстро спросил другой.

"Нет. Я доиграю до конца", - последовал спокойный ответ.

Некоторое время Уиллис Эндерби сидел, размышляя. — Баннекер знает о твоих… твоих намерениях?

— Нет.

— Ты не должна ему позволять, Ио.

— Он не узнает о моих намерениях. Но он может знать о… чувствах, которые стоят за этим.
На её лице медленно разлился румянец, сделав её глаза сияющими. — Я…
не знаю, что я могу держать ее у него, кузена Билли. Я даже не знаю
что я хочу. Я честный идиот, ты знаешь".

"Дай Бог, чтобы он оказался таким же честным!" - прошептал он.

Вскоре адвоката сменил Баннекер с бокалом шампанского и несколькими бутербродами с паштетом
для Ио.

"Ты тот приверженец тяжелого труда, в который верит common Report, Бан?"
лениво спросила она его. "Говорят, что одной рукой ты пишешь передовицы, а другой
встречаешь гостей".

"Не совсем так", - ответил он. "Сегодня вечером я думаю не о работе. I'm
не думать ни о чем, кроме тебя. Это так чудесно, что ты здесь ".

"Но я хочу, чтобы ты думал о работе. Я хочу увидеть тебя в самом действии.
Вы не напишете для меня передовицу?

Он покачал головой. "Так поздно? Это было бы жестоко по отношению к моей секретарше".

"Я запишу это для вас. Я довольно быстро печатаю на машинке.

 — А тему ты мне тоже дашь?

 — Не больше, чем нужно, — призналась она. — Что это будет? Это должно быть что-то, что
вызвало у тебя воспоминания. Книги? Стихи? — она задумалась. — Я придумала!
 Твоя самая старая, любимая книга. Ты забыл?

— Каталог «Сирс-Роубак»? Я каждый сезон получаю по экземпляру, чтобы вновь испытать
прежний трепет.

— Какой же ты романтик! — тихо сказала она. — Не мог бы ты написать об этом
статью?

— Не мог бы я? А ты попробуй. Пойдём в кабинет.

Он повёл её в рабочую комнату, где царила суровая атмосфера. С полки
он достал толстую, витиеватую брошюру, теперь значительно увеличенную в объеме по сравнению с
ее прототипом прежних лет. Пальцем наугад он раздвинул
листья, здесь, там, снова и еще раз, ища предзнаменования.

"Готов?" сказал он. "Теперь я закрываю глаза - и мы в хижине
снова — чистый воздух пустынных просторов — щелчок передатчика в
офисе, на который я не отвечу, потому что занят более важным делом —
слабый аромат _тебя_, пронизывающий всё вокруг — молодость —
неизведанное великолепие жизни — сейчас! Иди!

О той редакционной статье, написанной на малообещающую тему торговли по почте, Великий Гейнс впоследствии сказал, что это была
калейдоскопическая панорама, переходящая в гармоничные тона песни
о ветрах и водах, о страсти и внутренних смыслах жизни, как будто
Шелли превратил каталог в поэтическое произведение и великолепную
значение. Он сказал, что глупо редактировать журнал, когда нельзя быть уверенным, что дешёвая газета не превратится в
литературу, которая превращает самые добросовестные и целеустремлённые усилия в мишуру. Он также сказал: «Чёрт!»

Ио Уэлланд (ибо именно Ио Уэлланд, а не Ио Эйр, предстал перед прорицателем, когда тот декламировал), инструмент и вдохновение для достижения цели, не произнесла ни слова прямой похвалы. Но когда она писала, ей казалось, что с её пальцев сыплются электрические искры. Когда в конце он довольно скромно спросил: «Это то, чего вы хотели?», она поймала себя на том, что
выдохните что-то вроде всхлипа.

"Я дам тебе название", - сказала она, приходя в себя. "Назови это "Если бы
были мечты на продажу".

"Ах, это хорошо!" он плакал. "Мои читатели этого не поймут. Тупицы! Они
не понимают ничего, кроме носа на их глупых лицах. Неважно. Им полезно время от времени удивляться. Это учит их
смирению... Но я скажу вам, кто это поймёт, — продолжил он и странно
рассмеялся.

"Все, кто по-настоящему важен, поймут."

"Некоторые, кто очень важен для «Патриота», поймут. Местные торговцы,
которые размещают у нас рекламу. Они будут в восторге."

"Почему?"

«Они смертельно боятся магазинов, торгующих по почте, потому что
каталогизаторы продают их товары по более низким ценам. Не
за горами тот день, когда Рим взвоет от этого!»

«Расскажите мне о связи между рекламой и политикой, Бан», —
попросил Ио и резюмировал взгляды Уиллиса Эндерби.

Баннекер сформулировал для себя и своего удобства заблуждение, которое с тех пор стало стандартным для всех журналистов, не желающих или неспособных признать свою ответственность перед обществом. Теперь он уверенно заявил об этом.

"Газета, Ио, похожа на рекламный щит. Любой имеет право его арендовать.
в целях использования и продажи всего, что он может продать. Принимая рекламу, если она законна и прилична,
издатель берёт на себя не больше ответственности, чем владелец земли, на
которой стоит рекламный щит. Рекламное место — это бесплатная площадка.

"Но когда это влияет на редакционную политику..."

"Это и есть проверка, — быстро вставил он. — «Вот почему я рад напечатать эту нашу редакционную статью. Это декларация независимости».

«Да», — охотно согласилась она.

«Если я когда-нибудь воспользуюсь силой своих редакционных статей в каких-то целях, которые мне не нравятся,
Я верю в то, что если я буду действовать в своих интересах или в интересах своего работодателя, это станет началом капитуляции. Но пока у меня есть свободная воля и я говорю то, что считаю правильным, и выступаю против того, что считаю неправильным, я могу позволить себе оставить рекламную политику тем, кто её контролирует. Это не моя ответственность... Это предзнаменование, Ио; я ждал его. Мы с Марринел зашли в тупик в вопросе о том,
кто будет контролировать редакционную полосу. Это должно стать
поводом для борьбы. Я рад, что это пришло от вас.

"О, но если это создаст вам проблемы, я буду сожалеть. И я
Я собиралась предложить, чтобы мы писали по одному рассказу каждую субботу.

— Я! — воскликнул он. — Это значит…

— Это значит, что я стану постоянной участницей знаменитых субботних вечеров мистера Эррола
Баннекера. Не спрашивайте меня, что ещё это значит. — Она встала и вложила напечатанные листы ему в руки. — Я… я сама не знаю. «Отвези меня обратно к остальным, Бан».

Для Баннекера, проснувшегося на следующее утро с новыми силами и радостью в душе,
результат редакционной статьи, отправленной по почте, не стоил и мысли. Все его мысли были сосредоточены на Ио.




Глава VII


За публикацией фантастического, творческого и восхитительного каталога по почте последовали мощные и резонансные взрывы негодования. Ни в одном из этих смыслов, кроме первого, он не понравился менеджерам по рекламе различных универмагов. Они восприняли это как возмутительное, оскорбительное, намеренное пощёчина устоявшейся, обеспеченной и расточительной поддержке газетной прессы. Что, чёрт возьми, имел в виду «Патриот», когда писал это? «Патриот», которому очень нужен был именно такой уважаемый покровитель, и после различных ухищрений
из-за снижения цен, поблажек и предложений новостей в поддержку рекламы,
начинало ли это получаться? Они задавали себе этот вопрос и,
не найдя удовлетворительного ответа, обратились с прямым вопросом к «Патриоту». Получив расплывчатые и болезненные ответы, они даже
дошли до того, что провели собрание и отправили комитет к отчаявшемуся Харингу,
обойдя менеджера по рекламе, который был всего лишь номинальным лицом в
офисе «Патриота».

Затем началась одна из тех сцен запугивания и шантажа, к которым прибегает
каждая газета, не обладающая достаточной силой и честностью, чтобы
страх и уважение, которые он когда-то внушал своим рекламодателям, в какой-то момент были утрачены. Харинг,
жертва, олицетворяющая нарушивший закон орган, был растянут на дыбе
и подвергнут допросу. Что он мог сказать в своё оправдание о нарушении
Патриотом своих обязательств?

 У него не было никаких оправданий, у этого жалкого менеджера. Никто не сожалел об этом больше, чем он. Но, в самом деле, джентльмены, назвать это нарушением обязательств —

 что это было ещё? Разве газета не ополчилась на своих собственных рекламодателей?

Ну; в некотором смысле. Но нет.--

Но ничего! Разве это не было попыткой подорвать их законный бизнес?

Мистер Харинг был (жалобно) уверен, что не намеренно.

Будь он проклят! Неужели он рассчитывал размещать их рекламу на одной странице, а на другой — губить их бизнес? Неужели он думал, что они вкладывают деньги в «Патриот» — сомнительное издание для их бизнеса, в лучшем случае, — чтобы перерезать себе горло? Теперь они поставили бы его на место: кто, в конце концов, заплатил за выход из «Патриота»? Разве не рекламодатели?

 Конечно, конечно, джентльмены. Конечно.

Могла ли газета выходить месяц, две недели, неделю без рекламы?

Нет, нет! Не могла. Ни одна газета не могла.

Тогда, если рекламодатели платили за газету, разве они не имели права на
Что вы на это скажете? Разве он не имел права устроить им хотя бы честное
соревнование?

 В самом деле, джентльмены, если бы он, Харинг, контролировал газету...

 Тогда почему, чёрт возьми, какому-то юнцу-редактору позволили сорваться с цепи
и так поступить с ними? Они могли бы найти другие места, где потратить
свои деньги, да, и получить за них больше. Они бы увидели «Патриота» и так далее, и тому подобное.

Мистер Харинг понимал их чувства, сочувствовал им, даже разделял их.
К сожалению, редакционная статья была не в его компетенции.

Чьей же она была в компетенции? Мистера Баннекера, да? И кому был нужен мистер
Баннекер, вы в ответе? Мистер Марринил, один? Хорошо! Они поговорят с
мистером Марринилом.

 Мистер Харинг извинился, но мистера Марринила не было в городе. (Выдумка.)

 Что ж, в таком случае, Баннекер. Они сами покажут ему, с какой ноги он начал. Они научат (двое из них, находясь в состоянии
эмоционального потрясения, сказали «научат»; они произносили это хором) Баннекера —

О, мистера Баннекера там тоже не было. (Хэринг, очень напуганный и
составивший себе представление о Баннекере Дикого Запада по
описанию банды, работавшей на пристани, в своём воображении видел подавленных членов
Комитет по частям выходил из дверей и окон редакции, и за этим процессом
последовал ещё более прискорбный исход рекламы со страниц «Патриота».)

 Стремясь одновременно объясниться и умилостивить всех и каждого,
Харинг был вынужден ограничиваться невнятными, сдавленными междометиями и
паралитическими движениями рук, когда один из членов делегации, до сих пор молчавший,
заговорил.

Он был представителем McLean & Swazey, выпускником колледжа,
который тогда был в новинку, хотя сейчас встречается гораздо чаще, в развивающейся профессии
реклама. Он прочитал возмутительную редакционную статью с неподдельным удовольствием от
её очарования и мастерства и справедливо оценил её как интеллектуальную
шутку, выражение мимолетного увлечения заманчивой темой, а не как
политику, которой следует придерживаться в дальнейшем.

"Думаю, достаточно сказано, чтобы определить нашу позицию," — сказал он. «Всё, что нам нужно, — это гарантия, что остроумие и мастерство мистера Баннекера не будут снова использованы в интересах наших конкурентов, которые, кстати, не рекламируются в «Патриоте».

Хэринг охотно дал такую гарантию. Он бы дал любую гарантию.
Голова Баннекера на подносе, чтобы избавиться от этих автократов-преследователей.
Они удалились, оставив после себя атмосферу угрозы и катастрофы,
темные, бесславные тучи, которые тянулись за Харингом, когда он
вошел в офис владельца с выражением горя на лице. Его
постулат состоял в том, что мистер Марринел должен пойти к своему редактору marplot и
должным образом изложить ему закон; больше не оскорблять ценных людей
рекламодателей универмагов. Нет, ни о ком другом. Или он, Харинг
(отважный до мозга костей), сделает это сам.

 Рядом с потным и измученным бизнес-менеджером Марринел выглядел
очень хладнокровно, терпимо и слегка насмешливо.

"Если бы вы это сделали, мистер Харинг, представляете, к чему бы это привело? У нас была бы ещё одна редакционная статья, хуже первой, как только мистер Баннекер смог бы её придумать. Нет, оставьте это мне. Я разберусь с этим."

Его «разбирательство» приняло негативную форму глубокого молчания по этому
конкретному вопросу. Но на следующее утро Баннекер обнаружил на своём
столе полную аналитическую таблицу, показывающую доходы от рекламы
газеты по классам, со звёздочкой над списком универмагов, что
датированный вывод средств в размере двадцати двух тысяч долларов в год. Дата была
того дня. Таким образом, Баннекер смог простым способом вычислить,
что он потеряет, если какой-либо класс рекламодателей или даже небольшая
группа в классе откажутся от газеты. Это было умно со стороны Маррина,
признал он про себя, но в каком-то смысле разочаровывает. Его
предложение о сражении было отвергнуто, почти проигнорировано. Вопрос заключался не в том, чтобы присоединиться, когда он будет готов, а в том, чтобы присоединиться, когда будет готов Марринил, и на
территории Марринила. Что ж, Баннекер мог бы стать хорошим официантом.
Тем временем он, по крайней мере, заявил о своей независимости.

 Ио позвонила ему, чтобы узнать новости о статье, и он
разрешил ей пригласить его на обед и рассказать обо всём.  По её
мнению, он одержал победу, занял определённую позицию.  Баннекер был настроен гораздо менее оптимистично; он проникся
большим уважением к способностям Марриниэла. И у него на уме было ещё одно, более насущное дело, о котором его спутница догадалась с помощью какого-то оккультного гадания.

 «Что ещё тебя беспокоит, Бан?» — спросила она.

Баннекер не хотел говорить об этом. Он хотел поговорить об Ио,
о них самих. Он так и сказал. Она покачала головой.

"Расскажи мне о статье."

"О, обычные сложности. В них нет ничего, что могло бы тебя заинтересовать."

"Всё," — горячо возразила она.

 У Баннекера перехватило дыхание. Если бы она подарила ему свои губы, это вряд ли
могло бы значить больше — возможно, не так много, как это спокойное признание
её права участвовать в главных событиях его жизни.

«Если ты читала газету», — начал он и подождал, пока она промолчит
кивните, прежде чем продолжить: "Вы знаете наше отношение к организованному труду".

"Да. Вы за это, когда это правильно, и не всегда против, когда это
неправильно".

"Нельзя расходиться во мнениях в вопросе редакционной политики. Я сделал
Патриот практически мундштук труда в этом городе, то тем более так
не официальный орган, который не имеет никакого влияния и небольшой следующее.
Сейчас я особенно хочу удержать их в узде во время предвыборной кампании. Мы должны избрать Роберта Лэйрда. Иначе у нас будет такая оргия взяточничества и коррупции, какой город ещё не видел.

— Разве Лэйрд не из рабочей среды?

 — Он не из неё, но его, естественно, считают белоручкой. Проблема не в политике. В местных рабочих кругах есть какое-то новое влияние, которое работает против меня, против «Патриота».
  Я думаю, это парень по имени МакКлинтик, новичок с Запада.

— Возможно, он хочет, чтобы его подкупили.

 — Вы думаете о старом типе профсоюзного лидера, — возразил Баннекер.
 — Всё не так просто. Нет, насколько я слышал, он фанатик. И
у него большое влияние.

 — Свяжитесь с ним и поговорите с ним, — посоветовал Ио.

- Я намерен это сделать. - Он на мгновение задумался. "Нет такого мужчины, которого в Нью-Йорке"
он сказал с некоторым раздражением, что "стояла за интересы народных масс и
против власти денег, как у меня. Почему, Ио, до того, как мы начали действовать?
Патриот, банкир или президент железной дороги были неприкосновенны. Его слова
были восприняты с благоговением. Уолл-стрит была святая святых, и ни один намёк на нечестивость не должен был осквернять её. Что ж, мы всё изменили!
 Не я один. Наши карикатуры сделали больше, чем редакционные статьи. Всем остальным газетам в городе пришлось последовать нашему примеру. Даже «Леджер».

 «Мне нравится «Леджер», — заявил Ио.

— Почему?

 — Я не знаю. В этом есть какое-то достоинство, достоинство самоуважения.

 — А в «Патриоте» его нет? — ревниво спросил Баннекер.

 — Ни капли, — честно ответила она, — кроме ваших редакционных статей. В них есть достоинство, присущее хорошему мастерству, честность и смелость, даже когда вы неправы.

«Неужели мы так часто ошибаемся, Ио?» — задумчиво спросил он.

«Дорогой мальчик, ты не можешь ожидать, что девушка, воспитанная так, как я, поверит, что общество перевернулось с ног на голову и было бы лучше, если бы оно перевернулось в другую сторону и управлялось множеством разносчиков, землекопов и поваров. А ты можешь?»

— Конечно, нет. И я не за это выступаю. Я за слабых. За честную игру. И ты тоже, не так ли? Я видел твоё имя в списке комитета Лиги потребителей, занимающегося условиями в универмагах.

 — Это другое, — сказала она. — У этих девушек нет шансов в некоторых магазинах. Они озверели. Магазины даже не притворяются, что соблюдают
законы. Сейчас мы пытаемся создать для них что-то вроде организации.

"И всё же вы враждебно относитесь к организованному труду! Кто бы мог
понять женский разум! Когда-нибудь вы придёте к нам за помощью.

— Очень вероятно. Должно быть, это любопытное ощущение, Бан, — осознавать, что ты обладаешь властью, и ни перед кем на земле не отчитываться.

— Перед публикой, которая нас читает, — поправил он.

— Это не настоящая ответственность. Над тобой нет власти, никто не может оспорить твои суждения. Разве это не связано с неприязнью людей к газетам и недоверием к ним? Разве это не связано с ощущением, что такая безответственная власть — это плохо?

 «И всё же, — сказал он, — любая цензура хуже того зла, от которого она
избавляет. Я ведь никогда не показывал вам своё кредо, не так ли?»

Его манеры были наполовину шутливыми; на губах играла улыбка, но глаза
казалось, смотрели сквозь мелкие неприятности и проблемы его ремесла на
окончательную и незыблемую истину.

"Скажи мне", - попросила она его.

Он достал часы и открыл заднюю крышку. На мгновение она подумала,
со смятенными чувствами, что увидит там свою фотографию,
которой он, возможно, где-то владел. Она на мгновение закрыла глаза,
чтобы справиться со страхом перед этим разочарованием. Когда она их открыла,
то увидела чёткий, мелкий шрифт, в котором были напечатаны
самые благородные слова Мильтона:

И хотя все ветры доктрин были выпущены на волю, чтобы играть на
земле, так что истина была на поле боя, мы поступаем несправедливо,
позволяя и запрещая сомневаться в её силе. Пусть она сразится с ложью; кто
когда-либо видел, чтобы истина потерпела поражение в свободной и
открытой схватке? Опровержение истины — лучшее и надёжнейшее
средство подавления.

 Она дважды перечитала многозначительное послание.

"Я поняла," — серьёзно сказала она. — Чтобы сохранить — навсегда.

 — Когда-нибудь я поставлю его во главе «Патриота».

 — Почему не сейчас?

 — Не готов. Я хочу быть увереннее, абсолютно увереннее.

 — Я уверена, — заявила она с достоинством, — в тебе.

— Ты придаёшь мне уверенности, Ио. Но есть Марринал.

— Да, есть Марринал. У тебя ведь должна быть своя газета, не так ли, Бан, в конце концов?

— Возможно. Если я когда-нибудь заработаю достаточно денег, чтобы полностью её выкупить.

— Всего четыре года назад, — пробормотала она, как будто это не имело значения. — А
теперь…

— Когда я увижу тебя снова? — с тревогой спросил он, когда она встала. — Ты придёшь в субботу вечером?

— Конечно, — ответила Ио.

 Через Рассела Эдмондса МакКлинтик, лидер профсоюза,
пришёл к Баннеке. Это был сутулый великан с глубоким меланхоличным взглядом.
голос, и его отношение к «Патриоту» было недоверчивым и сдержанным. Однако искренний пыл оказывает согревающее воздействие. Молчание МакКлинтика постепенно переросло не в доверие, а, как ни странно, в возмущение, направленное на всю «капиталистическую прессу» в целом, но в особенности на «Патриот». Почему именно «Патриот», спросил Баннекер.

  «Лицемер», — пробормотал великан.

В конце концов причина выяснилась под давлением: «Патриот» (по
словам профсоюзного деятеля) поднял большой шум из-за ареста некоторых
профсоюзные организаторы в одной из периодических вспышек недовольства
против Стального треста, которому противостояла эта организация, систематически и
тиранически подавлявшая рабочих. Пока всё шло хорошо. Но почему в газете не было ни слова
об убийстве жён и детей бастующих на лесопилках компании Veridian Lumber
в Орегоне? Это возмутительное преступление намного превосходило всё, что
когда-либо приписывали Стальному тресту. Простая причина, ответил Баннекер;
по проводам не поступало никаких новостей. Нет, конечно, не поступало.
 Объединённая ассоциация проводной связи (ещё один инструмент капитализма)
подавил его; не позволил ничему из того, что могло бы привести к забастовке, попасть в прессу. Тогда как же, спросил Баннекер, можно было ожидать, что...
 МакКлинтик перебил его голосом, в котором чувствовалась сдерживаемая страсть; слышал ли мистер
 Баннекер когда-нибудь о «Чикагском транскрипте» (название ведущей утренней газеты); читал ли он его когда-нибудь? Что ж, «Транскрипт», который он,
МакКлинтик, сильно ненавидел как орган, обслуживающий деньги, тем не
менее честно собирал и публиковал новости, как он был вынужден
признаться. В нём была статья о Веридиане; он до сих пор время от
времени её публикует.
время. Поэтому, если мистеру Баннекеру было интересно, от имени
Patriot--

Конечно, "Патриот" был заинтересован; получил бы и опубликовал
историю полностью, если бы она была такой, как представлял мистер Макклинтик, с должным
редакционным комментарием.

"Правда?" - проворчал Макклинтик, бросил на свою шляпу взгляд, полный надежды и
скептицизма, надел ее и ушел.

— А что не так с умственным пищеварением этого парня? — спросил Баннекер у Эдмондса, который молчал на протяжении всего разговора. — Что он скрывает?

 — Многое, — ответил ветеран таким тоном, который мог бы служить эхом мрачного настроения рабочего.

— Вы знаете историю «Веридиана»?

— Да. Я только что её проверил.

— Что за молоко в этом кокосовом орехе?

— Кислое! — сказал Эдмондс с такой энергией, что Баннекер повернулся и посмотрел на него. — Главного владельца «Веридиана» зовут Марринэл...
 Куда ты идёшь, Бан?

"Чтобы увидеть основного владельца этого имени", - мрачно сказал Баннекер.

Поиски привели его в большой дом на верхней Пятой авеню. Марринел
выслушал автора своей редакционной статьи с бесстрастным лицом.

"Итак, история добралась сюда", - заметил он.

"Да. Вы владеете Veridian?"

"Нет".

В душе Баннекера зародилась надежда. "Ты не понимаешь?"

"Моя мама делает. Она в Европе. Довольно невинных стариков. В
невинность возраст, наверное. Довольно старая." Все это в отлично
тихий голос.

"Вы видели "Чикаго Транскрипт"? Это неприглядная история".

"Очень. Я отправил человека в лагерь. Больше не будет никаких
расстрелов.

«Это случилось довольно поздно. Я сказал МакКлинтику, рабочему из Вайоминга, что мы опубликуем эту историю, если подтвердим её».

Марринил медленно поднял взгляд на суровое лицо Баннекера. «А вы?»
— холодно спросил он. — А теперь о предвыборной кампании. Что вы об этом думаете?
публикую статью о реформах Лэрда, как президента Правления,
прослеживаю эффект от каждой из них и показываю, что будет означать любой шаг назад
? Кстати, Лэрд собирается быть довольно значительной степени обязан
Патриот, если он избран".

За полчаса они говорили о политике, больше ничего.

В офисе Эдмондс составлял досье на отчеты Veridian. Он
был готов, когда Баннекер вернулся.

"Пусть подождет," — сказал Баннекер.

 Благоразумие подсказывало ему, что он должен выбросить эту неприятную вещь в
мусорную корзину. Он задумался, не становится ли он благоразумным, как другой человек
мог бы задаться вопросом, не стареет ли он. В любом случае, он не примет никакого решения.
пока не обсудит это с Ио. Мало того, что он чувствовал
инстинктивную уверенность в ее чувстве честной игры; но также и это
отношения заинтересованности в его делах, установленные ею, были
возможностью для его ближайшего сближения; гарантированная духовная близость и
утонченный. Он надеялся, что она придет пораньше в субботу вечером.

Но она не пришла. Она была приглашена на какой-то званый ужин, и было уже больше
одиннадцати, когда она пришла с Арчи Денсмором. Баннекер сразу же отвел ее в сторону и изложил ей всю ситуацию.

"Бедный Пан!" - тихо сказала она. "Это не так просто, имея власть, чтобы играть
с, да?"

"Но как я могу справиться с этим?"

- Вы сказали, фабрики принадлежат матери мистера Марринела?

- Практически принадлежат.

- И она...?

«Глупый и тщеславный старый дурак».

 «Таково его мнение о ней?»

 «Конечно. Но она ему нравится».

 «Как вы думаете, он действительно попытается улучшить условия?»

 «О да. В этом смысле».

 «Тогда я бы бросил это».

 «Совсем ничего не печатать?»

— Ни слова.

 — Я не этого от тебя ожидал. Почему ты это советуешь?

 — Из преданности.

— Парализующая добродетель, — сказал Баннекер с такой горечью,
что Ио ответил:

 — Полагаю, ты не просто так это сказал.

 — Это правда, не так ли?

 — В этом есть доля правды. Но, Бан, ты не можешь использовать мистера
Собственная статья Марринела, посвященная условиям на заводах матери мистера Марринела
. Если бы он даже приказал вам воздержаться ...

- В этом его дьявольская сообразительность. Я бы послал его к черту.

- И подал в отставку?

- Конечно.

— «Ты можешь уйти прямо сейчас», — заметила она. «Но я думаю, что это было бы глупо.
 Ты можешь делать такие большие дела. Ты _делаешь_ такие большие дела с The
Патриот. Кузен Билли Эндерби говорит, что если Лэйрда изберут, то это будет
твоей заслугой. Где ещё ты мог бы найти такую возможность?

 — Скажи мне вот что, Ио, — сказал он, на мгновение задумавшись и нахмурив брови,
что было совсем не похоже на его обычную беззаботную уверенность в себе. — Предположим, что лесопилка принадлежала бы мне, и эта штука взорвалась бы.

— О, я бы сказала, напечатайте всё, каждое слово, — быстро ответила она. — Или, — она говорила очень медленно, и на её щеках вспыхнул румянец, — если бы это было моим, я бы сказала вам напечатать это.

Он поднял на неё взгляд, и его лицо преобразилось. Он взял её за руку.
укрывшись за небольшим навесом из растений, за которым они сидели. "Ты
понимаешь, что это означает?" спросил он.

"Прекрасно", - ответила она своим чистым шепотом.

Он наклонился к ее руке, которая повернулась мягкой ладонью вверх, чтобы встретиться с его губами.
Она прошептала предупреждение, и он быстро поднял голову. Эли Айвз
прошел рядом.

— Знакомый Марринала, — сказал Баннекер. — Интересно, как он сюда попал.
 Конечно, я его не приглашал... Ладно, Ио. Я пойду на компромисс. Но... Не думаю, что я поставлю эту цитату из «Ареопагитик» во главе
— Моя колонка. Придётся подождать. Возможно, придётся подождать, пока
я — мы не получим собственную газету.

— Бедняжка Бан! — прошептала Ио.




 ГЛАВА VIII


Раз в месяц Марринил устраивал холостяцкий ужин в духе Лукулла. Компания, хотя и была намного меньше, чем на собраниях в «Доме с тремя глазами»,
охватывала более широкий и свободный круг общения. Отклонив несколько приглашений своего работодателя подряд по вполне обоснованному
поводу занятости, Баннекер счёл своим долгом посетить одно из этих
мероприятий и, соответственно, оказался в частной столовой
В самом изысканном из ресторанов за столом собралась любопытная компания
финансистов, редакторов, актёров, небольшая группа самых грубых
членов «Отступления», включая Делавана Эйра, Эли Айвза, пожилого
еврейского адвоката с сомнительной репутацией, огромным доходом и
настоящей утончённой образованностью, Герберта Кресси, пару
королей скачек, выдающегося ценителя искусства и горстку
светских львов. Сидя между адвокатом и одним из владельцев скаковых лошадей,
Баннекер, по мере того как ужин продолжался, поймал себя на том, что наблюдает за Делаван Эйр.
напротив, который пил с завидным упорством, но это никак не влияло на его непринуждённую манеру держаться. Баннекер подумал, что в глазах его читался навязчивый страх, и размышлял о том, что это может значить, когда его внимание отвлек Эли Айвз, которого попросили (как он объявил) продемонстрировать своё небольшое мастерство в некоторых несложных фокусах. Это умение, которое не оправдывало скромных ожиданий его обладателя, было настолько необычным, что вызвало восхищение
мистера Стеклина, адвоката, сидевшего справа от Баннекера.

— О да, гипноз тоже, — оживлённо сказал Эли Айвз после двадцати минут фокусов. — Детские игры.

 — А кто предложил гипноз? — пробормотал Стеклин своим чистым и доверительным голосом, наклонившись к уху Баннекера. — Вы? Я? Нет! Кажется, никто.

Так думал Баннекер, и его больше интересовала процедура, которую проводил Айвз.
Хотя в его конце стола выпили немало, он, казалось,
был совершенно невозмутим и теперь переходил от одного к другому, заглядывая в глаза каждому,
«чтобы найти подходящую тему», как он сказал. Делаван Эйр
Он очнулся от полусонного состояния, когда маленький жилистый проныра уставился на него.


"Что за идея?" — спросил он.

"Просто немного месмеризма," — объяснил тот.  "Я попробую тебя в качестве
объекта. — Если вы встанете, расставив ноги и закрыв глаза, я загипнотизирую вас
так, что вы упадёте от любого движения.

 — Вы не сможете этого сделать, — возразил Эйр.

 — На пари, — ответил Айвз.

 — Сто фунтов?

 — Удвойте сумму, если хотите.

— «Вы в деле», — Эйр, медленно допивая бренди с содовой,
поднялся и полез в карман.

 «Необязательно, между джентльменами», — сказал Эли Айвз, сделав едва заметный жест.
немного чересчур учтиво.

- Ах, да, - пробормотал юрист, стоявший рядом с Баннекером. - Между джентльменами.
Совершенно верно.

Следуя инструкциям, Эйр встал, расставив ноги на несколько дюймов друг от друга
и закрыв глаза. "При этом слове ты сводишь пятки вместе. Щелчок!
И сохраняешь равновесие. Если сможешь. За двести. Кто-нибудь ещё
хочет?... Нет?... Готовьтесь, мистер Эйр. Сейчас! _Хеп_!"

Каблуки щёлкнули, но удар был слабым, неуверенным. Эйр, грузный и
сильный, пошатнулся и упал влево.

"Держись там!" Сосед поддержал его и схватил за руку.

— Руки прочь! — хрипло сказал Эйр. — Извини, Бэнкс! Позволь мне попробовать ещё раз.
 О, ставка ваша, мистер Айвз, — добавил он, когда этот заядлый игрок начал протестовать. — Пришлю вам чек утром — если это вас устроит.

 Герберт Кресси, засунув руку в карман, мгновенно оказался рядом с ним. "Ему платить
теперь, Дель", - сказал он таким тоном, который не скрывал своего презрительного
оценка Айвз. "Вот вам деньги, если вы не его."

"Нет, нет! Проверка будет _quite_ все в порядке", - возмутился Ив. "В
удобство".

Людей, собравшихся вокруг, любопытно и интересно. Баннекер, озадачены
Смутное подозрение, которое он пытался сформулировать, было прервано тихим
комментарием, донесшимся до его слуха.

"Очень любопытно. Проницательно; да. Умный парень... И грустный."

"Грустный?" Он резко повернулся к адвокату в неприглядном костюме. "Что в этом грустного? Дурак и его деньги! Это трагедия?

- Комедия, друг мой. Всегда комедия. Возможно, и это тоже. Но мрачно.... Наши
знакомый есть, который так умно руки и глаза; он не может
медик?"

"Да, он есть. Какая связь ... Боже милостивый!" - воскликнул он, когда поток воспоминаний
внезапно пролил свет на темное пятно в каком-то из его забытых произведений.

— А? Вы знаете? Да, у меня был такой случай в моей юридической практике. Умер от... от ошибки. Он совершил ошибку... с бутылкой, которую купил с этой целью. Но этот... он решил жить и встретиться с этим лицом к лицу...

 — Он знает об этом?

- Очевидно. В его глазах читается ужас. Некоторые из его друзей знают
об этом - и его семья, как мне сказали. Но он не знает об этом интересном
маленьком эксперименте нашего друга. К тому же прибыльный, а? Интересно, как он
пришел к подозрениям. Однако он медик; у него острый глаз. Конечно.

"Черт бы его побрал", - тихо сказал Баннекер. - Общий паралич?

— Именно так. Двенадцать, может быть, пятнадцать лет назад, немного безрассудства.
Немного перегрелась кровь. Возможно, после такого ужина.
Яд дремлет, как спящая змея. Никому не вредит. Ни ему, ни другим.
— До тех пор, пока что-то здесь, — он постучал по густым чёрным кудрям у основания черепа, — не
даст о себе знать. Вся эта румяная сила, это пылкое добродушие
мужественно перейдут — ведь он храбрый человек, Эйр, — к медленной пытке
и… и концу. Мрачно, да?

Баннекер потянулся за выпивкой. — Как долго? — спросил он.

"Что касается этого, он очень силен. Это может быть медленно. Молимся, чтобы этого не случилось".

"В любом случае, эта маленькая рептилия, Айвз, не получит от этого своей выгоды".
Баннекер встал и, пренебрегая даже дипломатичными отговорками, отвел Эли
Айвз в сторону.

- Это ваше пари было шуткой, Айвз, - заявил он.

Айвз молча изучал его, жалея, что не заметил за ужином, сколько он выпил.

"Шутка?" — холодно спросил он. "Я вас не понимаю."

"Попробуйте," — искренне посоветовал Баннекер. "Я сам читал этот
диагноз. Шутка, Айвз, если говорить о двухстах долларах."

— Что ты от меня хочешь? — спросил другой.

 — Порви чек, когда он придёт. Придумай какое-нибудь объяснение. Это твоё дело. Но не обналичивай этот чек, Айвз. Потому что если ты это сделаешь... я не люблю угрожать...

— Вам не нужно мне угрожать, мистер Баннекер, — нетерпеливо перебил его Айвз.
 — Если вы считаете, что это было нечестное пари, то для меня достаточно вашего слова. Вот и всё. Пари отменяется. Я думаю о вас именно так. Я ваш друг, и надеюсь когда-нибудь это доказать. Я не держу на тебя зла, ни на минуту.

Не решаясь ответить на это предложение, Баннекер отвернулся, чтобы найти хозяина и попрощаться. Уходя, он увидел Делавана
Эйра, раскрасневшегося, но невозмутимого, потягивающего ликер и с вежливым видом слушающего банальную и бессвязную историю
один из скаковых магнатов. Распутник, прожигатель жизни,
бесполезный, эгоистичный, скандальный — и Баннекер, глядя на него
жалостливыми глазами, воздал ему должное за спокойствие и высокое
мужество.

  Медленно возвращаясь домой по прохладному воздуху,
Баннекер благодарил судьбу за то, что не был пьян. Ему это было
нужно; он хотел думать, и думать ясно. Как это шокирующее откровение об Эйр повлияло на его собственные
надежды на Ио? В том, что она поддержит своего мужа в его испытаниях,
Баннекер ни на секунду не сомневался. Её чувство справедливости не позволит
заставить её сделать это. Ему пришло в голову, что это была другая, тайная причина, по которой она не разводилась с Эйром, поддерживала внешнюю форму брака, который давно распался. Для менее благородной женщины, с трепетом осознал он, это стало бы поводом для развода с ним... Что ж, это действительно был барьер, перед которым он был бессилен. Столкнувшись с такой преданностью, как у Ио, он мог только молчать и ждать.

В следующие несколько недель она была очень добра к нему. Она не только несколько раз обедала с ним,
но и приходила по субботам в «Дом»
С Тризом, иногда с Арчи Денсмором наедине, чаще с группой своих знакомых, после ужина или вечеринки в театре. Она всегда находила возможность для небольшого разговора наедине с хозяином дома; разговора, который мог услышать любой, потому что он касался почти исключительно дел «Патриота», особенно в связи с приближающейся кампанией по выборам мэра. И всё же, какими бы безличными ни были эти обсуждения, Баннекер улавливала в них ощущение всё большей близости и единения, пусть и из-за внезапной предательской дрожи в её голосе.
голос, непроизвольный, неосознанный взгляд из-под полуопущенных век.
Вся обида, которую он испытывал из-за её прежнего ухода, теперь рассеялась; он был полностью в её власти, довольствуясь, несмотря на всю свою страстную тягу к ней, тем, что она была готова дать. В своё время она будет щедрой, как она была храброй и благородной...

Она была искренне заинтересована в избрании Роберта Лэйрда мэром, отчасти потому, что знала его лично, отчасти потому, что в тот год молодёжь «увлеклась политикой».
со стороны реформаторов. Ближе к вечеру Баннекер был вынужден признаться ей, что вопрос остаётся спорным. Хотя горячая поддержка «Патриота» была большим подспорьем для дела, теперь она стала помехой, поскольку в социалистическом издании «Призыв» её яростно осуждали как предательство интересов рабочего класса. «Призыв» обвинял в лицемерии, ссылаясь на забастовку в Веридиане.

«Это МакКлинтик?» — спросил Ио.

"Он, конечно, в стороне. Но «Призыв» ждал своего часа.
шанс. Завидует нашему влиянию в той области, которую пытается развивать.

"Макклинтик прав", - задумчиво заметил Ио.

Баннекер рассмеялся. "О, Ио! Такое облегчение, чтобы получить четкое представление и
честные одно от другого. Никто в офисе, кроме
Рассел Эдмондс, а он сейчас далеко.... Вы думаете, что МакКлинтик прав? Я тоже так думаю.

"Но и вы тоже. Вам пришлось поступить так, как вы поступили с этой историей. Если кто-то и виноват, то это мистер Марринил. Но как его можно винить? Он должен был защитить свою мать. Это ужасно сложное явление — газета, не так ли, Бан?"

«Ио, душа человека проста и ясна по сравнению с душой
газеты».

«Если у неё есть душа».

«Конечно, есть. Она должна быть. Иначе что это, как не
машина?»

«Чья это «Патриот» — ваша или мистера Марринала?» Я не могу, - сказала Ио.
странно, - я вижу, как они сливаются.

"Интересно, есть ли у Марринел душа", - задумчиво произнес Баннекер.

"Если у него нет своей, пусть держит свои руки подальше от твоих!" - сказала Ио
во вспышке женской ревности. "Он и так уже достаточно натворил со своими
несчастными мельницами. Что вы будете делать с нападением, указанным в Вызове?"

"Не обращай внимания. На это было бы трудно ответить. Кроме того, люди легко
забывают".

"Опасное кредо, Бан. И циничное. Я не хочу, чтобы ты была
циничной.

"Я никогда больше не буду такой, если только..."

"Если только?" она подсказала.

"Это зависит от тебя, Ио", - тихо сказал он.

Она сразу улетела. "Я такой, чтобы быть хранителем вашего духа?" она
протестовали. "Это достаточно плохо, чтобы быть вашим профессиональным консультантом. Почему не
вы приглашаете толпу нами, чтобы получить результаты выборов?" она
предложил.

"Принять партию", - поддакивал Баннекер. "Пусть будет поменьше, скажем, дюжина,
и мы можем воспользоваться моим кабинетом".

В тот судьбоносный вечер Ио должным образом появился с группой из дюжины
друзей. С самого начала это было время триумфа. Лэрд взял на себя инициативу
и удерживал её. К полуночи результат был очевиден. В своей речи с балкона
из штаб-квартиры победитель щедро поблагодарил «Патриота» за успех, упомянув Баннекера по имени. Когда до них дошли новости, Эстер Форбс торжественно увенчала хозяина венком, сплетённым из «хлипкого» материала, на котором был напечатан текст речи.

"Скоал Бан!" — воскликнула она. "Создатель королей, мэров и всего остального. Скоал!
— Раз уж вы викинг или что-то в этом роде, то приветствие по-скандинавски будет
уместным.

— Если быть точным, то по-датски, — улыбнулся он.

— Что ж, это выносливая, морская раса, — защебетала она.  — И это напомнило мне.  Поехали с нами в Южные моря.

— С удовольствием, — ответил он. - Когда мы отправляемся? Завтра?

- О, я не шучу. Ты определенно заслужил отпуск. И, конечно,
тебе не нужно записываться на все шесть месяцев, если это слишком долго. Папа разрешил
отдать мне яхту. Их будет всего дюжина. Ио идет своим чередом."

Баннекер бросил на Ио Эйр один испуганный, недоверчивый взгляд и тут же
взяв себя в руки до такой степени, что заставил свой голос звучать весело, когда он
ответил:

"И кто скажет новому мэру, как ему следует управлять городом, если я
брошу его? Нет, Эстер, я боюсь, что я прикована к этому столу. Спросите меня
когда-нибудь, когда вы, путешествуя так далеко, как Кони-Айленд."

Ио сидела молча и с натянутой улыбкой, слушая рассказ Герберта Кресси
о предвыборной борьбе в округе, где он был добровольным наблюдателем. Когда вечеринка закончилась, она ушла домой с Денсмором,
не дав Баннекеру возможности поговорить с ней. Ему показалось, что
На её лице была немая мольба о прощении, когда она пожелала ему спокойной ночи.

На следующий день в полдень она позвонила ему по телефону.

"Я просто хотела сказать тебе, что приду, как обычно, в субботу вечером," — сказала она.

"Когда ты отправляешься в круиз?" — спросил он.

"Не раньше следующей недели. Я скажу тебе, когда увижу тебя. — До свидания.

Баннекер никогда не видел Ио в таком подавленном настроении, как в ту субботу. Она пришла в «Дом с тремя окнами» рано, в сопровождении Денсмора, который заглянул туда всего на одну рюмку перед тем, как отправиться на широко разрекламированный боксерский матч в Джерси. Весь вечер она
Она намеренно избегала оставаться наедине с Баннекером даже на время, необходимое для того, чтобы задать вопрос и получить на него ответ, распределяя своё внимание между восхищённым мастером игры на скрипке, который пришёл после своего концерта, и пожилым и растерянным изобретателем, который за всю свою долгую уединённую жизнь никогда не видел ничего подобного этому блестящему созданию с её умным и живым интересом к тому, что он хотел ей рассказать. Соперничество между двумя
гениями вдохновило музыканта на предложение, которое он вряд ли
сделал бы даже королевской особе.

"Через некоторое время, когда эти болтуны уйдут, я сыграю для вас.
«Есть ли здесь кто-нибудь, кто мог бы достойно меня сопровождать?»

Ио, разумеется, послала за Баннекером, чтобы узнать. Да, молодой Макки
придёт чуть позже; он был блестящим любителем и будет польщён
такой возможностью. С настойчивостью, которую трудно было оспорить,
Баннекер отвёл Ио в сторону на минутку. Её глаза опасно сверкнули,
когда она повернулась к нему, оставшись с ним наедине, и задала вопрос,
который был приветствием перед скрещением клинков.

— Ну что?

 — Ты правда пойдёшь, Ио?

 — Конечно. Почему бы и нет?

 — Скажем так, по одной причине, — он слегка, но решительно улыбнулся, — по той, что
"Патриоту" нужно ваше руководящее вдохновение ".

"Все проблемы "Патриота" позади. Теперь все в порядке".

"Что с редактором "Патриота"?"

"Вполне способен позаботиться о себе".

В его голосе прозвучали первые нотки гнева, которые она когда-либо слышала от него.
Холодный и грозный. "Так не пойдет, Ио. — Почему?

 — Потому что я так хочу.

 — Детский ответ. Почему?

 — Ты хочешь, чтобы я тебе польстила? — Она подняла на него глаза, в которых плясали озорные и порочные огоньки. — Называй это побегом, если хочешь.

 — От меня?

 — Или от самой себя. Тебе бы не понравилось думать, что я тебя боюсь?

— Мне бы не хотелось думать, что ты чего-то боишься.

 — Я не боюсь. — Но в её голосе слышалось вызывающее
самодовольство.

 — Я бы назвал это бегством, — твёрдо сказал он.

 — О, нет! Ты в безопасности. Тебе ничего не нужно, кроме того, что у тебя есть. Власть,
репутация, положение, успех. Чего ещё может желать сердце? — насмехалась она.

  "Тебя."

 Она вздрогнула от этого грубого слова, но собралась с духом и легко сказала: "Шесть
месяцев — это не так уж долго. Хотя я могу растянуть это на год."

 "Это слишком долго для терпения."

— О, ты прекрасно справишься без меня, Бан.

 — Неужели? Когда я снова увижу тебя перед отъездом?

Её поднятые брови были подобны оскорблению. «Мы что, снова увидимся? Конечно, с твоей стороны было бы вежливо прийти на поезд».

 В его следующем вопросе была сдержанная и опасная серьёзность. «Ио,
мы что, поссорились?»

 «Какой абсурд! Конечно, нет».

 «Тогда…»

«Если бы вы знали, как я ненавижу бесплодные объяснения!»

Он тут же встал. Сильные и красивые руки Ио, лежавшие у неё на коленях, внезапно сплелись и сжались. Но на её лице ничего не отразилось. Виртуоз, который с надеждой замер в ожидании,
отойдя, подошел, чтобы занять освободившийся стул. Он счел бы
очаровательную молодую миссис Эйр рассеянной и безответственной, если бы не был слишком увлечен
счастливым рассказом о своих победах, чтобы заметить.

"Скоро Зей хаф выросла тонкой, толпа ЗИС", - сказал скрипач, который взял
гордость за свое мастерство владения языком. "Дзэн, когда Зере но остается небольшой нескольких,
Я играю для тебя. Ты сидишь _здесь_, в маленьком цветочном саду. — Он указал на уединённое место у лестницы, где она сидела с
Баном во время своего первого визита в Дом с тремя окнами.
«Не слишком далеко, не слишком близко. Отсюда ты не увидишь, но тебе покажется, что ты слышишь, как звёзды поют для тебя на небесах».

Юный Макки, прибыв на место, смиренно и почтительно поклонился снисходительному хозяину. В большой комнате осталось едва ли два десятка человек. Ходили слухи, что их ждёт одно из тех редких удовольствий, которые делали «Дом с тремя окнами» уникальным. Счастливчики расположились по всей комнате. Ио
проскользнула в отведенный ей уголок. Баннекер был где-то в
на заднем плане; её затуманенный взгляд не мог понять, где именно. Заиграла музыка.

 Сначала они сыграли Чайковского, нежную и страстную «Мелодию»;
 затем ритмичную часть из «Фавна» Дебюсси, за которой последовала торжественная
прекрасная аранжировка Брамса, созданная самим виртуозом. Когда
аплодисменты стихли, скрипач обратился к уголку, где Ио была для него не более чем смутной, похожей на фею фигурой, размытой
сквозь переплетение цветов и листьев.

"А теперь, мадам, я сыграю вам кое-что американское. Очень красиво, не так ли?
Не для скрипки. Для голоса, контральто. Я спою вам это на струне «соль».
которые плачут, когда поют; оплакивают утраченные мечты. Это называется "Иллюзия",
зе сонг".

Он поднял свой лук, и при первом же такте сердце Ио учащенно, глухо екнуло
в ее груди раздался всхлип. Это была музыка, которую Камилла Ван Арсдейл
играла той ночью, когда ветер и лесные листья шептали обертоны,;
когда земля и небеса притихли, чтобы их услышать.

«О, Бан!» — вскричал дух Ио.

 Бесшумно и быстро Баннекер, откликнувшись на зов, склонился над ней. Она
прошептала, тихо, страстно, едва шевеля губами,
наполненными мелодией.

"Как я могла причинить тебе такую боль! Я ухожу, потому что должна, потому что не смею"
— останься. Ты же понимаешь, Бан!"

Музыка стихла. — Да, — сказал Баннекер. Затем: — Не уходи, Ио!"

— Я должна. Я... я увижу тебя раньше. Когда мы будем самими собой. Сейчас мы не можем говорить. Не с этой ужасной музыкой в нашей крови.

Она встала и подошла к музыканту, чтобы поблагодарить его, с таким сиянием в глазах и таким пылом в словах, что он мысленно добавил ещё одну победу в свой список.

 Вечеринка закончилась.  После этой волшебной музыки людям хотелось уйти подальше от света и суеты, унести эту чистую страсть в тёмные уголки, лелеять её и мечтать о ней снова и снова...  Баннекер сидел перед
широкий камин в расслабленной тишине горя. Ио уходила от него. На полгода. На год. На целую вечность. Уходила от него,
унося с собой всё его сердце, как она оставила его после ночи на
реке, оставила его с мучительным воспоминанием о том безумном,
сладком прикосновении её губ к его губам, страстном предложении
её пробудившейся женственности в полной капитуляции перед жизнью у
ревущих врат смерти...

Шаги, лёгкие, твёрдые, уверенные, приближались по широкому полу
из коридора. Баннекер сидел неподвижно, не веря своим глазам, боясь пошевелиться.
Спящий боится разрушить чары хрупкого и прекрасного сна,
пока голос Ио не произносит его имя. Он вскочил бы на ноги, но
сильное давление её рук на его плечи удержало его.

"Нет. Оставайся на месте."

"Я думал, ты ушла," — хрипло сказал он.

 В камине упало большое полено, рассыпая искры.

«Ты помнишь наш костёр на берегу реки?» — сказал голос девушки Ио спустя годы.

"Пока я жив, я всё помню."

«Только ты и я. Мужчина и женщина. Одни во всём мире. Иногда мне кажется, что так было всегда».

— У нас нет собственного мира, Ио, — печально сказал он.

 — Ересь, Бан, ересь! Конечно, есть. Внутренний мир. Если бы мы могли
забыть — всё, что снаружи.

 — Я не умею забывать.

Он почувствовал её пальцы, вялые и дрожащие, у своего горла, почувствовал, как сильно бьётся её сердце, когда она наклонилась, почувствовал, как её сладкий шепот шевелит волосы у него на виске:

«Попробуй, Бан».

Её губы сомкнулись на его губах, нежные, как лепестки цветов, и
отодвинулись. Она откинулась назад, глядя на него из-под полуприкрытых
глаз.

«Это на прощание, Ио?» Несмотря на все свое самообладание, он не смог сдержаться
— его голос был ровным.

"Мы слишком часто прощались друг с другом," — пробормотала она.

Он поднял голову, прислушиваясь к шороху за дверью, который тут же
прекратился.

"Я думал, это Арчи пришёл за тобой."

"Арчи не придёт."

"Тогда я вызову машину и отвезу тебя домой."

— Разве ты не понимаешь, Бан? Я не вернусь домой.




Глава IX


Ио Эйр была одной из тех женщин, перед которыми «Скандал», кажется, теряет дар речи. Она всегда держалась с достоинством по отношению к миру, в котором жила. — Говорят? — Что говорят? — Пусть
«Пусть говорят!» — возможно, это был её приём, слишком искренний, чтобы быть намеренно пренебрежительным. Там, где другой мог бы пострадать в глазах общества из-за постоянного общения с таким блестящим, заметным, феноменально успешным человеком, как Эррол Баннекер, Ио шла по избранному пути, безмятежная и безгрешная.

 Конечно, языки чесались, слухи распространялись, это было неизбежно. Но Ио была к этому невосприимчива. Когда Баннекер, обеспокоенный тем, что любое неосторожное слово может
запятнать её репутацию, которая, по его мнению, была незапятнанной,
призвал к осторожности, она отказалась дать согласие.

«Зачем мне прятаться?» — сказала она. «Мне не стыдно».

Так они встречались и обедали или ужинали в самых известных ресторанах,
бросая вызов Скандалу, после чего Скандал начал задаваться вопросом, не было ли
в этом ничего, кроме одного из тех флиртов, которые после долгого и верного
сосуществования становятся чем-то вроде респектабельности и своего рода
терпимого признания. Что, в конце концов, есть
респектабельность, как не клеймо формалиста, стандартизирующего всё?

 С отвращением и усилием, которые Бан всегда испытывал при упоминании о ней
имя мужа на Io, он спросил ее однажды о любой возможной опасности
из Эйр.

- Нет, - сказала она с уверенностью. "Я обязан-Дель-ничего. Что понимается
между нами".

"Но если сплетня, которая, должно быть, ходит по кругу, дойдет до
его ушей..."

«Если правда дойдет до его ушей, — спокойно ответила она, — это не будет иметь значения».

Бэн посмотрел на нее, не решаясь поверить.

"Да, это так, — подтвердила она, кивнув. — После того, как он сорвался в
Париже — это было во время нашей свадебной поездки, — я предложила ему выбор. Я могла либо развестись с ним, либо полностью освободиться от него.
претензия, реальная или моральная, была удовлетворена. Единственное, что я пообещал, — это то, что никогда не буду
связывать его имя с каким-либо открытым скандалом.

"Он не был так щепетилен," — мрачно сказал Бан.

"В последнее время он был таким. С тех пор, как я попросил кузена Билли Эндерби поговорить с ним о
танцовщице. Не могу сказать, что с тех пор он стал абсолютно честным. Бедняга Дел! Полагаю, он не может. Но, по крайней мере, он соблюдает условия сделки в той мере, в какой это благоразумно. Я буду соблюдать свои в той же мере.

 — Ио, — страстно воскликнул он, — я хочу только одного: чтобы ты была абсолютно свободна от него.

Она покачала головой. "О, Бан, неужели ты не можешь быть доволен ... мной? Я уже говорила
тебе, что свободна от него. На самом деле я не его жена".

"Нет, ты моя", - заявил он с ревнивой настойчивостью.

"Да, я твой". Ее голос дрожал от волнения. — Ты ещё не знаешь, насколько я твоя. О, дело не только в этом, Бан. Но в духе и мыслях. В мире теней и прекрасных вещей, которые мы создали для себя давным-давно.

 — Но тебе приходится терпеть эту атмосферу тайны, скрытности, опасности, — забеспокоился он. — Ты могла бы получить развод.

— Нет, я не могу. Ты не понимаешь.

"Возможно, я понимаю", - мягко сказал он.

"О Деле?" Она быстро вздохнула. "Как ты мог?"

"Полностью из-за несчастного случая. Медик, скользкая маленькая рептилия,
разгадал его тайну и нечаянно передал ее дальше ".

Она наклонилась к нему со своего уголка дивана, сама храбрость и
правдивость. «Я рада, что ты знаешь, хотя сама не могла тебе сказать.
Теперь ты понимаешь, что я не могла оставить его наедине с этим».

«Нет. Ты не могла. Если бы могла, это был бы не Ио».

«Ах, и за это я тоже тебя люблю», — прошептала она, и её голос и взгляд
одна ласка для него. «Удивляюсь, как я вообще могла поверить, что смогу разлюбить тебя! Теперь я должна расплачиваться за свою ошибку. Бан, ты помнишь «Болтливого Бабсона»? Того идиота, который видел меня с поезда в тот день?»

«Я помню каждую мелочь, так или иначе связанную с тобой».

«Мне нравится слышать, как ты это говоришь». Это компенсирует плохие времена, которые были между ними.
Болтун вернулся. Он несколько лет жил за границей. Я видела его на чаепитии на прошлой неделе.

 — Он что-нибудь сказал?

 — Да. Он пытался быть застенчивым и шутливым. Я его отшила. Возможно, это было неразумно.

"А почему бы и нет?"

"Ну, раньше у него была репутация писателя, который писал потихоньку для "Прожектора".
"Эта канализационная простыня!" - воскликнул я.

"Что за дерьмо! Ты же не думаешь, что он осмелится сделать что-нибудь подобное
в отношении нас? Зачем, на что ему нужно было пойти?

- На что опирается "Прожектор" в большинстве своих лживых намеков?
и недосказанностей?

- Но, Ио, даже если бы они опубликовали...

"Этого не должно быть", - сказала она. "Бан, если бы это произошло ... это сделало бы невозможным для
нас продолжать в том же духе. Разве ты не понимаешь, что это было бы?"

Он побледнел под своей румяной кожей. — Тогда я остановлю это, так или иначе.
другой. Я вселить страх Божий в этого мерзкого червяка, который работает
шантаж магазин. Первым делом нужно выяснить, хотя, ли
там что-нибудь. Я действительно услышал намек .... " Он погрузился в
размышления, пытаясь вспомнить оккультное замечание, которое подобострастный Эли Айвз
сделал ему когда-то раньше. "И я знаю, где я могу сделать это," он
закончился.

Идти к Айвзу с чем-либо было ему крайне неприятно. Но это было
необходимо. Он осторожно расспросил неофициального помощника своего
работодателя. Слышал ли Айвз что-нибудь о готовящемся нападении на него в
«Прожектор»? Ну да, у Айвза (естественно, поскольку именно он, а не
Бэбсон, предоставил материал). На самом деле, у него была
подземная линия связи с редакцией этого еженедельника, полного
специй и сквернословия, которую можно было использовать, чтобы
помочь другу.

 Баннекер поморщился от такой характеристики, но признался, что был бы
признателен за любую информацию. Через три дня гранки с этим
абзацем были у него в руках. Это подтвердило его самые мрачные опасения. Публикация
этого письма запятнала бы имя Ио скандалом и, как следствие, привлекла
бы пристальное внимание всего мира к их любви.

"Это что, шантаж?" спросил он Айвза.

"Возможно".

"Кто это написал?"

"Похоже на стиль самого старого канюка".

"Я пойду и повидаюсь с ним", - сказал Баннекер наполовину самому себе.

«Вы можете пойти, но я не думаю, что вы его увидите». Айвз подробно описал, как почтенный редактор поступает с надоедливыми посетителями. Это было специфично и любопытно. Предвидя, что ему, вероятно, придётся сражаться оружием противника, Баннекер разыскал Рассела Эдмондса и попросил у ветерана всю информацию о «Прожекторе» и его владельце-редакторе. У Эдмондса был такой фонд.

«Но это его не выкурит, — сказал он. — Этот скунс живёт в глубокой
норе».

 «Если я не смогу выкурить его, я его взорву», — заявил Баннекер и
занялся написанием редакционной статьи, которая заняла остаток рабочего дня.

С напечатанным экземпляром в кармане он незадолго до полудня зашёл в редакцию «Прожектора» и оставил свою визитную карточку майору Басси. Майора не было на месте. Когда его ждать? Этого никто не знал; он был очень нерегулярным. Что ж, мистер Баннекер подождёт. О, это было совершенно бесполезно; это насчёт чего-то в журнале; не так ли?
— А кто из редакторов? Не дожидаясь ответа, анемичная и проницательная на вид сотрудница, задавшая вопрос, исчезла и
вскоре вернулась в сопровождении женщины лет тридцати с небольшим,
одеттой с иголочки, с тонкими, хранящими секреты губами и
глубоко посаженными глазами с тяжелыми веками, в целом соблазнительной. Она уверенно улыбнулась Баннекер.

"Я всегда хотел встретиться с вами", она раскрывается, давая ему
быстрый, вежливый силы давления. "Так и крупных Басси. Жаль, что он из
город. Вы хотели встретиться с ним лично?

- Совершенно лично. Баннекер улыбнулся в ответ еще шире.
— Дружелюбно и доверительно.

"Не могли бы вы? Пройдите в мой кабинет, пожалуйста. Я представляю его в некоторых
вопросах."

"Надеюсь, не в этом, — ответил он, следуя за ней во внутреннюю комнату.
"Речь идёт о ещё не опубликованном абзаце, который может быть
неправильно истолкован."

— О, я не думаю, что кто-то может неправильно понять это, — возразила она,
проявив вспышку озорного веселья.

 — Тогда вы знаете абзац, на который я ссылаюсь.

 — Я его написала.

 Баннекер посмотрел на неё с серьёзной и благодарной учтивостью.  Всё шло именно так, как предсказывал Эли Айвз: отрицание
присутствие редактора; появление этой соблазнительной брюнетки в качестве
мальчика для битья, чтобы взять на себя бремя его проступков со спокойной
безнаказанностью, присущей её полу и обаянию.

"Поздравляю, — сказал он. — Это очень умно."

"Это ведь правда, не так ли? — невинно спросила она.

"Настолько же достоверно, скажем так, как и то, что вы написали этот абзац."

— «Вы не думаете, что это написал я? Зачем мне пытаться вас обмануть?»

«Что вы, конечно! Кстати, сколько стоит майор Басси?»

«О, мистер Баннекер!» Было ли это чистым наслаждением от злодеяния или развлечением?
его прямой и нестратегический метод, который отразился на ее лице. "Ты, конечно,
не веришь глупым историям о ... ну, шантаже, о нас!"

"Возможно, дело в деньгах", - подумал он. "Но, в целом, я думаю, что это
что-то еще. Возможно, что-то, чего он хочет от Патриота. Иммунитет?
Это все? Не то чтобы я обязательно хотел заключить сделку.

«Каково ваше предложение?» — спросила она конфиденциально.

«Как я могу выдвигать его, если я не знаю, чего хочет ваш принципал?»

«Этот абзац был написан добросовестно», — заявила она.

«И может быть отозван с такой же добросовестностью?»

Ее смех был серебристо-понятно. "Очень возможно. При правильном
представлений".

"Тогда не думаю, что мне лучше общаться сразу с майором?"

Она изучала его лицо. "Да", - начала она и тут же опровергла себя.
"Нет. Я тебе не доверяю. Под твоей мягкой улыбкой скрывается проблема.
"

"Но вы, конечно, не боитесь меня", - сказал Баннекер. Он выяснил
один важный момент; ее поведение, когда она сказала "Да", указывало на то, что
владелец был в здании. Теперь он продолжил: "Это вы?"

"Я не знаю. Я думаю, что да. - У нее немного перехватило дыхание. - Я
думаю, ты был бы опасен для любой женщины.

Баннекер, не сводя с нее глаз, тянул время и еще одно преимущество
с банальностью. - Тебе приятно льстить мне.

- Разве тебе не приятно, когда тебе льстят? она ответила провокационно.

Он положил руку ей на запястье. Она медленно, легко покачнулась ему навстречу,
уступая. Он схватил её за другое запястье, и хватка его двух рук, казалось, впилась в кость.

 «Так ты ещё и такая, да?» — ухмыльнулся он, глядя ей в глаза так же жестоко, как сжимал её запястья.  «Молчи! Теперь ты будешь делать то, что я тебе скажу».

(Эли Айвз, описывая женщину-дежурную у ворот скандала,
сказал ему, что она поддаётся на правильно рассчитанный блеф. «Женщина, которую она оклеветала, однажды ударила её ножом; с тех пор вы можете вывести её из себя внезапной атакой. Обращайтесь с ней грубо».)

 Она испуганно уставилась на него, словно загипнотизированная.

"Это дверь, ведущая в кабинет Басси? Не говори! Кивни.

Онемевшая и потрясённая, она повиновалась.

"Я иду туда. Не смей двигаться или издавать звуки. Если ты
это сделаешь, я вернусь.

Перехватив её поудобнее, он легко поднял её и швырнул на кровать.
широкий диван. С его пружинящей поверхности она взмыла, как ему показалось,
вверх, к потолку, застыв и уставившись в одну точку, нелепая
копия куклы со стеклянными глазами. Он услышал протестующее «пшш!» и «брр-р-р»
 сломанной пружины, когда она упала обратно. Пройдя по узкому коридору
и повернув за полуоткрытую дверь, он оказался в присутствии
бородатого благодетеля, который что-то записывал за столом.

"Как ты сюда попал? И кто ты такой, чёрт возьми?" — раздражённо спросил гений-хранитель «Прожектора». Он повысил голос.
"Кон!" — позвал он.

Из боковой комнаты вышел толстый, широкоплечий мужчина с диким
выражением лица, который агрессивно двинулся вперёд, когда незваный гость
представился:

«Меня зовут Баннекер».

«Чёрт!» — испуганно прошипел толстый вышибала и резко остановился.

Повернувшись, Баннекер узнал в нём одного из полицейских, которых он
вывел на чистую воду во время расследования деятельности банды на пристани.

"О! Баннекер", - пробормотал редактор. Его правая рука медленно,
украдкой потянулась к нижнему ящику.

"Прекратите, майор!" - взмолился Кон в острой муке. "Канш' видишь, что он
gotche' покрываться за счет своего кармана!"

Невидимая рука вернулась в поле зрения всех присутствующих и зашуршала какими-то
бумагами на столе. Майор Басси раздражённо спросил:

«Что вам от меня нужно?»

«Уберите этот абзац».

«Какой абзац?»

«Не прикидывайтесь со мной», — резко вмешался Баннекер. «Вы знаете, какой».

Майор Басси окинул взглядом комнату в поисках помощи или вдохновения.
Вид дородного бывшего полицейского, который, побледнев, переминался с ноги на ногу, привёл его в замешательство, но он набрался смелости и сказал:

"Факты вполне достоверны..."

Баннекер снова оборвал его. "Факты! Здесь нет и подобия...
факт во всем этом. Намеки, оскорбления, инсинуации.

"Клеветы не существует, когда ..." - робко начал редактор и замолчал.
потому что Баннекер смеялся над ним.

"Предположим, Вы читаете это," сказал гость, презрительно бросая
набирается сценарий своего нового кованого редакционной на рабочий стол. "Вот он про
порочащими, если вы выберете. Но я не думаю, что вы стали бы подавать в суд.

Майор Басси прочитал подпись, типичную для Баннекера: «Гремучая змея
вымерла, но гадюка пера всё ещё с нами». «В данный момент я не
хочу баловать себя вашими литературными изысками, мистер Баннекер».
— сказал он лениво. — Это ответ на наш вопрос?

 — Только начало. Я предлагаю выгнать вас из города и закрыть
 «Прожектор».

 — Справедливое предложение. Я принимаю его.

 — Я был готов к такому ответу.

— Право же, мистер Баннекер, вы вряд ли ожидали, что я приду сюда и буду шантажировать вас угрозами…

— Теперь о моём предложении, — спокойно продолжил посетитель. — Вы
предлагаете опубликовать клевету на репутацию невинной женщины, которая…

— Невинной! — пробормотал майор с мрачным удовольствием.

— Осторожнее, майор! — взмолился Кон, телохранитель. — Он убийца, настоящий убийца.

— Не знаю, боюсь ли я вас, в конце концов, — заявил представитель «Прожектора», и Баннекер почувствовал укол тревоги,
опасаясь, что откуда-то к нему вернулось мужество. — Стрельба на Диком
Западе — это одно, а хладнокровное, преднамеренное убийство — совсем другое. Вас бы посадили на электрический стул.

- С удовольствием, - согласился Баннекер.

Басси, положив перед собой отпечатанные листы, начал читать. Вскоре
его лицо покраснело.

"Ну, если вы будете печатать подобные вещи, то соберете толпу в моем офисе", - возмущенно воскликнул он.
"Это возможно". - "Это возможно".

"Это возможно".

«Это возмутительно! И это... если это не подстрекательство к линчеванию... Вы бы не осмелились это опубликовать!»

«А вы попробуйте».

На лице майора Басси, морщинистом и человеколюбивом, отразилась
глубокая задумчивость. Наконец он заговорил с видом старшего,
дающего мудрый совет юному.

«Подобная полемика никому не принесёт пользы. Я всегда был против журналистских нападок. Поэтому мы оставим это дело. Я уберу этот абзац. Не то чтобы я боялся ваших угроз или вашего пера. Но в интересах нашей общей профессии...»

- Добрый день, - сказал Баннекер и вышел, оставив майора в затруднительном положении
на исходе его банальностей.

Баннекер пересказал эпизод Эдмондсу, чтобы узнать его мнение.

"Он немного боится вашего пистолета, - заявил эксперт, - и еще больше
вашей ручки. Я думаю, он сохранит веру в это ".

— «Пока я держу над ним угрозу в лице «Патриота».

— Да.

— И больше ничего?

— Больше ничего. Это мстительная тварь, Бан.

— Пап, я что, обычный шантажист? Или нет?

Другой покачал головой, поседевшей за четверть века борьбы и
проблемы. «Странная это игра — газетная игра», — высказал он своё мнение.




 ГЛАВА X


 В деле «Прожектора» всё сложилось как нельзя лучше, к удовлетворению
мистера Эли Айвза и Баннекера. С помощью своей хвастливой и
реальной подземной проводки, ведущей в это культурное
озеро с пряными сточными водами (на дальнем конце которой
находилась легкодоступная брюнетка, с которой так грубо обошёлся
приезжий редактор), он узнал основные детали интервью и
сообщил их мистеру Марринелу.

 «Теперь Баннекер будет вести себя хорошо?» — риторически
спросил Айвз, поджав губы.
маленькое личико приобрело выражение рассудительной признательности. "Он _will_ будет
хорошим!"

Марринел отнесся к предмету со своим обычным спокойствием и безличностью
внимательно. "В последнее время он таким не был", - заметил он. "Некоторые из его передовиц
имели довольно вызывающий вид".

"Это было до того, как он стал шантажистом. «Шантаж, — философски рассуждал проницательный Айвз, — это пистолет, который нужно всё время держать наготове».

«Понимаю. Пока он прикрывает Басси дулом «Патриота»,
«Прожектор» ведёт себя прилично».

«Так и есть. Но если он когда-нибудь опустит пистолет, Басси разделается с ним и его возлюбленной».

"А что насчет нее?" - переспросил Марринел. "Вы действительно думаете..." Его
приподнятые брови, редкие на широком и чистом лбу, завершили вопрос
.

В качестве ответа фактотум дал ему краткую, хотя и искаженную версию "Романа в пустыне"
.

«Она предала его ради Эйра, — заключил он, — а теперь предает Эйра ради него».

«У Басси есть всё это?» — спросил Марринил и, услышав в ответ небрежное «Полагаю, да», добавил: «Должно быть, ему тяжело не иметь возможности этим воспользоваться».

— Или не получать денег за его подавление, — ухмыльнулся Айвз.

— Но понимает ли Баннекер, что Бусси сдерживает страх перед его пером, а не перед
тем, что его убьют?

Айвз кивнул. «Я позаботился об этом. Рассказал ему о других случаях,
когда старому майору угрожали всевозможными расправами; поначалу он был
напуган до смерти, но всегда брал себя в руки и возвращался в «Прожектор»,
рискуя быть убитым. Старый стервятник на самом деле
не трус, хотя и осторожная птица.

"Как вы думаете, Баннекер действительно его убьёт?"

"Я бы не застраховал его жизнь и за пять центов," — ответил другой с усмешкой.
— убеждённость. «Ваш редактор с ума сходит по этой миссис Эйр. Так что вот он перед вами, стриженый и беспомощный, а Делайла даже не подозревает, что действует как наш агент».

 Взгляд Марриниэла безжизненно устремился в дальний угол потолка. Поняв, что это признак внутреннего размышления,
визави его более личных интересов сел в ожидании. Не отрывая взгляда от
книги, хозяин сделал паузу в своих рассуждениях и
неполно закончил фразу:

«Если бы она развелась с Эйром и вышла замуж за Баннекера...»

Айвз закончил за него. «Это подстегнет «Прожектор», как вы
думаете? Возможно. Но если бы она собиралась развестись с Эйром, она бы сделала
это давным-давно, не так ли? Я думаю, она подождёт. Он долго не протянет».

 «Тогда наша власть над Баннекером, благодаря его способности запугивать «Прожектор»,
«Прожектор» зависит от жизни паралитика.

 «Паралитик — слишком сильное слово — пока что. Но дело идёт к этому.
 Кроме того, он захочет много денег, чтобы жениться на Ио Эйр».

 «Он и так хочет много, — улыбнулась Марринил.

" Он захочет ещё больше. Она — дорогая роскошь».

«Он может получить больше. В любой момент, когда он решит, что «Патриот» должен привлекать, а не оскорблять крупных рекламодателей».

«Почему бы вам не прижать его сейчас, мистер Марринил?» — ухмыльнулся Айвз с тонкой ухмылкой.


Марринил нахмурился. Его хладнокровие побуждало его действовать обдуманно;
змеиная привычка — двигаться медленно, пока не будешь готов нанести удар. Он не видел причин рисковать в предприятии, которое становилось всё более безопасным по мере развития.
 Кроме того, он не любил прямые, непрошеные советы.  Не обращая внимания на замечание Айвза, он спросил:

 «Как идут его инвестиции?»

Айвз снова ухмыльнулся. «Да. Кто привёл его в «Юнайтед Тред»? Вы знаете,
сэр?»

 «Хорас Ванни. Он потихоньку сливал информацию членам клуба.
 Сам хочет выбраться из-под удара».

 «Но есть одна вещь, которая меня озадачивает. Если он воспользовался советом старого Ванни, чтобы получить повышение, то почему он обрушился на «Сиппиак Миллс» с этими яростными редакционными статьями? Они в основном ответственны за законодательное расследование, которое отняло у «Юнайтед Тред» восемь очков.

«Вероятно, чтобы доказать свою редакционную независимость».

«Кому? Вам?»

"Для себя", - сказал Марринел с проницательностью, намного превосходящей проницательность
Айвза.

Но тот понимающе кивнул и заметил: "Если он помешан на деньгах,
рано или поздно ты все равно его заполучишь. А теперь, когда он помешан на женщинах,
еще и..."

— Вы никогда не поймёте, насколько здравомыслящим является мистер Баннекер, — холодно вмешалась
Марринил. Он и сам был очень здравомыслящим человеком.

"Что ж, многие здравомыслящие люди попадают в неприятности на улице, — нравоучительно заметил Айвз.
«Полагаю, единственный способ победить в этой игре — сойти с ума и использовать все шансы.
Мистер Баннекер рискует потерять полугодовую зарплату только в U.T.
если только не произойдёт поворот».

Марринил изрёк ещё одну хорошо продуманную мудрую мысль. «Если я хоть что-то понимаю, он хочет собственную газету. Что ж... дайте мне ещё три года, и он сможет её получить. Но я не думаю, что это сильно поможет ему в борьбе с «Патриотом».

«Три года? Басси и Прожектор должны были задержать его надолго.
Если, конечно, за это время он не преодолеет свое увлечение.

"В этом случае", - предположил Marrineal, глядя на него с неприязнью: "я полагаю,
вы думаете, что он будет столь же теряют интерес в защите ее от
Прожектор".

"Ну, чего еще ожидать от женщины!" - вежливо сказал Айвз и взял свое
увольнение на сегодня.

Айвз только недавно начал приходить в офис Patriot
. Немалый интерес и предположения были вызваны среди сотрудников редакции
относительно его точного статуса, стимул для сплетен был дан
слухом о том, что он был, из личного кошелька Марринел,
переведен на расчет заработной платы в офисе. Рассел Эдмондс разгадал секрет и поделился им с Баннекером.

"Айвз? О, это тот, кто носит в офис мешки с песком."

"Переведи, пап. Я не понимаю."

"Это изобретение Марринала. Очень гениальное. Оно было придумано как
оружие против исков о клевете. Предположим, какой-нибудь местный корреспондент из
«Хохокуса» или «Раскрашенной почты» присылает статью о достопочтенном Аминадабе
Куинсе, которая выглядит неплохо, но на самом деле полна ошибок. Достопочтенный
Аминадаб чует в ней деньги, и ему нравится этот запах. Он начинает
судебный процесс о клевете. По сути, он нас поймал: парень, которого засолили и
который сорвал методистское возрождение, был вовсе не Аминадаб, а его крутой
брат. Если дело дойдет до суда, мы влипли. Что ж, маленький
Проныра Айвз отправляется в Хохокус. Он вынюхивает и выслеживает и
хороший парень в отеле, и, возможно, тратит немного денег там, где это нужнее всего
и однажды оказывается в особняке Айвов. - Сенатор, я
представляю "Патриот". - "Вообще не хочу вас видеть. Поговорите с моим
адвокатом". - "Но он может не понять моего поручения. Это относится к
обвинительное заключение вынесено в 1884 году для malversasion школьных фондов.'Молодой
мужчина, как вы смеете интимных--' и так далее и так далее; бахвальство и
блеф и угрозы. Айвз говорит, очень хладнокровно: "Позвольте мне получить ваш отказ в письменном виде
и мы напечатаем его напротив заверенной копии
обвинительное заключение.' Мальчик начинает хныкать; 'Что это противозаконно. Все это было
не прав, все равно'.Ив сочувственно, но стоит погладить. Отозвать иск и
Патриот будет тактичен и оплатит судебные издержки. Аминадаб
падает в десяти случаях из десяти. Мешок с песком убрал его. "

«Но должен же быть одиннадцатый случай, когда на человеке, который подаёт в суд, ничего нет».

«Скажем, девяносто девятый. Один иск о клевете из ста может быть подан добросовестно. Но мы никогда не соглашаемся до тех пор, пока Айвз не проведёт свою маленькую разведку».

«Звучит плохо, пап. Но так ли это плохо в конце концов? Мы должны защищать
Мы защищались от ограбления.

«Грязная работа, но кто-то должен её делать: да-да? Я согласен с вами. Как средство самообороны это простительно. Но в руках Айвза операции с мешками с песком вышли далеко за рамки клеветы».

«Вышли? В какой степени?»

«В любой». Его маленькое частное детективное агентство — у него есть пара наших репортёров, которые тайно следят за ним и выполняют
«особые поручения» — присматривает за всеми, кто у нас есть или с кем у нас могут возникнуть проблемы: рекламодателями, которые ведут себя неправильно, городскими чиновниками, которые слишком много сотрудничают с другими газетами, политиками.

— Но это же чистейший шантаж! — воскликнул Баннекер.

 — Достаточно далеко зашедший. Пока что это только личная информация для
личных архивов.

 — Марринилов?

 — Да. Он и его личный адвокат, старый Марк Стеклин, хранят их. Теперь предположим, что судья Эндерби нарушит наши интересы, как он рано или поздно и сделает. Крошка Уизелфут выйдет на его след — возможно, уже вышел — и при необходимости будет год наблюдать, выжидать, вынюхивать что-то, что он сможет использовать в качестве угрозы, дубинки или сделки.

"Что за ссора у нас с Эндерби?" - спросил Баннекер с живым интересом.


"Пока никаких. Но мы будем охотиться за ним по горячим следам в течение года".

"Не на редакционной полосе", - заявил Баннекер.

"Ну, я надеюсь, что нет. Это было бы скорее справедливо, не так ли? Но
Марринел не боится правого крыла. Вы знаете его кредо по отношению к читателям: «Публика никогда не помнит». Конечно, вы понимаете, чего добивается Марринел в политическом плане.

«Нет. Он никогда не говорил со мной ни слова».

«И со мной тоже. Но другие говорили. О должности мэра».

«Для себя?»

— Конечно. Он потихоньку собирает свою машину.

— Но Лэрд будет баллотироваться на переизбрание.

— Он зарежет Лэрда.

— Лэрд действительно не очень хорошо обошёлся с нами в вопросе поддержки нашей политики, — задумчиво признал Баннекер. — Например, франшиза на объединённую уличную железную дорогу.

— В этом он был прав, а ты ошибался, Бан. Он должен был последовать за
контролёром.

"Значит, вот из-за чего мы поссоримся с Эндерби? Из-за
выборов?"

"Да. Эндерби — мозг и душа администрации Лэйрда. Он
представляет сторонников чистого правительства с его финансовой
властью.

Баннекер беспокойно заёрзал в кресле. «Чёрт возьми!» — прорычал он. «Хотел бы я, чтобы мы могли выпускать эту газету как настоящую, а не как дешёвку».

 «Какой милой и простой была бы жизнь!» — насмехался ветеран. - И все же, ты...
знаешь, если ты собираешься использовать "Патриот" как мушкетон, направленный на
головы твоих собственных врагов, ты не можешь винить владельца, если он...

- Ты думаешь, Марринел знает? - резко перебил Баннекер.

- Насчет дела с Прожектором? Ты можешь поспорить на одно, Бан. Все
что знает Эли Айвз, знает и Терциус Марринеал. Насколько Айвз думает , это
— Это было бы желательно, чтобы он знал, вот и всё. Кроме того, Терций и сам не дурак. Вы, должно быть, это заметили.

 — Это время от времени беспокоило меня, — сухо признал собеседник.


 — В скором времени это будет беспокоить нас обоих, — предсказал Эдмондс.

«Значит, я сыграл на руку Марринилу, напав на Лэйрда по поводу франшизы».

«Да. Продолжай в том же духе».

«Странный совет от тебя, пап. Ты считаешь, что моя позиция в этом вопросе неверна».

«И что с того? Ты считаешь, что это правильно. Поэтому продолжай. Зачем отказываться от политики только потому, что она обязывает твоих сотрудников?» Не будь слишком
педантичным, сынок.

«Я уже давно подозревал, что политическими новостями ловко манипулируют против администрации. Марринэл пытался с вами об этом поговорить?»

 «Нет, и не будет».

 «Почему?»

 «Он знает, что в основном я сторонник Лэйрда. Лэйрд даёт нам то, о чём мы просили, — честную администрацию»."

"Предположим, что, когда Марринил разработает свои планы, он обратится к тебе, что было бы естественно, чтобы ты взял на себя новостную часть кампании против Лэйрда. Что бы ты сделал?"

"Ушёл."

Баннекер вздохнул. "Тебе так легко говорить."

"Не так легко, как ты думаешь, сынок. Несмотря на то, что многое происходит"
поставить в новостных колонках, что он делает мне больно и тошно. Marrineal по
немного теории, используя как рычаг воплощается в жизнь довольно
широко. Также мы продаем его".

"Продаете наши колонки новостей?"

"Некоторые из них. Для рекламы. Вы не несете никакой ответственности за
этот отдел. Я бы завтра же подал в отставку, если бы не тот факт, что
Марринил по-прежнему хочет использовать рабочих в своих политических
целях и поэтому даёт мне свободу действий в моей собственной линии. Кстати,
он прекрасно уладил вопрос с Веридианом. О боже, да!
Уволил генерального директора, провёл всевозможные реформы, признал профсоюз,
всю программу! Это чтобы МакКлинтик не вздумал снова
приводить в пример «Веридиан» как доказательство того, что Марринил в глубине души
антирабочий.

"А он антирабочий?"

«Он против всего, что против Марриниала, и за всё, что за Марриниала. Вы ещё не измерили его? Одна политика, никаких принципов;
 вот вам и мистер Терциус Марриниал... Бан, это действительно ты удерживаешь меня в этом магазине. Сквозь клубы дыма,
вырывавшиеся из его крошечной трубки, старик-пенсионер смотрел на юную звезду журналистики с забавной
и спокойная привязанность. «Что бы ни творилось в деловом и новостном отделах, ваша страница идёт прямо и говорит ясно... Интересно, как долго Марринил будет это терпеть... Интересно, что он задумал для следующей кампании».

«Если мой владелец баллотируется на пост, я не могу не поддержать его», —
сказал Баннекер обеспокоенно.

"Не очень хорошо. Вопрос в том, что вы собираетесь делать с
Лэрдом. По моим личным сведениям, он возвращается в «Патриот».

«За мои статьи о франшизе «Комбайнд»?

— Вряд ли. Он слишком прямолинейный, чтобы обижаться на честную критику. Нет, из-за некоторых сомнительных вещей, которые мы освещаем в наших политических новостях. Кроме того,
какая-то подозрительная и информированная душа в администрации прочла между строк
наших политических статей и заметила, что амбициозный Терций готовится
к предвыборной гонке. В результате городская реклама будет снята с
«Патриота».

Не нужно было даже механически подсчитывать проценты, чтобы понять, что
Баннекер серьёзно сократит свой доход.
 Кроме того, такая процедура фактически означала бы отказ от The
«Патриот» и его редакционная поддержка.

"Это гнусная сделка!" — воскликнул он.

"Нет. Просто политика. Оправданная, я бы сказал, политика. Я сомневаюсь, что Лэрд сделал бы это по собственной инициативе; он играет в более высокие игры. Но это не входит в его обязанности — ни действовать, ни препятствовать. В любом случае, это будет сделано.

«Если он хочет сражаться с нами…» — начал Баннекер с мрачным выражением лица.

«Он не хочет ни с кем сражаться», — перебил его эксперт. «Он хочет быть мэром и управлять городом так, как, по его мнению, будет лучше для города.  Если он
я сомневаюсь, что Марринел продолжит свою работу на посту мэра.
Я думал, что Марринел продолжит свою работу на посту мэра. Но наш проницательный старый друг Эндерби придерживается иного мнения.
Эндерби понимает Марринела. Он будет бороться до конца ".

Эдмондс оставил своего друга в мрачном смятении духа. Эндерби
понимал Марринела, не так ли? Баннекер хотел бы, чтобы он сам понимал. Если бы он
мог разобраться со своим работодателем, то, по крайней мере, знал бы, где занять свою позицию. Но Марринил был неуловим. Нет, даже не неуловим, а безмятежен. Он ждал.

  Со временем редакторская и личная деятельность Баннекера становилась всё более
сложный. В какой момент давление сверху может обрушиться на его
плечи, и с каким требованием? Как ему следует действовать в кризисной ситуации,
вызванной медленным удовольствием Марриниала? Воспользоваться гордиевым узлом Эдмондса; уйти в отставку?
 Но он был на грани банкротства. Его инвестиции пошли прахом; он
гордился мыслью, что отчасти это произошло из-за его непоколебимой
принципиальности. Теперь эта угроза его столь необходимым процентам!
Конечно, «Патриот» должен приносить большую прибыль, чем показывает,
учитывая его постоянно растущий тираж. Почему он вообще позволил себя втянуть в это?
отступился от своей первой и непоколебимой системы прямых выплат в зависимости от
увеличения тиража? Можно ли было заставить Марриниал вернуться к этому соглашению? Ни один доход, конечно, не был слишком велик, чтобы компенсировать такие душевные терзания, которые «Патриот» причинял своему рупору... Сквозь мрак мыслей пробивалось золотое сияние
образа Ио.

 Мир, в котором она жила, любила его и была его, не мог быть иным, кроме как прекрасным.




Глава XI


Под мощным пером Баннекера его идиллическая жизнь, исполненная
растянулись на долгие месяцы. Ио была для него всем, что когда-либо обещали или рисовали его мечты. Их отношения, расцветшие в полной мере среди суеты и беспорядка города, были полной противоположностью тому, как они зарождались в тишине пустыни. Чтобы чаще видеться со своей возлюбленной, Баннекер стал активным участником тех светских мероприятий, которые освещаются в газетах. Мудрая в своё время и обладающая защитным инстинктом любви, Ио заметила, что чем больше он будет отождествлять себя с её окружением, тем меньше будет поводов для комментариев по поводу их отношений.
видели вместе. И их часто видели вместе.

Она обедала с ним в его клубе в центре города, ужинала с ним в "Шерриз",
встречалась с ним в "Ретрите", и иногда ее отвозили домой на его машине
в третий раз с Арчи Денсмором, нередко наедине. Внимательные
хозяйки сажали их рядом друг с другом за ужином: это считалось
свидетельством того, что они "в курсе", чтобы таким образом разместить их. Открытость
их отношений зашла так далеко, что клевета потеряла свою остроту. И присущая Баннекеру осмотрительность человека, воспитанного в открытом обществе, распространялась и на _лес
«Удовольствие» само по себе было защитой. Более того, в его преданности, какой бы заметной она ни была, чувствовалось рыцарство, аромат высшего романтизма, что делало женщин особенно снисходительными к этой паре.

 Иногда ближе к вечеру у Баннекера звонил личный телефон, и бесстрастный голос зачитывал официальное сообщение. И в тот
вечер Баннекер (вызванный из города, несмотря на то, что у него были
срочные дела) сидел в «Доме с тремя окнами», теперь лишённый зрения,
трепеща и тоскуя в ожидании её появления на тёмной стороне
проход. Риск был велик. Но Ио хотела пройти его; она гордилась тем, что проходит его ради своего возлюбленного.

 Погружённый в счастье и надежду, которые оживляли каждое его движение, Баннекер, тем не менее, постоянно пребывал в состоянии настороженности; он был рыцарем, который охраняет свою даму с поднятым копьём от непрекращающейся угрозы. На острие его оружия
съежился и пригнулся дракон «Прожектора» с ядовитыми клыками
скандала.

 По мере того, как месяцы складывались в год, он становился не менее осторожным,
но более уверенным. Эйр незаметно исчез из этого мира. Охота
крупная дичь в каком-то диком уголке Небывалого, — гласил слух.

 Ио открыла Баннекеру правду: её муж находился в санатории
недалеко от Филадельфии. Когда она рассказывала ему об этом, её глаза потускнели. Быстро,
с волнением влюблённой, читающей по лицу любимого, она увидела в его глазах
сдавленную ревность.

"Ах, но ты ведь тоже должен его пожалеть! Он был так азартен."

— Был?

— Да. Это почти конец. Я поеду туда, чтобы быть рядом с ним.

— Это далеко, Филадельфия, — угрюмо сказал он.

— Что за ребёнок! Два часа на вашей машине от «Ретрита».

— Значит, я могу поехать?

— Могу? Вы должны!

Он всё ещё не успокоился. «Но большую часть времени ты будешь очень далеко от меня».


Она сияла, радуясь его постоянному желанию быть с ней. «Глупый! Мы будем видеться почти так же часто, как раньше. Я буду приезжать в Нью-Йорк два-три раза в неделю».

Тем, что он получил, и обещанным ежедневным телефонным звонком он должен был довольствоваться.

 На той встрече он не затронул тему, которая была ему ближе всего.  Он чувствовал, что должен дать Ио время привыкнуть к новому статусу её мужа, как к тому, кто уже покинул этот мир.  Через две недели
позже он заговорил. Он уехал в «Ретрит» на выходные, и она приехала из Филадельфии, чтобы встретиться с ним за ужином. Он нашёл её в уединённой нише рядом с главной обеденной верандой, одну. Она встала и подошла к нему, бросив быстрый, нежный, осторожный взгляд по сторонам, которым влюблённая женщина убеждается, что она в безопасности, прежде чем подарить ему свои губы; нежные и страстные, они ответили на его страстное желание, отразившееся на его лице.

«Бэн, я выслушал торжественную проповедь».

«От кого?»

«От Арчи».

«Денсмор здесь?»

«Нет, он приехал в Филадельфию, чтобы прочитать её».

"О нас?"

Она кивнула. "Не воспринимай это так мрачно. Этого следовало ожидать".

Он нахмурился. "Это все время у меня в голове; опасность для тебя".

"Ты бы прекратил это?" - тихо спросила она.

"Да".

Слишком уверенная, чтобы неправильно истолковать его ответ, она позволила своей руке упасть на его руку,
ожидая.

«Ио, сколько это будет длиться с Эйром? Прежде чем…»

«О, это!» — её сияющее личико потускнело. «Я не знаю. Может быть, год. Он ужасно страдает, бедняжка».

«А после — после этого, как скоро ты сможешь выйти за меня замуж?»

Она озорно подмигнула ему. "Итак, после всех этих лет, мой возлюбленный
«Ты делаешь мне предложение. Почему ты не сделал мне предложение в Мансанита?»

 «Боже мой! Неужели это возможно?»

 «Нет, нет! Я не должен был этого говорить. Я дразнил тебя».

 «Ты же знаешь, что никогда не было такого момента, когда ты не был бы тем, ради чего стоит жить, бороться и стремиться».

- И успех? она поддразнила, но с нежностью.

- Другое имя для тебя. Я хотела его только как отражение твоего желания ко мне.
- Даже когда я ушла от тебя? - Спросила я.

- Даже когда я ушла от тебя?

"Даже когда ты меня оставил."

"Бедный Пан!" выдохнула она, и на мгновение ее пальцы порхали по его
щеке. "Я загладил свою вину перед тобой?"

Он наклонился над длинным низким креслом, в котором она полулежала. «Тысячу раз! Каждый день, когда я вижу тебя; каждый день, когда я думаю о тебе; при легчайшем прикосновении твоей руки; при звуке твоего голоса; при повороте твоего лица ко мне. Я завидую этому и боюсь этого. Стоит ли удивляться, что я живу в мучительном страхе, что что-нибудь случится и всё разрушится?»

Она покачала головой. «Ничто не могло бы. Если только… Нет. Я не буду этого говорить. Я хочу, чтобы ты захотел жениться на мне, Бан. Но… я сомневаюсь».

 Пока они разговаривали, дневной свет угасал, пока не стемнело.
в своем уголке они могли видеть друг друга лишь смутными очертаниями.

- Здесь нет настольной лампы? - спросила она. - Включи ее.

Он нашел цепочку и потянул за нее. Мягко затененное свечение освещало черты лица Ио
, делая ее задумчивой, мрачной, даже немного встревоженной.
Она подняла абажур и повернула его так, чтобы прямые лучи падали на
Баннекера. Он моргнул.

"Ты не против?" — тихо спросила она. Еще тише она добавила: "Ты
помнишь?"

Его мысли унеслись в прошлое, полное борьбы, триумфа,
пустоты, удовлетворения, в ночь в другом мире, в мире
мечты, волшебные ассоциации, высокие и мирные устремления, в которые ворвался голос и призыв из тьмы. Тогда он направил свет на себя, чтобы она могла увидеть его таким, какой он есть, и не бояться. И теперь он держал его, подняв над своим лбом. Загипнотизированная воспоминаниями, она сказала, как сказала неизвестному помощнику в хижине в пустыне:

 «Я тебя не знаю». — Я знаю?

 — Ио!

 — Ах! Я не это имела в виду. Это пришло мне в голову, Бан. Возможно, это правда. Я знаю тебя?

 Как и много лет назад, он ответил ей: «Ты меня боишься?»

«Обо всём. О будущем. О том, чего я в тебе не знаю».

 «Во мне нет ничего такого, чего бы ты не знала», — возразил он.

 «Разве?» — она была бесконечно задумчива и жаждала утешения. Прежде чем он успел ответить, она продолжила: «В ту ночь под дождём, когда я впервые увидела тебя, при вспышке молнии, такой, какой я вижу тебя сейчас, — Бан, дорогой, как мало ты изменился, как удивительно мало, на первый взгляд! — в тот момент, когда я увидела тебя, я поверила тебе».

«А теперь ты веришь мне?» — спросил он, чтобы услышать, как она это произносит.

Вместо этого он с недоверием услышал сомнение в её голосе. "Хочу ли я? Я хочу
— Так сильно! Я тогда так и сделала. С первого взгляда.

Он поставил лампу на стол. Она слышала, как он быстро и напряжённо дышит. Он молчал.

 «С первого взгляда», — повторила она. «И... я думаю... я полюбила тебя с той минуты. Хотя, конечно, я не знала. Не знала ещё несколько дней. Потом, когда я
ушла, я нашла то, о чём даже не мечтала: как сильно я могу любить.

"А сейчас?" — прошептал он.

"Ах, сильнее, чем тогда!" — тихий возглас сорвался с её губ. "В тысячу раз сильнее."

"Но ты мне не доверяешь?"

— Почему бы и нет, Бан? — взмолилась она. — Что ты сделал? Как ты
изменился?

Он покачал головой. «И всё же ты отдала мне свою любовь. Ты доверяешь
себе?»

 «Да», — ответила она с поразительной уверенностью. «В этом я
уверена. Абсолютно».

 «Тогда я рискну остальным. Ты расстроена сегодня, Ио?
Ты дал волю своему воображению ".

"Для меня это не ново. Это началось ... Я не знаю, когда это началось.
Да, знаю. Еще до того, как я узнал тебя или подумал о тебе. О, задолго до этого! Когда я
был не более чем младенцем.

- Отгадай мне свою загадку, любимая, - беспечно попросил он.

«Это так глупо. Ты не должна смеяться; нет, ты бы не стала смеяться. Но ты
Не сердись на меня за то, что я веду себя как дурак. Детские впечатления
ужасно сильны, Бан... Да, я собираюсь рассказать тебе. Кажется, это была
медсестра, которая ухаживала за мной, когда мне было всего четыре года; такая
милая, изящная ирландка, розовощёкая и черноглазая. Она обычно плакала надо мной и говорила - я
не думаю, что она думала, что я когда-нибудь пойму или запомню - "Остерегайся
кареглазых мальчиков, дорогая. Они лживые и подлые, эти смуглые.
Они забирают бедное сердце девушки, колдуют над ним, выворачивают его и...
выбрасывают обратно раздавленным и "испорченным". Тогда она обнимала меня и рыдала. Она
вскоре после этого ушел; но предупреждение преследовало меня, как суеверие....
Не мог бы ты стереть его поцелуем, Бан? Скажи мне, что я маленькая дурочка!

Приближающиеся шаги прервали их. Квадратная фигура Джима
Мейтленд появился в дверях.

- Что за черт! вы двое. Бан, ты позорно срываешь тренировку по поло.
Ты будешь раздражать команду, если не будешь начеку. Ужинаешь здесь?

"Да", - сказала Ио. "Мари внизу?"

"Скоро приду. Как насчет пары робберов после ужина?

Согласиться, казалось, было частью такта. Ио и Бан отправились в свой угол
столик зарезервирован на троих, третий, Арчи Денсмор, - предусмотрительный персонаж.
вымысел. Люди подходили к ним, немного болтали, их уносило дальше
неизведанные, но нормальные социальные течения. Это была дань
принято положение между ними, что никто не поселился в третий
стул. Отступление-это обитель такт. Все собеседники
пришли и ушли, Ио вернулась за кофе к
разговорам по душам.

— Я же не могу ожидать, что ты меня поймёшь, не так ли? Тем более что я и сам себя не понимаю. Не дуйся, Бан, дорогая. Ты такая некрасивая, когда дуешься.

Он отказался перейти на более лёгкий тон. «Я понимаю,
Ио, что ты начала безосновательно сомневаться во мне. Это больно».

«Я не хочу причинять тебе боль. Я бы лучше причинила боль себе; в тысячу раз
лучше. О, я, конечно, выйду за тебя замуж, когда придёт время! И всё же…»

«И всё же?»

"Разве это не странно, это глубоко укоренившееся предчувствие! Полагаю, это мой женский страх перед любыми переменами. У нас с тобой всё было так идеально, Бан." Её речь
спустилась до шепота чистой музыки:

"'Это испытание любовью: в каждом поцелуе, скреплённом печатью
Почувствовать первый поцелуй и предвосхитить последний'--

Так было и с нами, не так ли, любимый?

- Так будет всегда, - ответил он тихо и проникновенно.

Ее глаза грезили. "Как может мужчина чувствовать то, что он вложил в эти строки?"
пробормотала она.

"Какая-то женщина научила его", - сказал Баннекер.

Она послала ему воздушный поцелуй. — Почему у нас здесь нет «Голосов»? Ты
должен почитать мне... Ты когда-нибудь жалеешь, что мы не вернулись в пустыню?

 — Когда-нибудь вернёмся.

 Она слегка вздрогнула, сама того не желая. — Это чувство
воспоминания, не так ли? Ты всё ещё любишь это?

«Это начало пути к счастью, — сказал он. — Место, где
я впервые увидел тебя».

— Однако ты мало что ценишь, Бан.

 — Немало. Только два жизненно важных для меня предмета. Ты и газета.

 Она ответила странно, намекая на то, что должно было вернуться к нему позже. — Я не буду ревновать к этому. Пока ты верен этому. Но я не думаю, что ты заботишься о "Патриоте", о нем самом".

"О, я не забочусь!"

"Если и заботишься, то только потому, что это часть тебя; твой голос; твоя сила.
Потому что это принадлежит тебе. Интересно, любишь ли ты меня в основном по той же самой
причине.

"Скажем, по обратной причине. Потому что я принадлежу тебе настолько всецело, что
снаружи ничего действительно имеет значение, за исключением, как он способствует вам. Не могу
вы поймете и уверуете?"

"Нет, я не должен ревновать газеты", - думала она, игнорируя его
обращение. Затем, внезапно сменив тему: "Мне нравится ваш Рассел Эдмондс. Ам
Я ошибаюсь или в нем есть что-то вроде благородства ума?"

"Ума и души. Ты был бы единственным, кто увидел бы это.

'............. благородство, которое лежит
Спящее, но никогда не мертвое в других мужчинах,
Восстанет в величии, чтобы встретить своих"--

процитировал он, улыбаясь ей в глаза.

"Ты когда-нибудь обсуждаешь с ним свои передовицы?"

— Часто. Он — моя главная и единственная опора в политике.

— Только в политике? Он когда-нибудь комментирует другие статьи? Например, ту, что о
Харви Уилрайте?

Баннекер слегка удивился. — Нет. Зачем ему это? Вы обсуждали это с ним?

— Конечно, нет! Я бы не стала обсуждать эту конкретную статью ни с кем, кроме тебя.

Он неловко пошевелился. «Ты не придаёшь слишком большого значения этой
тривиальной теме? Ты же знаешь, что это была полушутка».

«Была ли?» — пробормотала она. «Наверное, я воспринимаю это слишком серьёзно. Но... но
Харви Уилрайт пришёл на одну из наших первых встреч, почти на первую».
о реальных вещах. Когда я начал узнавать тебя, когда «Голоса» впервые
запели для нас. И он ведь не был одним из «Голосов», не так ли?

«Он? Он — рёв! Но и «Сирс-Роубак» не был одним из «Голосов». И всё же
тебе понравилась моя редакционная статья об этом».

«Мне она понравилась! Ты верил в то, что писал». Итак, вы сделали это
красиво."

"Ничто не могло заставить Харви Колесник красиво. Но, по крайней мере, вы будете
признаться, я заставил его ... ну, аппетитно". Его лицо приняло оттенок. "Любовь-это
труда, тоже погибли", - добавил он. "Мы никогда не работал колесным мастером, серийный,
ты знаешь".

"Почему?"

"Потому что этому чертовому идиоту пришлось развестись с совершенно
респектабельной, хотя и некрасивой женой средних лет, чтобы жениться на довольно
скандальной светской даме Чикаго".

"Какое отношение это имеет к сериалу?"

"Разве ты не понимаешь? Уилрайт - архидьякон вечности.
приличия и благочестие. Чистота нравов. Домашний очаг. Верен
до самой смерти и так далее. Под этим знаком он завоевывает — по миллиону благочестивых и
набожных читателей на книгу. Что ж, когда он попадает в сводки
«Объединённой проволоки» из-за быстрого развода и
брак, прощай, его благочестие — и его влияние на читателей. Мы просто
тихо избавились от него.

«Но его сериал был таким же хорошим или таким же плохим, как и раньше, не так ли?»

«Конечно, нет! Не для наших целей. Он был мёртвым волком, а его овечья шерсть была вся в пятнах. Ты никогда не поймёшь».«Боюсь, я не понимаю, в какую игру играют газеты, леди моего сердца».

«Какие у тебя карие глаза, Бан!» — сказала Ио.




Глава XII


В редакции «Патриота» закипела политическая жизнь, обещая грядущие
перемены. Администрация Лэйрда продемонстрировала своё намерение
отказаться от городской рекламы, и Марринэл в своих колонках
ответил несколькими незначительными, но не бесполезными разоблачениями
слабых мест в городском правительстве. Баннекер, который в целом продолжал
поддерживать администрацию в её планах по реформированию, решил, что
разговор с Уиллисом
Эндерби мог прояснить позицию и, соответственно, назначил вечернюю встречу с ним
у него дома. Судья Эндерби начал разбирательство с
типичной прямотой нападения.

- Когда ты собираешься наброситься на нас, Баннекер?

"Это веселый вопрос", - добродушно парировал молодой человек.
"учитывая, что именно вы, люди, пошли на попятную на "Патриоте"".

«Были ли какие-либо обещания с нашей стороны?» — спросил Эндерби.

 Баннекер ответил с некоторым воодушевлением: «Я разговариваю с юристом, работающим по контракту, или с личным другом?»

 «Совершенно верно. Прошу прощения, — сказал невозмутимый Эндерби. — Продолжайте».

«Дело не столько в потере денег, сколько в пощёчине, которую мы
нанесли газете. Это прямое отречение. Вы должны это понимать».

«Я не совсем новичок в политике».

«Но я практически новичок».

«Не настолько, чтобы вы не могли понять, на что способен Марринэл».

«Мистер Марринил не доверился мне».

«И мне тоже», — мрачно заявил адвокат. «Мне не нужно его доверие, чтобы
понять его планы».

«Какими вы их считаете?»

На лице судьи Эндерби не появилось и тени улыбки, когда он
ответил: «Я разговариваю с представителем «Патриота» или…»

— Хорошо, — рассмеялся Баннекер. — _Touch;!_ Предположим, что у Марринила есть политические амбиции. Это, безусловно, в рамках приличий.

— Зависит от того, как он их реализует. Вы читаете «Патриот», Баннекер?

Редактор «Патриота» улыбнулся.

"Вы одобряете его методы, скажем, в политических статьях?"

— Я не контролирую новостные колонки.

— Не отвечайте на мой вопрос, — сказал адвокат с напускным терпением,
многострадальным и мягко-нежным, — если это вас как-то
беспокоит.

— Всё сводится к этому, — признался Баннекер. — Если мэр ополчится на нас,
мы не можем и не будем лежать под кнутом. Мы дадим отпор.

"Конечно."

"Я имею в виду редакционные статьи."

"Я понимаю. По крайней мере, редакционные статьи будут прямым и честным методом
нападения. Могу я на это рассчитывать?"

— «Вы когда-нибудь видели в редакционных колонках «Патриота» что-нибудь, что заставило бы вас предположить обратное?»

«Отвечая категорически, я бы сказал «нет».

«Отвечайте, как вам угодно».

«Тогда я скажу, — заметил собеседник, говоря с явной
задумчивостью, — что однажды я не увидел того, что должен был увидеть».
логически там могла возникнуть мысль, отсутствие которой дало мне пищу для размышлений.
Вы знаете Питера Макклинтика? - Да.

Он говорил с вами об убийствах на Веридиане?" - Спросил я. "Да". Он говорил с вами об убийствах на Веридиане?"

Эндерби кивнул. "Нельзя не сопоставить ваше молчание по этому вопросу
с вашим красноречием против преследований Steel Trust, состоящих, если
я помню, в том, что агитаторов сажали в тюрьму на шесть месяцев. Совершенно ошибочно, я
согласен. Но это не так плохо, как стрелять в них, когда они спят, и
в их семьи вместе с ними.

 — Тогда скажите мне, что бы вы сделали на моём месте, — заявил Баннекер.
дело о забастовке на заводе «Веридиан» просто и честно. «Могу ли я обвинить Марринала в том, в чём он даже не виноват?»

 «Невозможно. И абсурдно», — признал другой.

 «Ты вообще можешь критиковать Марринала?»

Юрист поднялся со своего стула, выпрямившись во весь свой худощавый рост, и подошёл к окну, выглянув в темноту, прежде чем ответить со сдержанной страстью:

"Боже милостивый, Баннекер! Вы просите меня судить о поступках других людей,
не подчиняющихся закону? Разве у меня недостаточно проблем с примирением
Должен ли я поступиться своей совестью ради сохранения интересов моих клиентов, как я должен поступать из
чувства долга? Нет, нет! Не ждите, что я буду судить о чём-то более важном. Я отвечаю перед горсткой людей. Вы — ваш
Патриот — отвечаете перед миллионами. Всё, что вы печатаете, всё, что вы скрываете, может оказать неизмеримое влияние на умы людей. Вы можете
испортить или просветить их одним словом. Подумайте об этом! Под таким весом
Атлант был бы раздавлен. Когда-то давно — примерно в то время, когда
вы родились, — я думал, что мог бы стать журналистом; думал, что
— легкомысленно. Сегодня, зная то, что я знаю, я бы в ужасе от одной мысли об этом. Я говорю тебе, Баннекер, тот, кто формирует убеждения людей, должен обладать мудростью мудреца, вдохновением пророка и самоотверженностью мученика.

На Баннекера нахлынула мрачная подавленность. — Нужно также обладать чувством
власти, — с трудом выдавил он из себя. «Если это будет
разрушено, вы потеряете всё. Я буду бороться за это».

 Резким движением хозяин потянулся вверх и задернул штору, словно
закрываясь от тьмы, слишком глубокой для человеческого понимания.

— Какая разница вашей публике, потеряет ли «Патриот» городскую рекламу или даже узнает ли об этом?

— Не публике. Но другим газетам. Они узнают и используют это против нас... Эндерби, мы можем переизбрать Боба Лэйрда.

— Если это угроза, — невозмутимо ответил адвокат, — то она адресована не тому человеку. Я бы и хотел, но не смог бы контролировать Лэрда в этом вопросе.
Он упрямый, как молодой мул, и хвала небесам за это!

— Нет, это не угроза. Это объявление войны, если хотите.

— Думаете, вы сможете победить нас? С Марринилом?

«Мистер Марринил не является официальным кандидатом, не так ли?» — уклонился от ответа Баннекер.

 «Мне кажется, вы увидите, что в этом направлении происходит стремительное развитие событий».

 «Правда ли, что у Лэйрда развились социальные наклонности и он использует пост мэра, чтобы подняться по карьерной лестнице?»

 «Глупая история его врагов», — презрительно ответил Эндерби. «Именно
то, что Марринил, естественно, мог бы заполучить и использовать. Насколько я знаю Лэрда, у него есть связи, и они всегда были связаны с теми, кого ваши репортёры называют «самыми эксклюзивными кругами», потому что именно там он принадлежит к ним по рождению и по связям.»

«Рассел Эдмондс говорит, что социальные амбиции — это единственная дорога, по которой
мучительно поднимаешься в гору».

Другой ответил на это сдержанной улыбкой. «Эдмондс?» A
Социалист. У него закостенелый ум. Но хорошее, твёрдое дерево. Полагаю, ни один человек не ненавидит и не презирает так сильно то, что я представляю, — или то, что, по его мнению, я представляю, консервативную силу денежной власти, — как он. И всё же в любом вопросе, касающемся профессиональных принципов, я бы ему доверился; да, и в профессиональных суждениях тоже, я думаю;  что сложнее. Мудрец с треснувшим черепом, но мудрый. Вы с ним говорили?
из-за дела с лэрдом?

- Да. Он за Лэрда.

- Держись Эдмондса, Баннекер. Лучшего проводника тебе не найти.

Там был кое-как разговаривать, пока абонент встал, чтобы уходить. Как они пожали
руки, сказал Эндерби :

"Разве кто-нибудь следил за тобой в последнее время?"

"Нет. — Не то чтобы я это заметил.

 — Снаружи подозрительно околачивался какой-то тип: грузный, в тёмной
одежде, в мягкой шляпе. Я подумал, что он, возможно, следит за тобой.

 Для человека с опытом Баннекера, привыкшего к открытой местности,
обнаружить самую хитрую слежку было легко. Хотя этот наблюдатель был хитёр и осторожен.
Преследование, которое привело его в Челси-Виллидж, было
настолько явным, что каждый его шаг был виден преследователю, пока дверь
«Дома с тремя глазами» не закрылась за его владельцем. Баннекер лег спать в
тревоге. Кто следил за ним? Должен ли он предупредить Ио?.. Утром
от этого человека не осталось и следа, и, хотя Баннекер напрягал все свои
способности, чтобы быть начеку, он больше его не видел... Пока он мысленно
был погружён в совершенно чуждые ему размышления, решение
материализовалось из ничего в его внутреннем взоре. Это был Уиллис Эндерби, который
наблюдал и, как побочный эффект, за любым посетителем. В тот вечер такси,
в котором сидел неторопливый молодой человек в вечернем костюме, проезжало через Восточный
68-я улица, где стоял дом Эндерби, тусклый, гордый и чопорный. В
такси остановилось перед особняк не далеко, и молодой человек обратился
густым человека, который стоял, с вакантные повернувшись к
высокая Луна, как будто вот-Бей его. Сказал молодой человек:

— Мистер Айвз хочет, чтобы вы немедленно явились к нему.

— А? — воскликнул тот, опустив взгляд.

— В обычное время, — продолжил молодой человек.

— О! Хорошо.

Его подозрения полностью подтвердились, и Баннекер уехал. Теперь ход за Айвзом, — с улыбкой заметил он про себя. Или, может быть, за Марринел. Он подождёт. Через несколько дней ему представилась такая возможность. Вернувшись в свой кабинет после обеда, он нашёл на столе записку от Айвза, в которой сообщалось, что мисс Рейли звонила ему по телефону.

Расспрашивая о полезном Айвзе, Баннекер узнал, что тот заперся в кабинете
с Марринел. Такие совещания считались в офисе неприкосновенными,
но Баннекер был настроен решительно. Он вошел без стука.
скорее предварительное замечание, чем стук. Пожелав своему работодателю доброго дня, он
обратился к Айвзу:

"Я нашёл на своём столе записку от вас."

"Да. Сообщение пришло полчаса назад."

"Через офис?"

"Нет. По вашему телефону."

"Как вы попали в мою комнату?"

"Дверь была открыта".

Баннекер задумался. Это было возможно, хотя обычно он оставлял свою дверь
запертой. Он решил принять это объяснение. Позже у него была возможность
пересмотреть его.

- Премного благодарен. Кстати, по чьему указанию вы бросили тень на
Судью Эндерби?

- На мое, - вмешался Марринел. «Мистер Айвз обладает полной свободой действий в этих
вопросах».

"Но в чем идея?"

Айвз изложил свою любимую теорию. "За ними всеми стоит понаблюдать. Это
может когда-нибудь пригодиться".

"Что может?"

"Все, что мы сможем достать".

"Что, черт возьми, любой, кроме сумасшедшего, может ожидать получить от Эндерби?"
презрительно спросил Баннекер.

Съемки скрытой посмотрим на его основные, Айвз либо полученных или предполагаемых
разрешение. "Ну, был какой-то старый скандал, Ты знаешь".

"Там был?" Голос Баннекера звучал небрежно. "В это было бы трудно
поверить".

"Трудно уловить какие-либо подробности. Я кое-что раскопал в своем
— Связь с прожектором. Очень полезная линия.

Айвз осмелился взглянуть прямо на Баннекера, но отвёл взгляд от
холодного взгляда, которым его встретили.

"Какая-то женщина, — пояснил он, стараясь говорить непринуждённо.

Баннекер уничижительно отвернулся от него. — «Патриот» начинает
приобретать дурную славу на Парк-Роу из-за подобных вещей, — сообщил он
Марринилу.

«Это не дело Патриотов. Это личное дело».

«Пфф! — с отвращением воскликнул Баннекер. — В конце концов, это не имеет значения.
 У вас будут неприятности из-за вашей заботы, — предсказал он и вернулся к
телефону Бетти Рейли.

Что стало с Баннекером, — весело и чистозвучно вопрошал голос Бетти по телефону. Неужели он навсегда отказался от театра и всех его работ?
 Слишком занят? Это тоже причина, чтобы отказываться от друзей? Он никогда
не собирался этого делать? Пусть докажет это, приехав к ней... Да,
прямо сейчас. Нужно кое-что обсудить.

Баннекер был искренне удивлён, обнаружив, что не видел актрису почти два месяца. Конечно, он не скучал по ней, но ему было приятно снова с ней встретиться.
эта беспокойная, энергичная, щедрая на чувства личность. Она выглядела усталой и немного подавленной, и — поскольку она принадлежала к тому редкому типу людей, в которых усталость не притупляет, а скорее подчёркивает и оттеняет их красоту, — она была так же прекрасна, как и всегда. Вопрос, который навёл его на мысль о том, что её особенно интересует, звучал так:

 «Почему Хаслетт уходит из «Патриота»?» Хаслетт был чикагским критиком, которого перевели на место Гарни.

— Он? Я не знала. Тебе не стоит оплакивать его потерю, Бетти.

— Но я оплакиваю. По крайней мере, боюсь, что буду. Ты знаешь, кто новый
критик?

— Нет. А ты? И как ты? О, полагаю, я должен это понимать, — добавил он, раздражённый тем, что от него скрыли такую важную перемену.

 С характерной прямотой она ответила: «Ты имеешь в виду Терция
Марринала?»

«Естественно».

«Всё кончено».

«Бетти!» Ваша помолвка с ним расторгнута?

«Если она вообще была».

«Она действительно расторгнута? Или вы просто поссорились?»

«О нет. Я не могу представить, что ссорюсь с Терцием. Он слишком
бесстрастен. По этой и другим причинам я не могу представить, что выйду за него
замуж».

— Но вы, должно быть, какое-то время обдумывали это.

— Не очень глубокомысленно. Я не хочу выходить замуж за газету. Особенно за такую газету, как «Патриот». Если уж на то пошло, я не хочу выходить замуж ни за кого и не выйду!

 — Раз уж мы об этом заговорили, что не так с «Патриотом»? С тех пор, как Марринил возглавил редакцию, к вам относятся с исключительной вежливостью.

— Так и есть. Это часть его газетной хватки.

 «Судя по нашей рецензии на вашу новую пьесу, я считаю, что она была написана тенью Шекспира в соавторстве с призраком Мольера, и что ваша игра в ней сочетает в себе весь гений Рейчел, Кина, Бута,
Миссис Сиддонс и Божественная Сара".

"Это не повод для смеха", - запротестовала она. "Вы видели пьесу?"

"Нет. Я пойду сегодня вечером".

"Не надо. Это отвратительно".

"Боже мой!" воскликнул он в притворном смятении. "Что это значит? Наш самый
блестящий молодой...

«И я так же плох, как пьеса, — почти. Эта роль мне не подходит. Это
глупая роль».

«Вы ссоритесь с «Патриотом» из-за того, что он смягчил приговор
в вашем случае?»

«Смягчил? Слякотью. Слякотью, покрытой слякотью».

«Приди мне на помощь, Память! Разве не некая мисс Рэли прежде
осудила негодяя Гурни за то, что он излил свое остроумие на пьесу, в
которой она играла. А теперь, потому что...

- Да, так оно и было. Я не использую для этой нахальной школьной критики. Но,
по крайней мере, что Герни писал собственноручно. И Хаслетт, даже если он
старый ворчун, был честен. Вы не можете купить их мнение за
деньги.

Баннекер нахмурился. «Думаю, тебе лучше объяснить, Бетти».

«Ты знаешь Джина Цукера?»

«Никогда о нём не слышал».

«Он червяк. Толстый, извивающийся, мягкий червяк из Бостона. Но у него есть
идея».

— И что же это?

 — Я расскажу тебе через минуту. — Она наклонилась вперёд, пристально глядя на него.
В её глазах была искренняя ясность. «Бэн, если я скажу тебе, что я по-настоящему предана своему искусству, что я верю в него как в миссию, что театр для меня так же важен, как «Патриот» для тебя, ты ведь не подумаешь, что я притворяюсь, не так ли?»

 «Конечно, нет, Бетти. Я тебя знаю».

 «Да. Думаю, знаешь». Но вы не знаете свою собственную газету. Большая идея Цукера, которую он продал Терциусу Марринелу вместе с собой, заключается в том, что театральный критик должен быть тем же человеком, что и помощник менеджера по рекламе, отвечающий за театральную рекламу, и что Цукер должен быть и тем, и другим.

— Чёрт! — рявкнул Баннекер. — Прошу прощения, Бетти.

 — Не надо. Я с вами полностью согласен. Разве это не идеально? Цукер
получает процент от доходов от рекламы, которые он получает от кинотеатров. Значит, он будет добр к тем аттракционам, которые щедро рекламируются? И менее добр к тем, которые не ценят «Патриота» как средство массовой информации? Я знаю, что он это сделает! Заплати свой доллар и получи свой
кайф. Современная драматургическая критика.

Баннекер пристально посмотрел на неё. — Вот почему ты порвала с
Марринел, Бетти?

— Не совсем. Нет. Эта сделка с Цукером произошла позже. Но я думаю, что начал понимать, какие принципы представляет Терциус. Мы с тобой не дети, Бан: я могу говорить с тобой начистоту. Ну, конечно, на сцене есть проституция. Не так много, как думают посторонние, но более чем достаточно. Я старался не иметь с этим ничего общего. В таком случае я, конечно, не собираюсь связываться с чем-то подобным в другой сфере. Бан, я заставил руководство отказать
Цуку в посещении театра. И он прекрасно сыграл в пьесе
проводы, как вы знаете. Конечно, Терций заставил бы его это сделать.

Встав, Баннекер подошёл и серьёзно пожал девушке руку. «Бетти,
ты прекрасный, честный и сильный человек. Я горжусь тем, что знаю тебя.
 И мне стыдно за то, что я ничего не могу сделать. По крайней мере, не сейчас». — Позже,
возможно...

 — Нет, полагаю, не можешь, — вяло сказала она. — Но тебе будет
интересно посмотреть, как работает система Цукера: за рекламу на полстраницы в
воскресном выпуске — специальная статья с подписью и иллюстрациями, за
рекламу на четверть страницы — только колонка обычной прессы. За
рекламу на целую страницу — только колонка обычной прессы.
пейдж... Я не знаю, что он предложит за это. Возможно, редакционную статью Э.Б.
".

"Бетти!"

"Прости меня, Бан. У меня от всего этого болит сердце. Конечно, я знаю, что ты
не стал бы."

Возвращаясь в своей машине, Баннекер с глубоким отвращением размышлял о том, что план, по которому его наняли, по сути, не отличался от схемы Цукера, задуманной Марринилом. Он тоже должен был — если идея Марринила сработает — получать процент, размер которого зависел от того, насколько он будет подстраивать свои статьи под «наилучшие интересы газеты». Он поклялся, что добьётся того, чтобы «Патриот» и его владелец
навечно проклят, прежде чем он снова изменить Йота или черта из его
редакция выражение применительно к любой будущей выгоды.

Мистеру Цукеру не потребовалось много времени, чтобы заявить о своем присутствии Баннекеру
через строку с просьбой об интервью, написанную аккуратным мелким почерком
на карточке с надписью:

_ "Патриот" - Особые театральные особенности Э. Цукера, Представителя _.

Мистер Цукер, которого вызвали, материализовался в виде жизнерадостного маленького человечка,
богато украшенного собственными инициалами в таких тщательно выбранных местах, как пряжка ремня, трость и сигареты. Он был, он был
— объяснил он, привнося что-то новое и прибыльное в отдел драматической критики.

"Минуточку, — сказал Баннекер. — Я думал, что Аллан Хаслетт приехал из Чикаго, чтобы стать нашим театральным критиком."

"О, они с деловым отделом не очень-то поладили, — небрежно сказал маленький Цукер.

"О! — И вы хорошо ладите с деловым офисом?

 — Естественно. Мистер Харинг привёл меня сюда; я специальный
менеджер отдела рекламы.

 — Ваша визитная карточка вряд ли производит такое впечатление. Она скорее
напоминает о новостях, чем о рекламе.

«Я и то, и другое, — заявил мистер Цукер, широко улыбаясь. — Я занимаюсь критикой и статьями за зарплату, а рекламой — за процент. Это прекрасно работает».

 «Можно было бы так подумать», — Баннекер пристально посмотрел на него. «Идея в том, если я правильно понял, что менеджер, который предоставит вам хорошую, крупную рекламную полосу, может рассчитывать на внимательное отношение в драматической рубрике «Патриота».

«Что ж, в этом нет ничего предосудительного. Это было бы не по-джентльменски для такой крупной газеты, как наша», — ответил высокомерный, но несколько наивный мистер
Zucker. "Конечно, менеджеры понимают, что одно хорошее дело заслуживает другого.
и я не тот человек, чтобы поджаривать друга, который мне помогает. Я
запустил эту схему в Бостоне и за год удвоил театральный доход своей газеты
там.

"Я чрезвычайно заинтересован", - признался Баннекер. "Но какие же у вас идеи
обратившись ко мне по этому поводу?"

— Важная вещь, мистер Баннекер, — ответил серьёзный Цукер. Он положил украшенную драгоценностями руку на колено собеседника и убрал её, потому что какой-то инстинкт самосохранения подсказал ему, что это неуместно
место для этого. «Возможно, вы заметили, что в воскресенье мы публикуем много
специальных театральных материалов». Баннекер кивнул. «Это по
расписанию, которое я составил. Объявление на восьмую часть страницы. получает статью.
 Объявление на четверть страницы. получает подписанный мной специальный выпуск. Страница «Хаффа» получает грандиозную
маленькую статью от Бесс Бризли с её собственными иллюстрациями. Теперь я рассчитываю на целые страницы. Если бы я мог подойти к редактору и сказать: «Дайте мне рекламу на целую страницу. На следующее воскресенье, и я посмотрю, смогу ли я уговорить мистера Баннекера написать статью о шоу» — если бы я мог так сказать, то почему бы и нет.
это! Ничего особенного! Конечно, - добавил он задумчиво, - мне пришлось бы
выбирать шоу довольно тщательно ".

"Возможно, вы тоже хотели бы писать передовицы", - предположил Баннекер
со зловещей мягкостью.

"Я думал об этом", - признался другой. — Но я не знаю, смогу ли я перенять ваш стиль. У вас определённо есть стиль, мистер Баннекер.

— Спасибо.

— Ну, что скажете?

— Вот это. Я просмотрю рекламу в следующем выпуске, особенно большие объявления, и если в каком-нибудь из выпусков будет хорошая тема, я постараюсь что-нибудь с этим сделать.

"Прекрасно!" - воодушевился ничего не подозревающий пионер бизнес-драматизма
критика. "Приятно работать с таким джентльменом, как вы, мистер
Баннекер".

Вывод, еще более доволен собой, чем был по своему обыкновению, г-н
Мужчина признался Харинга, что последний был полностью ошибаюсь в
отнесения нелюдимым отношение к Баннекер. Что ж, лучшего и желать нельзя. Сразу понял, в чём дело.

"Не вздумай давать никаких дурацких обещаний на основании того, что сказал тебе Баннекер," — прокомментировал Харинг.

 С мрачным удовольствием Баннекер посмотрел на воскресную рекламу
ведущий театральный обозреватель отправился на мюзикл, который там ставили, и
вскоре посвятил ему колонку, в которой разразился ужасающей и лишь наполовину заслуженной критикой за банальную и бессмысленную непристойность. Спектакль, который шёл не слишком хорошо, был сразу же распродан на две недели вперёд,
что свидетельствует о силе прессы, а также о том, что непристойность привлекает нетерпеливую и пресыщенную публику. Цукер оставил на редакционной стойке записку, в которой тепло поблагодарил своего коллегу за это свидетельство
сотрудничества.

 Жизнь учила Баннекера своим малым ирониям, взращивая его великие иронии.




 Глава XIII


В ходе обычных политических событий Лэйрд был повторно выдвинут кандидатом от
объединённой партии. После этого старая мафия, которая так долго наживалась на
коррупции и местном самоуправлении, выдвинула элегантного и презентабельного
кандидата. Марринил выдвинул свою кандидатуру под гомерический хохот
профессиональных политиков. Как он собирается чего-то добиться,
спрашивали они, наслаждаясь шуткой, если у него вообще нет никакой
организации! Вскоре из этой шутки вытек весь смак.
У Марриниала, похоже, действительно была своего рода организация; хуже того, он
Он заручился поддержкой иностранной прессы Ист-Сайда, которая, возможно, и не верила в его заверения в преданности простому народу, но определённо ценила его политическую рекламу, которая в этом смысле допускала самые вольные интерпретации. Хуже всего было то, что у него был Баннекер.

Баннекер писал статьи не о самом Марринеле (он был слишком проницателен
для этого), а о деле, знаменосцем которого был Марринел,
Они были убедительными, изобретательными, сильными и, на взгляд обывателя,
убедительными. Был ли сам Баннекер убеждён? Это был вопрос, который он
решительно отказывался доводить до логического завершения. Он был абсолютно уверен в справедливости
убеждений, которых придерживался «Патриот». Но представлял ли Марринил эти убеждения? Представлял ли он что-то, кроме
Марринила? Подавив свои сомнения, Баннекер с ещё большей решимостью вступил в борьбу. Стало очевидно, что он сможет получить значительную часть голосов лейбористов, несмотря на противодействие
таких дальновидных лидеров, как МакКлинтик. В этом смысле он угрожал скорее старому
окружению, чем силам реформ, возглавляемым Лэрдом и управляемым
Эндерби. С другой стороны, он опирался на Лэрда, поскольку тот
по-прежнему влиял на избирателей, которые следовали за «Патриотом» в его
первоначальной поддержке движения за реформы. Оба его оппонента были твёрдо убеждены, что Марриниал не может быть избран, и в этом убеждении, несмотря на его заявления о грядущей победе, независимый кандидат втайне с ними соглашался. На тот момент этого было достаточно.
решительно победить любого соперника, на которого он обрушит свой самый мощный удар в
последней атаке; это обеспечило бы ему политический престиж в будущем. До сих пор в своих речах он беспристрастно критиковал обе стороны,
обвиняя старую гвардию в коррупции, а Лэйрда — в том, что он фальшивый
реформатор, тайно связанный с Уолл-стрит через судью Эндерби,
корпоративного юриста, в качестве посредника.

  В этом Баннекер не последовал его примеру. Как кот, который караулит у мышиной норы, терпеливо выжидая, в надежде на событие, владелец «Патриота» не стал давить на своего главного редактора. Он по-прежнему
он не доверял силе своей власти над Баннекером; боялся неповиновения,
когда он не мог позволить себе противостоять ему. Больше всего он надеялся на какое-нибудь
событие, которое обратит тяжёлую артиллерию Баннекера против Лэйрда, чтобы
после поражения кандидата от объединённой партии общественность сказала:
«Патриот сделал его, и Патриот его сломил».

 Лэйрд подыграл Марринилу. Возмущённый тем, что он счёл отступничеством от принципов со стороны «Патриота», кандидат от «слияния» в одном из своих самых важных выступлений посвятил десять минут резкой критике
рассмотрение этой газеты, её владельца и редактора в их избранной роли «друзей труда». Его текст был посвящён забастовке в Веридиане, а информация — версии, предоставленной ему МакКлинтиком; он упомянул Баннекера по имени и назвал его продажным умом и продажным пером. Хотя Лэрд говорил то, во что искренне верил, он не знал всей истории. МакКлинтик в своём отчёте проигнорировал важный факт, что Марринил, узнав об условиях, на самом деле (каковы бы ни были его мотивы) исправил их. Баннекер, полагая
Лэрд был полностью осведомлён, как и Эндерби, и это его возмущало.
 Этот мнимый реформатор, этот пурист в политике, этот апостол чести и правды
обливал его грязью, прикрываясь полуправдой, за то, что любой порядочный человек
по совести должен был сделать. Он
написал гневную редакционную статью, порвал её, заменил другой, в которой
ответил на обвинения скорее изобретательно, чем искренне, поскольку дело «Патриота», хоть и было обоснованным, не могло быть открыто для публики «Патриота», и запланировал месть, когда придёт время.

Ио, ненадолго приехавшая из Филадельфии, пообедала с ним на той неделе и
заметила, что он рассеян.

"Это всего лишь политика," — сказал он. "Тебя политика не интересует," — и, как обычно, "Давай поговорим о тебе."

Она бросила на него взгляд, в котором, словно в тени её глаз,
мелькнула улыбка. — Бан, ты знаешь знаменитое высказывание Теренция? — спросил он.

Он процитировал «Homo sum». — Это оно? — спросил он.

Она кивнула. — А теперь послушай мою версию: «Я женщина, и ничто, что касается
_моего_ мужчины, не чуждо моим интересам».

Он рассмеялся. Но в его голосе прозвучала нотка благодарности, почти
Он скромно сказал: «Ты единственная женщина в мире, Ио, которая может
цитировать классиков и не казаться чопорной».

 «Это потому, что я красива», — дерзко ответила она. «Скажи мне, что я
красива, Бан!»

 «Ты самая прекрасная ведьма в мире», — воскликнул он.

— Вот тебе и лесть. А теперь — политика.

Он пересказал обвинения Лэйрда.

"Нет, это несправедливо, — согласилась она. — Это очень несправедливо. Но я не верю, что Боб Лэйрд знал всю историю. Вы его спрашивали?

— Спрашивал его? Конечно, нет. Ты мало что понимаешь в политике,
дорогая.

«Я думал об этом с точки зрения газеты. Если вы собираетесь ответить ему в «Патриоте», я думаю, вам захочется узнать, на чём он основывался. Кроме того, если он не прав, я думаю, он возьмёт свои слова обратно».

«В любом случае, ущерб уже нанесён. У него не будет такой возможности».
Баннекер решительно сжал челюсти.

«Что ты теперь будешь делать?»

«Подожду своего шанса, заряжу перо и выстрелю на поражение».

«Дай мне посмотреть на редакционную статью, прежде чем ты её напечатаешь».

«Хорошо, мисс Назойливая. Но ты же не позволишь своим представлениям о честной игре
взять над тобой верх и выдашь меня врагу? Ты же человек Лэйрда, не так ли?»

Её голос понизился до ласковой полуноты. «Я женщина из Баннекера — во всём. Ты никогда не забудешь об этом?»

 «Нет. Ты никогда не будешь такой. Ты всегда будешь собой, далёкой и
недостижимой в более глубоком смысле».

 «Ты так говоришь?» — ответила она.

— О, не думай, что я жалуюсь. Ты превратила мою жизнь в сплошную радость. И всё же, — его лицо стало задумчивым, — я полагаю, — не знаю, как это сказать, — я как пастух из стихотворения,

 «Всё ещё лелея непобедимую надежду,
Всё ещё сжимая нерушимую тень».

Ио, почему я всегда думаю о поэзии, когда я с тобой?

— Я хочу, чтобы ты всегда так делал, — сказала она, и этого было более чем достаточно.

 Я вернулся в Филадельфию через несколько дней и позвонил Баннекер, чтобы сообщить, что она приедет в следующий вторник, когда, проработав в офисе до позднего вечера, он забежал за угол к Кэти на ужин.  За большим столом «Банни» Фитч из «Рекорда» что-то рассказывал.

Фитч был тем бесценным типом политического журналиста-халтурщика, лакея
мысли, инстинктивно подчиняющегося малейшему мнению своей газеты,
ненавидящего то, что она ненавидит, любящего то, что она любит, с рабской преданностью
средневекового церковника. Поскольку «Рекорд» был настроен против реформ, а его
владелец в юности был печально разочарован благородным, но
неудачным экспериментом по совершенствованию человеческой природы, от которого он так и не оправился, Банни не упускал возможности проклясть всех реформаторов.

"Можете себе представить этого грязного маленького сноба, — говорил он, когда вошел Баннекер, — который ползает, заискивает и пресмыкается перед ними? Вступает в
членство в «Ретрите». Ужинает с Поултни Мастерсом-младшим в его
клубе. Разве ты не слышишь, как он бежит домой к жене, весь
растрепанный и надутый, как жаба, и рассказывает ей об этом?

— Кто это, Банни? — спросил Баннекер, который уловил только последние слова.

 — Наш лучший маленький карьерист, достопочтенный Роберт Лэрд, — ответил говоривший и вернулся к своей вдохновляющей зарисовке: — Бежит домой к жене и кричит: «Как ты думаешь, моя дорогая! Младший Мастерс сегодня назвал меня «Бобом»!

В мгновение ока смертоносная сила этого существа проникла в чувствительный мозг Баннекера.
«Сегодня младшие мастера назвали меня «Бобом». Апофеоз
снобизма! Быстрый и смертельный яд для врага, если правильно приготовить
с помощью типографской краски. Как же это хорошо вписывалось в тщательно культивируемую Марринел концепцию мэра как прислужника Уолл-стрит и Пятой авеню!

 Но что именно сказал Банни Фитч? Действительно ли он цитировал Лэйрда? Если да, то напрямую или понаслышке? Или он просто перефразировал или, возможно, лишь характеризовал? В мозгу Баннекера смутно зазвучали
предыдущие слова, наполовину понятые, что указывало на последнее — и разрушало
смертоносный план, выбивало из его рук дозу яда. Должен ли он спросить
Фитча? Вытянуть из него подробности?

Теперь рассказчик переключился на судью Эндерби. «Хитрый старый волк! Хочет стать сенатором. Или, может быть, губернатором.
«Восприимчивый» кандидат! Вау! Тянет за все ниточки, до которых может дотянуться, а
потом ждет, когда ему навяжут эту честь... Боже мой! Уже восемь часов. Я опаздываю».

Бросив на стол банкноту, он поспешил к выходу. Не решаясь остановить его,
Баннекер передумал. Зачем ему это? Его заявление было
определенным. В любом случае, его могут вызвать завтра. Наскоро поужинав.
погруженный в глубокие, эпохальные размышления, Баннекер вернулся в офис,
Он заперся в кабинете и собственноручно написал редакционную статью, основанную на
этой незначительной и в то же время важной фразе: «Младший Мастерс сегодня
назвал меня Бобом».

После того как статья была написана, он ни за что на свете не стал бы
вызывать Фитча, чтобы проверить основной факт. Он не мог рисковать. Он запланировал публикацию на следующее утро... Но был Ио! Он обещал.
Что ж, он должен был встретиться с ней на званом ужине у Форбсов. Она могла бы
увидеть это тогда, если бы не забыла... Нет, это тоже была ложная
надежда. Я никогда не забываю.

Как бы заверить возобновления дискуссии, беседы Форбс
ужин превратились в борьбу за пост мэра города. Там были проницательные судьи событий и тенденций
; Сам Тэтчер Форбс был не последним из них.;
было выражено мнение, что у Лэрда были очень хорошие шансы на
победу.

"Если только они не смогут определенно повесить на него ярлык Уолл-стрит", - предположил
кто-то.

"Это могло бы победить его; это единственное, что могло", - высказал мнение другой.

Прижимая к сердцу свою уничтожающую фразу, Баннекер почувствовал растущее
ликование.

- Никто, кроме Патриота... - презрительно начала миссис Форбс, когда ее
Она внезапно вспомнила, кто сидел за её столом. «Газеты делают всё возможное, но я думаю, что они не заставят людей поверить в это», — поправилась она.

 

 «Лэрд действительно кандидат от Уолл-стрит?» — спросила Эстер Форбс. Парли Уэлланд, двоюродный брат Ио, сам политик-любитель, ответил:
она сказала: «Он или есть, или его нет, в зависимости от того, как на это посмотреть. Мастерс и его
приспешники в целом за него, потому что в настоящее время они не возражают против
порядочного, честного городского управления. Иногда возражают».

 «Судя по этому принципу, Хорас Ванни должен был возражать», — заметил Джим Мейтленд.
«Он сражается с Лэрдом не на жизнь, а на смерть, и, безусловно, он представляет собой одну из сторон деятельности Уолл-стрит».

 «Мой уважаемый дядя, — протянул Герберт Кресси, — считает, что нынешняя администрация слишком мягко относится к рабочим — или, скорее, к работницам, — когда они бастуют. Не позволяйте им бастовать, а если они всё-таки забастуют, пусть полиция бьёт их дубинками по головам».

"Какое отношение эта администрация имеет к заводам Вэнни? Я думал,
они были в Джерси", - спросил другой посетитель закусочной.

"Так они и есть, главные. Но он поддерживает кое-что из местной одежды
производители, пот-магазин лот. Они были удары. Что
мешает прибыли. Дядя хочет, чтобы старые добрые времена
ночь-ручки и поспешите тележку обратно. Он даже готов потратить
немного денег на благое дело.

Ио, сидевшая слева от Баннекера, повернулась к нему. "Это правда, Бан?"

"До меня доходили слухи на этот счет", - уклончиво ответил он.

"Не поставит ли Патриота в странное положение то, что он делает общее дело
с врагом труда?"

"Речь идет вовсе не о Хорасе Вэнни", - заявил он. "Он просто
случайность".

— Когда вы собираетесь написать свою редакционную статью о Лэрде?

«Всё написано. У меня в кармане есть черновик.»

Она сделала вид, что протягивает руку, но отдернула её. «После ужина, —
сказала она. — На маленькой закрытой веранде рядом с оранжереей».

Когда они уходили вместе, их провожали весёлые и одобрительные взгляды.
Но никаких злых комментариев не последовало. Они настолько привыкли к своему особому статусу, что это воспринималось с терпимостью, даже с добродушным одобрением, с которым человеческая природа относится к логическому взаимному влечению.

 «Ты уверена, что хочешь заняться политикой, Ио?» Баннекер
спросил, глядя на нее, как она села в мягкое
_chaise longue_.

Рот улыбнулся в знак согласия, но ее глаза были сосредоточенны и серьезны. Он
бросил доказательство ей на колени, наклонившись и поцеловав ее в губы, когда он это сделал
. На мгновение ее пальцы переплелись на его шее.

"Я пойму это", - выдохнула она, истолковав в его ласках нотку мольбы.
"Я пойму это".

Прежде чем она читала на полпути вниз по колонне, она подняла к нему
поразило лицо. "Вы уверены, Пан?" она допросила.

"Читать дальше", - предложил он.

Она не подчинилась. "Какой ужасной силой обладают маленькие существа", - вздохнула она.
— Это заставило бы меня презирать Лэйрда.

 — Завтра миллион других людей будут чувствовать то же самое.

 — Завтра? Это будет опубликовано так скоро?

 — В утреннем выпуске.

 — Бан, это правда? Он так сказал?

— Я узнал об этом от человека, которого знаю с тех пор, как приехал в Нью-Йорк. Он
надёжен.

— Но это так не похоже на Боба Лэйрда.

— Почему это на него не похоже? — спросил он с ноткой нетерпения.
— Разве он не играл в последнее время с юниорами?

— «А вы случайно не знаете, — тихо ответила она, — что Джуниор и Боб Лэйрд
были однокурсниками и товарищами по клубу в колледже и что они, вероятно, всегда
называли друг друга по именам?

"Нет. Вы когда-нибудь слышали их?" Гневное сожаление охватило его в тот момент, когда этот
вопрос слетел с его губ. Если бы она ответила утвердительно--

"Нет, мне никогда не доводилось их слышать", - призналась она, и он вздохнул
свободнее.

"Тогда мои доказательства, безусловно, более прямые, чем ваши", - отметил он.

«Запрет» на публикацию этого обвинения, если он станет достоянием общественности, будет неопровержим, не так ли? Просто потому, что само по себе это обвинение настолько дешёвое и мелочное?

«Да. У тебя настоящий журналистский нюх, Ио».

«Тогда тем более тебе не стоит его публиковать, если ты не знаешь, что
это должно быть правдой.

"Но это _ _ правда". Он почти убедил себя, что так оно и есть; что так
должно быть.

"Сегодня вечером Олни приглашают младших учителей на обед. Я знаю
потому что меня попросили; но, конечно, я хотел быть здесь, где ты.
Давай я позвоню Джуниору по телефону и спрошу его.

Баннекер покраснел. — Ты не можешь этого сделать, Ио.

 — Почему?

 — Ну, это не то, что можно сделать, — неловко сказал он.

 — Не спрашивать Джуниора, дружат ли они с Бобом Лэрдом и называют ли они друг друга по именам?

 — Как глупо это прозвучало бы! — Он попытался отшутиться. "В любом
В таком случае это не будет иметь решающего значения. Кроме того, к этому времени уже слишком поздно.

 — Слишком поздно?

 — Да. Формы заполнены.

 — Ты не можешь это изменить?

 — Ну, полагаю, в крайнем случае я могла бы. Но, дорогая, всё в порядке. Зачем так усложнять?

"Он не играет в игру, Бан".

"Действительно, это так. Он играет в игру так, как решил Лэрд.
Он наводил справки, прежде чем напасть на нас во время веридианского удара?

"Это правда", - признала она.

"И у меня есть прямые доказательства этого. Тебе придётся довериться мне и моему профессиональному суждению, Ио.

Она вздохнула, но согласилась, сказав: «Если он такой сноб, это нужно опубликовать. А что, если он подаст в суд за клевету?»

«Его высмеют в суде. Что же тут клеветнического в том, что человек утверждает, что другой человек назвал его по имени?»
Баннекер усмехнулся.

— «Что ж, это должно быть клеветой, если это неправда», — горячо заявила Ио.
 «Это несправедливо и непорядочно, что газета может выставлять человека подхалимом и прихвостнем, если он таковым не является, и при этом не нести за это ответственности».

 «Что ж, дорогая, я не придумывал законы о клевете.  Они и так достаточно суровы».
— На мгновение он подумал об Эли Айвзе, журналисте-пустышке, и почувствовал лёгкое беспокойство. — Я не притворяюсь, что мне всё нравится в моей работе. Когда-нибудь у меня будет собственная газета, и ты будешь цензурировать каждое слово, которое в неё попадёт.

 — Помогите! Помогите! — рассмеялась она. — У меня не должно быть времени ни на что другое.
даже за то, что была влюблена в владельца. Бан, - добавила она.
Задумчиво: "А открытие новой газеты стоит очень дорого?"

"Да. Или купить старую.

- Знаешь, у меня есть свои деньги, - рискнула она.

Он погладил ее руку. - Это даже не искушение, - ответил он.

Но оно было. Потому что его собственная газета была дальше от него, чем когда-либо.
когда-либо. В то утро он получил выписку от своего брокера.
На сегодняшний день его убытки по Union Thread приблизились к девяноста тысячам
долларов.

Кто должен измерять возможности распространения и посева растений
пух чертополоха или запоминающаяся фраза? В течение двадцати четырёх часов после
публикации статьи Баннекера апокрифическое хвастовство мэра Лэйрда
перед женой стало частью политической истории. Частью? Безудержной,
скорее. Мальчики-посыльные приветствовали друг друга словами: "Дорогуша, мистер Мастерс"
зовет меня Боб". Брокеры на размене перекрикивали торги медленного дня:
"Какое у тебя милое домашнее имя? Мой Бобби". Появились огромные кнопки
с чудодейственной быстротой в руках уличных торговцев вписан,

"Зови меня Боб, а голос за Marrineal"

Напрасно судья Эндерби выступил с заявлением для прессы,
объявив всё это дешёвой и отвратительной выдумкой и
предложив «Патриоту» сослаться на источник. Ущерб, уже нанесённый,
был непоправим. Увидев Баннекера за обедом несколько дней спустя, Хорас
Ванни даже пересёк комнату, чтобы поприветствовать и поздравить его.

"Мастерский удар," — сказал он, пожимая Баннекерсу руку своей мягкой ладонью.
"Мы рады, что вы с нами. Не могли бы вы позвонить мне и пообедать со мной
в ближайшее время?"

В «Ретрите», после игры в поло в ту субботу, старшие мастера встретились
Баннекер столкнулся с ним лицом к лицу в коридоре и схватил его за грудки.

"Политика есть политика. А?" — проворчал он.

"Это отличная игра," — ответил журналист.

"Придумай сам эту штуку с «зови меня Боб»."

"Я получил это из надёжного источника."

— Чертова ложь, — невозмутимо заметил Поултни Мастерс. — Но дело сделано.
Баннекер, почему ты не дал мне знать, что ты на рынке?

«На фондовом рынке? Что это...»

«Ты знаешь, что я имею в виду под рынком», — возразил великий человек с неприкрытым
презрением. «То, чего ты не знаешь, — это твоя собственная игра. Прежде чем продавать, всегда ищи самого высокого покупателя, мой мальчик».

— Я не приму этого ни от кого, — горячо начал Баннекер.

И тут он заметил кое-что.  Его сердитый взгляд, устремлённый на
блестящие бусинки глаз Поултни Мастерса, не мог вынести
того злобного веселья, которое он в них увидел.  Впервые в жизни
на него уставились. Он прошёл мимо, сопровождаемый низким и презрительным улюлюканьем.

 Встретив Уиллиса Эндерби, когда в воздухе всё ещё висели обвинения и контр-обвинения,
Ио задал ему прямой вопрос:

"Кузен Билли, что на самом деле произошло с Лэрд-Мастерсом?"

"Выдумка от начала до конца," ответил Эндерби.

"Кто её выдумал?"

В его интонации слышались понимание и жалость, когда он ответил: «Не
Баннекер, насколько я понимаю. Это перешло к нему».

«Значит, вы не считаете его виновным?» — нетерпеливо воскликнула она.

"Я не могу так легко оправдать его. Такая история, учитывая её
неизбежно, - может, я его имел в виду-последствия, не должно было быть
опубликовано без самого широкого расследования".

"Пусть" - она колебалась, - "он имел на это какое он считается хорошим
авторитет?"

"Он даже ни разу не сослался на свои полномочия".

"Разве это не могло быть конфиденциальным?" она взмолилась.

"Ио, ты знаешь о его полномочиях? Он тебе сказал?

"Нет".

Голос Эндерби был очень нежным, когда он задавал свой следующий вопрос. "Ты
доверяешь Баннекеру, моя дорогая?"

Она непоколебимо встретила его взгляд, но губы, сформировавшие ответ, жалобно дрогнули
. - Я доверяла ему. Абсолютно.

— Ну что ж! Я видел слишком много хорошего и плохого, неразрывно переплетённого в
человеческой природе, чтобы судить по неполной информации.

Наступил и прошёл день выборов. Вечером улицы были
переполнены ликующими толпами! «Зови меня Деннис, женушка. Я
победил!» Лэрд потерпел сокрушительное поражение, сильно отстав от Маррина.
Холлоран, кандидат от «Ринга», был избран. Баннекер сделал это.

 Когда он оглядывался на события предвыборной кампании и её кульминацию с чувством неуверенности в себе, отравлявшим его триумф, больше всего его раздражало не явное оскорбление со стороны
финансовый император, но льстивые поздравления Хораса Ванни.




Глава XIV


Амбиции — самое консервативное из влияний на радикальный ум. Не успел Терциус Марринил сформулировать свои политические надежды, как в поведении «Патриота» проявились странные симптомы стремления к респектабельности. По сути, Марринил не был ни респектабельным, ни радикальным. Он был просто и откровенно эгоистичным. Но, наметив для себя карьеру, которая не должна была закончиться
раньше, чем он достроит величественное здание с глубоким портиком в Вашингтоне,
Пенсильвания-авеню (из-за его концепции потенциального рычага воздействия
большая газета увеличилась с тиражом Patriot), он счел это
целесообразным смягчить некоторые из наиболее вопиющих характеристик, в то же время
принцип, который побудил его реформировать веридианскую лесопилку
злоупотребления, чтобы позже они не были использованы во вред его политике.
Мыслитель на расстоянии, Терциус Марринеал.

Действующий через невидимые каналы и методом, который ни
Баннекер и Эдмондс так и не смогли понять, что его влияние
стало ощущаться в лучшую сторону в новостных колонках. Они стали
менее бросающиеся в глаза сенсации. Однако качество новостей, на которых специализировалась газета, оставалось прежним; изменилась лишь подача материала. То, что это не повлияло на тираж, стало ещё одним доказательством, в дополнение к уже имеющимся, выдающихся журналистских способностей Марриниэла. Перемены были не столь очевидными,
потому что конкуренты «Патриота» в Большом трёхколёсном цирке
Сенсаций под руководством этого человека продвинулись дальше по
тропе стимуляции и непристойности, чем
они осознали это и уже изменили свою политику.

 Однако даже при новой политике «Патриот» вряд ли стал бы, при тщательном анализе, более приличным или уважающим себя изданием. Но он был менее очевидным, более умным и избегал откровенно оскорбительных материалов. Капрон был обуздан в своих живописных оргиях. Редакторы получили список слов и терминов, запрещённых для заголовков. Но
влияние Северанса на формирование новостей по-прежнему было значительным.
 Хотя Баннекер и обрадовался переменам, он подозревал, что они недолговечны
если это окажется неудачным. Ни своему главному редактору, ни
Расселу Эдмондсу владелец даже не намекнул на изменение
плана. Его молчание в отношении этих двоих было частью его
политики по более широкому разделению различных отделов газеты,
чтобы он мог более спокойно и прямо управлять всем.

 Трое мужчин обедали в «Дельмонико» и обсуждали политику,
когда Эдмондс наклонился вперёд и посмотрел на вход.

«Это Северенс», — сказал он. «Что с ним случилось?»

Профессиональный возбудитель приблизился, осторожно ступая
между столиками. Его глаза горели на побелевшем лице.

"В одном из своих кутежей", - поставил диагноз Баннекер. "О, Расчет! Садитесь
сюда.

- Прошу вашего п-п-прощения. Расчет говорил подчеркнуто взвешенно и
деликатно, но слегка заикаясь. — В-в эти нерабочие часы я не имел п-pleasure быть с вами знакомым.

Марринил улыбнулся.

"Бледная ухмылка проклятого, — заметил Северанс. — Как одна проклятая душа другой, я п-признаюсь, что жажду общения с-со своими.
в таком роде. Поэтому я принимаю ваше приглашение. Официант, шотландский хайбол.

 — Мы говорили о… — начал Баннекер, но его перебил вошедший:

 — Говорите обо м-мне. Обо мне и м-моей работе. Я горжусь своей работой. Как и мистер
Уитмен, я праздную себя. Я с гордостью указываю на себя. Что вы думаете, джентльмены, о сегодняшней статье, в честь которой я немного выпил?

— Если вы имеете в виду статью о Территоне, — проворчал Эдмондс, — то она отвратительна.

— Именно. Я благодарю вас за ваше золотое мнение. Отвратительна. Именно так, как я и хотел.

«Подвергните доброе имя женщины судебному разбирательству и вынесите приговор на основании слухов без
возможности обжалования или апелляции».

«Всегда есть опасность зайти слишком далеко в этом направлении», — рассудительно заметил Марринил.

"Простите меня, всезнающий владелец. Опасность в том, чтобы не зайти слишком далеко. Ужасная опасность быть сочтенным скучным."

"История Территона слишком скудна на факты, как мы ее изложили. «Если
миссис Территон не бросит своего мужа ради Маклаурина, —
предположила Марринил, — мы окажемся в затруднительном положении. Я
хорошо её знаю и очень сомневаюсь...»

«Ничуть не сомневаюсь, сомневающийся Терциус. Сам факт публикации
этой истории вынудит её действовать. Это достижение, эта история. Никакое другое
на п-бумаге есть такая строчка.

"Никто другой не стал бы прикасаться к ней в ее нынешнем виде", - сказал
Баннекер. "Она слишком сырая".

- Тем больше добродетели для нас. Я п-рассматриваю эту историю как источник вдохновения. Никто
не смог бы воплотить ее в жизнь, кроме меня. «Бог, бог, которым правил Северанс», — пошутил владелец имени.

"Вельзевул, бог грязи и личинок," — прорычал Эдмондс.

"Вакх, бог истинного вдохновения!" — воскликнул Северанс. "Официант, раб
Вакха, где мой скотч?"

«Северанс, ты слишком далеко зашёл по выбранному тобой пути», — заявил
Баннекер прямо.

"Да, мы должны смягчить немного", - согласился Marrineal.

Сенсационности спокойно поднял светящиеся глаза своему начальнику. "Почему?" он
мягко поинтересовалась. "Вы обдумываете перемены? Начинает ли журналистка
л-леди легкого поведения тосковать по путям респектабельности?"

"Спокойно, Расчет", - предупредил Эдмондс.

При прикосновении к бордюру другой вспыхнул в неистовом белом гневе. «Если
ты собираешься быть шлюхой, — нарочито сказал он, — играй в игру шлюхи. Я один из них, и я это знаю. Баннекер один из них, но у него не хватает смелости признать это. Ты одна из них, Эдмондс, — нет, ты даже не такая. Ты тот самый
— мальчик на побегушках, который приносит напитки, —

Марринил встала. Северанс повернулась к нему.

"Я приветствую вас, мадам из нашего высококлассного заведения. Когда вы берёте свою
п-плату, вы, по крайней мере, смотрите бизнесу в лицо. Никаких иллюзий для
М-мадам Марринил... Кстати, я ухожу из этого заведения.

- Вы идете, мистер Эдмондс? - спросила Марринел. - Вы подпишете чек
за меня, хорошо, мистер Баннекер?

Оставшись наедине с учеником Бахуса и Вельзевула, редактор сказал:

"Расчет, лучше иди домой. Зайди завтра, ладно?"

"Нет. Я всерьёз подумываю об увольнении. Больше не могу этим заниматься
— Теперь это чёртова работа.

 — Я никогда не понимал, зачем она тебе вообще нужна. Это были
деньги?

 — Конечно.

 — О, я понимаю.

 — Ты вообще ничего не понимаешь. Мне нужны были д-деньги для определённой цели. Этой целью была женщина. Я х-хотел не отставать от неё и её круга. Это был
круг, к которому я по праву принадлежал, но я выпал из него. Я думал, что
п-предпочитаю выпивку. Но после того, как она меня поймала, я
п-перестал пить. Я н-не знаю, какого ч-чёрта я вам всё это рассказываю.

— Мне жаль, Северанс, — честно сказал Баннекер.

Другой поднял свой бокал. — «За неё», — сказал он. Он выпил. — Я желаю
у нее нет ничего п-хуже, чем у нее есть. Ее зовут...

- Подожди минутку, Расчет, - резко перебил Баннекер. - Не говори ничего,
о чем ты пожалеешь. Называние имен...

- О, в этом нет ничего плохого, н-сейчас, - устало сказал Расчет. «Она измазала грязью всю третью страницу. Это Мод Территон. Что вы вообще думаете о патриотической журналистике, Баннекер?»




Глава XV


С приходом к политическому контролю Халлорана и старого кольца
влияние Хораса Ванни и тех, кого он представлял, стало таким же мощным, как и тайным. Были приняты «благотворные меры» по отношению к
Работники швейной промышленности; «твёрдой рукой» полиции удалось подавить забастовку осенью и зимой, но ранней весной она возобновилась и распространилась по всему городу, вплоть до торгового района. В другом смысле, не географическом, она приближалась к крупным универмагам, поскольку некоторые лидеры забастовки предпринимали тихие попытки организовать и объединить в профсоюзы низкооплачиваемых продавцов и продавщиц. Это неизбежно привело к тому, что вся мощь магазинов с их огромным рекламным влиянием
оказалась в состоянии активной враждебности по отношению к бастующим.

В газеты попало очень мало новостей о забастовке, за исключением тех случаев, когда столкновения с полицией были слишком серьёзными, чтобы их игнорировать; тогда статьи в целом были враждебными по отношению к забастовщикам. «Сфера»
кратко освещала факты в соответствии с журналистским принципом; «Леджер»
освещала их с явной предвзятостью в соответствии с журналистской привычкой; другие газеты, в том числе «Патриот», скрывали или преуменьшали их настолько, насколько считали возможным.

Что проблемы нескольких тысяч потных наемных работников, занятых
То, что одежда машинного производства, которая никогда не попадала в руки изящно одетых женщин её мира, могла каким-то образом повлиять на Ио Эйр, было крайне маловероятно. Но судьба, которая управляет маловероятными событиями, решила, что она должна быть в магазине в центре города в тот момент, когда отряд конной полиции атаковал толпу девушек-демонстранток.
Услышав крики о помощи, она выбежала на улицу и увидела растерянных, с безумными глазами девушек,
почти детей, которых избивали, топтали, бросали то туда, то сюда, хватали и заталкивали в патрульные повозки.
Её машина, больная и разъярённая, обнаружила восемнадцатилетнюю литовскую блондинку,
прислонившуюся к заднему крылу в глубоком обмороке. Сильная, как молодая пантера, Ио
подхватила бродяжку на руки, затащила в багажник и велела
оскорблённому шофёру: «Домой». То, что она услышала от
пришедшей в себя девушки во время последовавшего разговора,
заставило её с горячим сердцем отправиться в полицейский участок,
где аресты должны были быть рассмотрены в первую очередь.

Первым человеком, которого она там встретила, был Уиллис Эндерби.

"Если ты участвуешь в этой забастовке, кузен Билли," — сказала она, — "я против
тебя, и мне стыдно за тебя."

"Вы, вероятно, не первый, и вам не обязательно быть вторым", - ответил он
.

"Разве вы не адвокат мистера Вэнни? И разве он не заинтересован в забастовке?"

- Не открыто. Так получилось, что я здесь из-за "забастовщиков".

Ио недоверчиво уставилась на него. "Из-за "Забастовщиков"? Вы хотите сказать, что они вас наняли?

«О, нет. Я действительно здесь в качестве президента Общества
правоохранителей, чтобы убедиться, что эти женщины получают полную
защиту закона, на которую они имеют право. Есть основания полагать,
что они её не получали. А вы?»

Я ответила ему.

"Вы готовы выступить в качестве свидетеля?"

"Конечно, если это будет какая-то польза."

"Не много, так как дело идет. Но он заставит его в
газеты. "Общественный деятель заботится о работающих девушках" и так далее.
Реклама будет полезной ".

Судья на скамье подсудимых был снисходителен; отпустил большинство заключенных
с предупреждением о недопустимости пикетирования; нескольких оштрафовал; двоих отправил в тюрьму. Он, казалось, был удивлён и не на шутку впечатлён появлением на заседании уважаемой миссис
Делаван Эйр и сообщил об этом в комнату
репортёров, тем самым прервав игру в пинокль на самом интересном месте
Наивысший интерес. Там был человек из «Патриота».

 С нетерпением ожидая этого, Ио, вернувшись в свою квартиру в Филадельфии, послала за номером «Нью-Йорк Патриот». К своему большому неудовольствию, она обнаружила, что её имя было напечатано в заголовке, полутонами, с описанием, но без особых подробностей о причине её показаний, лишь упоминание о забастовке и ничего о жестоком обращении полиции, которое так возмутило её. Ио обнаружила, что потеряла вкус к публичности, к
большему интересу. Её первой мыслью было возмущённо написать Баннекер;
во-вторых, она хотела попросить объяснений, когда он позвонил ей, как делал теперь каждый день в полдень; в-третьих, она решила оставить всё как есть, пока не поедет в Нью-Йорк и не увидится с ним. По прибытии, несколько дней спустя, она сразу же отправилась к нему в офис. Баннекер, помимо своего неизменного удовольствия от встречи с ней, больше всего интересовался ролью, которую играл Уиллис Эндерби.

"Что он делает на камбузе?" он задумался.

В ответ на ее объяснение он покачал головой. Он был уверен в чем-то большем.
Спросив разрешения Ио, он послал за Расселом Эдмондсом. .......... "Что он делает на камбузе?" он спросил разрешения Ио. Он послал за Расселом Эдмондсом.

"Разве это не новая роль для Эндерби?" - спросил он.

— Вовсе нет. Он всегда так поступал. Обычно по-тихому.

— Тот факт, что это далеко не по-тихому, намекает на политику, не так ли? Подкупает голоса рабочих?

— С чего бы кузену Билли беспокоиться о голосах рабочих? — спросил я.
Ио. «Мистер Лэрд политически мёртв, не так ли?»

«Но судья Эндерби — нет. Мистер Эдмондс скажет вам то же самое».

«Это правда. С Эндерби нужно считаться. Особенно если...»
Эдмондс сделал паузу, колеблясь.

"Если..." — подсказал Баннекер. «Вперёд, папаша».

«Если Марринэл заявит о своём участии в гонке за пост губернатора следующей осенью».

— Без какой-либо государственной организации? Возможно ли это? — спросил Баннекер.

"Только в том случае, если он объединится со старой цирковой компанией, которая, естественно, благодарна ему за помощь в устранении Холлорана.
Это вполне возможно.

— После того, как «Патриот» и сам мистер Марринил разорили цирк? — воскликнул Ио. — Это невозможно. Как он мог так поступить с самим собой?

Эдмондс одарил её своей прекрасной и серьёзной улыбкой. «Руководящий принцип мистера Марринала в политике и журналистике заключается в том, что общественность никогда
— Эндерби помнит. Если он убедит «ринг» выдвинуть его кандидатуру, Эндерби станет логичным кандидатом против него. По моему мнению, он единственный, кто может его победить.

 — Вы действительно считаете, мистер Эдмондс, что помощь судьи Эндерби арестованным женщинам — это политический ход?

 — Именно так это воспримут все политики.
Лично я в это не верю.

«Его симпатии, профессиональные и личные, естественно, на другой стороне», — заметил Баннекер.

«Но не твои, конечно, Бан!» — воскликнул Ио. «Твои должны быть на их стороне. Если
если бы вы видели их такими, какими видел я, беспомощными и охваченными паникой, когда лошади
напирали на них...

«Конечно, я с ними», — горячо возразил Баннекер. «Если бы я
контролировал новостные колонки в газете, я бы сделал из этого ещё одну историю
о Сиппиак-Миллс». Не успел он это сказать, как предвидел, к какому ответу
неизбежно приведёт его фраза. Это прозвучало из уст Ио.

"Вы контролируете редакционную колонку, Бан."

"Это тема для новостей, а не для редакционных статей," — поспешно сказал он.

Последовавшее за этим молчание вскоре нарушил Эдмондс. "Это также
публикуется в рекламных колонках. Вы видели серию
объявлений Ассоциации производителей одежды? Их уже четыре
в доказательстве.

"Нет. Я их не видел", - ответил Баннекер.

"Они способны. Но в целом они не так способны, как "страйкерс"
"заявление в опровержение", предложенное нам сегодня, занимало треть страницы по
обычным рекламным расценкам, таким же, как у производителей ".

"Эндерби?" быстро переспросил Баннекер.

"Кажется, я улавливаю в этом его тонкую юридическую руку".

Лицо Баннекера помрачнело. "Полагаю, Харинг отказался это публиковать".

"Нет. Харинг за то, что взял это ".

"Как это?" - изумленно спросил редактор. "Я думал, что Харинг..."

"Вы думаете о Харинге так, как будто Харинг думает так же, как вы и я. Это нечестно
", - заявил Эдмондс. "У Харинга деловой склад ума, прямолинейный в пределах
своих ограничений. Он принимает эту забастовку так же, как принимает
подделки с голубым небом и лекарства от рака, в которые он не верит, потому что
считает, что газета имеет право публиковать любое объявление.
Что бы ни предлагалось — пусть читатель остерегается.
Кроме того, ему претит отказываться от настоящих денег.

 — Появится ли это в завтрашней газете? — спросил Ио.

"Возможно, если это вообще появится".

"Почему "если"?" - спросил Баннекер. "Поскольку Харинг прошел это ..."

"Есть еще Марринел".

"Харинг отправил ему?"

"Вовсе нет. Полезные и повсеместно-Ив, не сунулись, как обычно, зашла
на него. Следовательно, теперь оно в руках Марринала. И, скорее всего, останется там, я
думаю.

"Мистер Марринал не позволит его опубликовать?" — спросил Ио.

"Я так и думал," — ответил ветеран.

"И я тоже," — добавил Баннекер.

Он почувствовал, что она смотрит на него с немой мольбой, и понял, что она имеет в виду.

— Хорошо, Ио, — тихо пообещал он. — Если мистер Марринил не напечатает это
в рекламе я напечатаю это как передовицу".

"Когда?" Ио и Эдмондс произнесли на одном дыхании.

"Послезавтра".

"Это война", - сказал Эдмондс.

"За правое дело", - гордо заявила Ио.

"За независимость Эррола Баннекера", - сказал ветеран. «Это должно было случиться. Иди и победи, сынок. Я пришлю тебе черновик объявления».

«Бан!» — сказал Ио, просветлев лицом.

"Ну и что?"

«Ты не мог бы написать что-нибудь для меня в начале своей колонки, если эта редакционная статья появится?»

«Что? Подожди! Я знаю. Цитата из Ареопагитик». Это все?"

"Да".

"Отлично! Я сделаю это".

На следующее утро Патриота появились как обычно. Первый из
Доводы Ассоциации производителей общественности было заметно
отображается. На ответ бастующих' - ни полслова. Баннекер отправился в офис
Харинга; нашел бизнес-менеджера мрачным, но смирившимся.

"Мистер Марринел отказался. У него есть право. Вот и всё, что нужно было
сделать, — такова была его версия.

 «Не совсем», — заметил Баннекер и отправился домой, чтобы это доказать.

 В редакционной статье, которая должна была стать заявлением Эррола
 Баннекера о независимости, было много размышлений и мало текста.
Прокламации бастующих, предваряемые несколькими словами объяснения,
за которыми следовали несколько звонких фраз о всеобщем праве на
честную игру, было достаточно. В верхней части колонки мелким жирным шрифтом
были напечатаны слова Мильтона. На заполненном бланке он написал:
«Четверг. Обязательно».

Никогда Баннекер не чувствовал себя более готовым к войне, чем в то
четверг утром, когда он проснулся. Вопреки своему обычному обычаю, он даже не взглянул на
номер «Патриота», который принесли к его завтраку; он хотел, чтобы эта статья была у него на
виду, когда Марринил позвонит ему
объясни это. Потому что это был вызов, который Марринил не мог проигнорировать. Он завтракал, подперев «Бессмертные голоса» чашкой с кофе, и освежал себя перед битвой с удовольствием от воспоминаний, возвращаясь в те дни, когда они с Ло читали и открывали для себя что-то новое. Было уже за полдень, когда он добрался до офиса.

 От мальчика на входе он узнал, что мистер Марринил уже пришёл.
Несомненно, он найдёт на своём столе повестку. Но её там не было. Возможно,
Марринель сама придёт к нему. Он подождал. Ничего. Вернувшись к привычному образу жизни
В конце дня он обратился к своим корректурам, чтобы составить расписание.


На первой была его редакционная статья о забастовщиках.

На ней синим карандашом было написано слово «Убит».

Баннекер схватил утренний выпуск. Редакционной статьи там не было.
Вместо этого он прочитал в верхней части колонки: «И хотя все ветры доктрин дуют» — и так далее, до конца гордого вызова Мильтона, за которым следовало:

«Вы бы дали своему ребёнку выпить карболки?»

Вместо редакционной статьи о забастовке была опубликована одна из типичных для Баннекера «материнских» статей, как он их называл, очень полезных по-своему, и
Это было одобрено местными органами здравоохранения. Это было
посвящено чистому молоку. Его связь с отрывком из
«Ареопагитик» (который, будучи предназначенным для стоящей головы, не был вырезан «Убитым») придала этому вопросу последний штрих иронии. Даже в своей ярости Баннекер рассмеялся.

 Затем он рассмотрел почерк односложного слова, написанного синим карандашом. Это был не грубый почерк Марриниэла. Чей же это был почерк? Харинга?
 Держа доказательство в руке, он вошёл в кабинет бизнес-менеджера.

"Ты это убил?"

— Да, — Харинг поднялся на ноги, бледный и дрожащий. — Ради всего святого, мистер Баннекер...
Баннекер...

— Я не собираюсь причинять вам вред — пока что. По какому праву вы это сделали?

— Приказ.

— Марриниала?

— Да.

Без дальнейших слов, Баннекер шагнул хозяин кабинета, толкнул
дверь, и вошел. Marrineal посмотрел вверх, слегка нахмурившись.

"Ты убил эту редакцию?"

Хмурое выражение лица Марринел сменилось улыбкой. - Садитесь, мистер Баннекер.

- Марринел, вы уничтожили мою редакционную статью?

— Не слишком ли властный тон для подчинённого?

 — Мне понадобится не больше пяти секунд, чтобы перестать быть подчинённым.
служащий, - мрачно сказал Баннекер.

- А? Надеюсь, вы не думаете об отставке. Кстати, какой-то репортер
звонил мне на прошлой неделе, чтобы подтвердить слух о том, что вы собираетесь подать в отставку.
Дайте-ка подумать; что за газета? Ах, да, это была не Газета, по крайней мере, не
точно. Прожектор. Я сказал ей — это была женщина, — что история совершенно абсурдна.

Казалось, что-то вроде холодного ручейка текло между
мозгом Баннекера и его языком. Он с трудом произнес: «Не будете ли вы так любезны ответить на мой вопрос?»

«Конечно. Мистер Баннекер, это была опрометчивая редакционная статья. Или, скорее,
— Не вовремя. Я не хотел, чтобы это было опубликовано, пока мы не обсудим это.

 — Мы могли бы обсудить это вчера.

 — Но я так понял, что вчера вы были заняты с посетителями. С очаровательной миссис Эйр, которая, кстати, интересуется забастовщиками, не так ли? Или она была здесь позавчера?

 Прожектор! А теперь Ио Эйр! Никаких сомнений в том, что имел в виду Марринел.
Холодная струйка пробежала по спине Баннекера и остановилась на коленях
делая их совершенно ненадежными. Необъяснимым образом это все еще оставалось парализованным
его язык.

"Мы с вами разумные люди, мистер БэннЭкер", проводимой в Marrineal
его тихий, отрешенный тона. "Это первый раз, когда я когда-либо
вмешалась. Вы должны оказать мне справедливость в этом признаться. Вероятно, это будет
последним. Но в данном случае это было действительно необходимо. Может быть, мы обсудим это
позже?

"Да", - вяло сказал Баннекер.

В коридоре он столкнулся с кем-то, кто выругался на него, а потом сказал: «О, я не заметил, кто это был, — Поп Эдмондс». Эдмондс исчез в кабинете
Марриниэла. Баннекер вернулся за свой стол и уставился на
уничтоженное доказательство. Он смутно подумал, что мог бы оценить это ощущение
человека, пойманного осьминогом. Но Марринил не был похож на
осьминога... На что же он был похож? Что это было за едва заметное сходство,
которое ускользнуло от него в первые дни их знакомства? Это
излучение холодной безмятежности, эти застывшие глаза?

 Теперь он понял! Это было связано с его детством. Ползучий ужас, сбежавший из зверинца, укрылся в пруду, схватил несчастного телёнка и тащил, тащил, тащил визжащее существо, пока оно не ушло под воду.
Крокодил.

Его размышления были прерваны появлением Рассела Эдмондса. Один дюйм
трубки ветерана был крепко зажат у него в зубах, но мундштука не было.

"Где остальная часть вашей трубки?" — спросил Баннекер, ошеломлённый этим
явлением.

"Я уволился," — сказал Эдмондс.

"Боже! — Хотел бы я, чтобы это было так, — пробормотал Баннекер.




Глава XVI


Теперь объяснения должны были дать два человека: Ио и Уиллис Эндерби. Что касается
Ио, Баннекер чувствовал в себе внутреннюю уверенность. Хотя он и не надеялся, что его действия будут выглядеть как-то иначе, чем
сдаться, тем не менее, он мог сказать себе, что на самом деле это было сделано ради неё, чтобы защитить её имя. Но он не мог сказать ей об этом. Он слишком хорошо знал, каким будет ответ её гордого и возвышенного духа: что если их странные отношения ограничивают его свободу, раздирают его душу, то единственный достойный выход для них — перестать видеться, чего бы это ни стоило; пусть Баннекер уйдёт в отставку, если это его право, и пусть «Прожектор» сделает всё возможное.
Да, именно так Ио представлял себе эту игру. Он не мог заставить себя.
Он должен был спорить с ней, если вообще собирался это делать, ссылаясь на целесообразность. А для её прямолинейного и бескомпромиссного бесстрашия целесообразность сама по себе была наихудшим из средств. В конце концов, он мог апеллировать к её любви к нему. Но будет ли Ио любить там, где она не может доверять?.. Он отмахнулся от этой мысли.

 В качестве альтернативного объекта для рассмотрения Уиллис Эндерби был едва ли более убедительным и даже более загадочным. Конечно, Баннекер не был обязан
ничего ему объяснять, но для собственного успокоения он должен был поговорить с адвокатом. Он глубоко уважал Эндерби и знал
что это было в какой-то мере взаимным чувством, искренним и почти тоскливым,
любопытным для такого сдержанного человека, как Эндерби. У него было смутное
предчувствие, что Эндерби каким-то образом его поймёт. Или, по крайней мере,
захочет понять. Поэтому он не удивился, когда адвокат позвонил ему и
попросил прийти вечером в дом Эндерби. Он сразу перешёл к делу.

«Баннекер, вам что-нибудь известно о рекламе, которую забастовавшие швейники сначала разместили в «Патриоте», а потом отказались печатать?»

«Да».

«Вы можете объяснить мне почему?»

— По секрету.

 — Это подразумевается.

 — Мистер Марринил приказал его убить.

 — Ах! Это был сам Марринил. Защитник простого народа! Друг рабочих!

 — Прекрасный материал для предвыборной кампании, — невозмутимо заметил Баннекер, — если бы его можно было использовать.

"Что, конечно, не так; это конфиденциально", - закончил Эндерби свою мысль.
 "Я слышал, что Рассел Эдмондс подал в отставку".

"Это правда".

- В связи с отклоненной рекламой?

Баннекер так долго молчал, что его ведущий начал: "Возможно, мне не следовало
спрашивать об этом..."

"Я собираюсь точно рассказать вам, что произошло", - тихо сказал Баннекер.
и изложил эпизод редакционной статьи, умолчав, однако, о
скрытой угрозе Марринел в отношении Ио и Прожектора. "И _Я_ не
ушел в отставку. Итак, вы видите, какой я мужчина," он демонстративно сделал вывод.

"Ты имеешь в виду трус? Я так не думаю.

"Хотел бы я быть уверен!" — вырвалось у Баннекера.

 "А? Это тяжело, когда душа сама себя не знает. Это из-за денег?" —
резкий, ясный голос смягчился до крайности. "Ты в долгах, мой мальчик?"

"Нет. Да, в долгах. Я забыл. Это не имеет значения.

"Очевидно, нет". Густые брови адвоката поползли вверх. "Более серьезно, чем
деньги", - прокомментировал он.

Баннекер распознал свет подозрения, понимания, подтверждения
в обращенном к нему проницательном лице. Эндерби продолжил:

"Ну, есть вопросы, о которых можно поговорить, и другие вопросы, о которых
говорить нельзя. Но если вы когда-нибудь почувствуете, что вам нужен совет человека, который видел человеческую природу со многих сторон и научился не судить о ней слишком строго, приходите ко мне. Единственный совет, который я даю бесплатно тем, кто может за него заплатить, — он слегка улыбнулся, — это
— это может быть слишком ценно, чтобы продавать.

 — Но я бы хотел знать, — медленно произнёс Баннекер, — почему вы не считаете меня жёлтой собакой за то, что я не ушёл в отставку.

 — Потому что в глубине души вы так не считаете. Кстати, о жёлтых собаках, полагаю, вы знаете, что ваш начальник работает на губернатора.

 — Он получит назначение?

«Вполне возможно. Если только я не смогу победить его. Я скажу вам по секрету, что, возможно, стану кандидатом от оппозиции. Не то чтобы партия меня слишком любит;
 но я, по крайней мере, респектабелен, довольно силён в штате, и они меня поддержат
что они должны сделать, чтобы победить Марринела, который навязывает себя им.
вцепись им в глотки.

"Приятная перспектива для меня", - мрачно заметил Баннекер. "Мне придется драться с
тобой".

"Давай, дерись", - сердечно ответил тот. "Это будет не в первый раз".
"Это будет не в первый раз".

"По крайней мере, я хочу, чтобы ты знал, что это будет честный бой".

"На этот раз никакого трюка "Младший назвал меня Бобом"?" улыбнулся Эндерби.

Баннекер покраснел и поморщился. "Нет", - ответил он. "В следующий раз я буду уверен
в своих фактах. Спокойной ночи и удачи. Надеюсь, ты победишь нас".

Когда он свернул за угол на Пятую авеню, его осенила мысль. Он сделал
Он обошёл квартал, вышел на противоположную сторону улицы и встретил
прохожего, в котором сразу узнал частного детектива. Мысль о том, что человека с характером судьи Эндерби постоянно «выслеживают»
по подлым замыслам Эли Айвза, наполнила Баннекера болезненной яростью. Его первой мыслью было вернуться и рассказать Эндерби. Но зачем? В конце концов, какой вред могли причинить планы и уловки Айвза человеку,
обладающему прямотой адвоката? Баннекер вернулся в «Дом с тремя
глазами» и к своей непрерывной работе.

 Беседа с Эндерби подняла ему настроение.
Его искренность, его терпимость, его ясное милосердное суждение, его сочувственное понимание успокаивали и обнадеживали. Но ему предстояло столкнуться с другой проблемой. Прошло три дня с тех пор, как вышла статья, а от Ио он не получил ни слова. Каждый день в полдень, когда он звонил по междугороднему телефону, её не было дома, что было беспрецедентным изменением по сравнению с тем, как она нетерпеливо ждала, чтобы услышать его голос по проводу. Должен ли он написать? Нет; это было слишком трудно и опасно. Он должен был поговорить с ней лицом к лицу, когда придёт время.

Тем временем Рассел Эдмондс обнаружил, что ветеран чистит
он готовил свой стол к отъезду.

"Ты не представляешь, как мне больно видеть, что ты уходишь, пап," — грустно сказал он. "Что
ты будешь делать дальше?"

"Сфера. Они хотят, чтобы я снял специальный сериал о путешествиях по
стране."

"Разве они не слишком консервативны для твоих идей?"

Эдмондс, размышляя над трубкой, ещё более маленькой и хрупкой, чем та, которой он пожертвовал в порыве гнева и отвращения в день своей отставки, изрёк глубокую истину:

 «Какая разница, радикальная газета или консервативная, Бан, если она говорит правду? В этом-то и заключается проверка и критерий:
«Давайте честно сообщать новости. Остальное приложится. По сравнению с нами
люди из Сферы консервативны. Но они честны. И они не боятся».

«Да. Они честны и не боятся, потому что им не нужно бояться», —
сказал Баннекер таким мрачным тоном, что его друг поспешно добавил:

"Я не это имел в виду для тебя, сынок".

"Что ж, если я поступил неправильно, меня ждет наказание", - продолжал тот.
его собеседник еще больше помрачнел. "Необходимость работать на Марринела и
продвигать его планы, после того, как я знаю его таким, каким знаю его сейчас - это утонченный
вид возмездия, пап".

— Я знаю, знаю. Вам нужно набраться терпения и ждать своего шанса, а также сохранить своих подписчиков, пока вы не сможете выпускать собственную газету. Тогда, — сказал Рассел
Эдмондс, и в его усталых глазах засияло вдохновенное видение, — вы сможете послать их всех к чёрту. О, для газеты нашего типа
которая действительно независима; которая ни о чем не заботится, кроме как о том, чтобы
получать новости, правильно их излагать и правильно интерпретировать; которые не
нужно бояться чего угодно, только не быть честным!"

- Пап, - бесстрастно сказал Баннекер, - какой в этом смысл? Откуда нам знать, что мы
не гоняемся за радугой? Откуда мы знаем, что люди хотят честную газету?
или узнали бы ее, если бы увидели?

"Боже мой, сынок! Не говори так, - взмолился ветеран. "Это
единственная ересь, за которую люди в нашей игре навечно прокляты - и заслуживают
этого".

"Хорошо. Я знаю это. Я не это имел в виду, пап. Я не собираюсь перенимать
убеждения Марриниала. Пока нет.

"Кстати, Марриниал спрашивал о тебе сегодня утром."

"Да? Я загляну к нему. Может, он собирается меня уволить. Я бы хотел, чтобы
он это сделал."

— Поймай его! — проворчал другой, возвращаясь к своей задаче. — Скорее
ты получишь повышение зарплаты.

Из этих двух предположений ближе к истине было предположение Эдмондса. Как всегда, учтивый владелец «Патриота» жестом пригласил своего редактора сесть,
заметив: «Надеюсь, на этот раз вы сядете». В его последних словах
прозвучала легкая ирония, и это была единственная отсылка к их предыдущей встрече. Тупо размышляя о том, может ли Марринель
представлять себе, какую смертельную ненависть он вызывает, Баннекер
сел на ближайший стул и стал ждать. После некоторого обсуждения
политики газеты в отношении забастовки, которая вот-вот должна была
Марринил сложил свои изящные пальцы в замок и сказал:

«Я хочу поговорить с вами о будущем».

«Я слушаю», — бескомпромиссно ответил Баннекер.

«Ваша главная цель — владеть собственной газетой и управлять ею, не так ли?»

«Почему вы так думаете?»

Медленная, едва заметная улыбка едва тронула губы Марриниэла. «Это в вашем характере. Что ещё вам остаётся?»

«Ну и?»

«Вы когда-нибудь думали о «Патриоте»?»

Баннекер невольно выпрямился в кресле. ««Патриот» на рынке?»

«Едва ли». Это не то, что я имею в виду.

— Не будете ли вы так любезны выражаться яснее?

— Мистер Баннекер, я намерен стать следующим губернатором этого штата.

— Я мог бы процитировать по этому поводу пословицу, — неприязненно ответил редактор.


— Да, и я мог бы дополнить вашу пословицу о чашке и губах другой, о том, как деньги стимулируют скачки.

«Я не сомневаюсь в ваших финансовых возможностях».

 «Моя организация набирает силу по всему штату. Я заручился поддержкой
местных газет, которые настроены дружелюбно, если не сказать выжидающе. Есть только один человек, которого я боюсь».

 «Судья Эндерби?»

 «Именно».

 «Полагаю, он был бы замечательным кандидатом».

«Как частное лицо вы вольны придерживаться любых взглядов, какие вам
угодны. Как редактор «Патриота»...»

«Я должен поддержать кандидата и владельца «Патриота». Вы послали за мной, чтобы сказать мне это, мистер Марринил? Я не совсем идиот, пожалуйста, не забывайте об этом».

«Вы друг судьи Эндерби».

«Если и так, то это личное, а не политическое дело». Как бы сильно
я ни хотел видеть его кандидатом от партии, — Баннекер говорил
холодно и взвешенно, — я не должен ставить себя и газету в глупое положение,
поддерживая его против владельца газеты.

"Это удовлетворительно". Марринел проглотила оскорбление без единого глотка.
"Продолжаю. Если меня изберут губернатором, ничто на свете не помешает мне
стать кандидатом в президенты два года спустя".

Одинаково потрясенный и позабавленный огромным эгоизмом этого человека.
внезапно обнаружившийся, Баннекер молча изучал его.

"Ни за что на свете", - повторил другой. «Я превратил политическую игру в точную науку. Я знаю, как формировать свою политику, как получать необходимую мне финансовую поддержку, как обращаться с фермерами и рабочими. Возможно, для вас будет новостью, что теперь я контролирую восемь ведущих фермерских хозяйств
журналы страны и полдюжины профсоюзных изданий. Однако это не имеет отношения к делу. Я хочу сказать вам следующее. После моего избрания губернатором мой главный интерес к «Патриоту» угаснет. Газета поможет мне встать на путь истинный; остальное я сделаю сам. Оставляя за собой только право определять некоторые очень общие направления политики, я намерен передать контроль над «Патриотом» вам.

— Мне! — поражённо воскликнул Баннекер.

 — При условии, что меня изберут губернатором, — сказал Марринил.  — Что во многом — да, почти полностью — зависит от устранения судьи Эндерби.

«Что вы просите меня сделать?» — спросил Баннекер, искренне озадаченный.

"Абсолютно ничего. Как мой заместитель в газете, вы имеете право знать о моих планах, особенно если они касаются вас. Могу добавить, что, когда я доберусь до Белого дома, — сказал он с непоколебимой уверенностью, — газета будет выставлена на продажу, и вы сможете приобрести её.

Мозг Баннекера, казалось, озаряли вспышки света, когда он вернулся за
свой стол. Он сидел, глубоко погрузившись в кресло, размышляя, планируя,
подозревая, вникая в замысел Марринала и, прежде всего,
преисполненный радужных надежд. Не то чтобы он хоть на мгновение поверил в
абсурдные и манией величия мечты Марриниэла о президентстве. Но губернаторство — это
действительно было возможно, и это означало бы, что Баннекер на время
получил бы полную свободу действий. Что бы он только ни сделал с «Патриотом» за это время!.. Настойчивое и навязчивое
прерывание его глубоких размышлений беспокоило его. Что это было такое, что, казалось, требовало его внимания? Ах, телефон. Он отодвинул его в сторону, но тот не замолкал. Ну... что...
Голос его слуги сказал, что ему пришла телеграмма. Хорошо (с
нетерпением); прочти её по телефону. Сообщение, переданное таким
механическим тоном, вытеснило из его головы более мелкие соображения, которые
минуту назад сияли таким переменчивым и тревожным светом.

 Д. умер сегодня утром. Напишу. Я.




 Глава XVII


Работа, непрерывная и полная неистового рвения, теперь заполняла жизнь Баннекера.
Он снова погрузился в неё, чтобы отвлечься от пустоты долгих дней и тоски долгих ночей. Ибо за три месяца, прошедшие с тех пор,
После смерти Делаван Эйр Баннекер видел Ио лишь однажды, и то очень
мельком. Вместо того чтобы скрыть её красоту, траурное одеяние подчёркивало
и усиливало её, как огранённый драгоценный камень. Она была ещё
более неотразимой, чем когда-либо.

«............ та прекрасная леди, в чьих устах
Голос и рука дрожат до сих пор» —

но в ней было что-то замкнутое, отстранённое, чему он
не осмелился воспротивиться или даже бросить вызов. Она вкратце рассказала об Эйре, без
каких-либо притворных сожалений, сосредоточившись на том, что
Она находила в нём то, что восхищало её: его высокое и непоколебимое мужество, с которым он переносил ужасные страдания, пока тьма не окутала его разум. У неё самой были чёткие планы: она собиралась уехать со старшей миссис Эйр на курорт. О «Патриоте» и его успехах она говорила с интересом, но её вопросы были общими и не касались сдавшейся редакции. Намеренно ли она избегала этой темы или она вылетела у неё из головы из-за более личных событий? Баннекер хотел бы
знать, но решил, что лучше не спрашивать. Однажды он попытался выведать
от неё каких-либо намёков на то, когда она выйдет за него замуж; но в этом решении она проявляла скрытое и необъяснимое отвращение. Это он мог бы приписать, если бы захотел, тому врождённому и здравому формализму, который всегда заставлял её соблюдать правила игры; если не из особого уважения к ним как таковым, то из уважения к предубеждениям других. Тем не менее он испытывал гнетущую неуверенность, граничащую с полупризнанным страхом.

И всё же в момент расставания она бросилась в его объятия, прижалась к нему, страстно, с тоской поцеловала его и попросила писать, потому что его письма
Это было всё, что могло сделать её жизнь яркой...

 Из-за какого-то извращённого сбоя в его мыслительных процессах ему было трудно писать Ио в последующие недели и месяцы, в течение которых она преданно сопровождала слабеющую миссис Эйр от санатория к санаторию, о его работе над «Патриотом». То взаимное участие в его редакционных планах и целях, которое так вдохновляло и воодушевляло его, сошло на нет. Взаимный ток перестал
протекать; по крайней мере, ему так казалось. Неужели это из-за того, что он проиграл?
обещание, данное в связи с объявлением о забастовке, разрушило одну из связующих нитей между ними? Даже если бы это было так, существовали и другие связующие нити, духовные, а значит, нерушимые, которые удерживали её рядом с ним; так он утешал себя в своих тревожных надеждах.

 Из-за того, что их общий интерес к его работе угас, Баннекер почувствовал, что его труд теряет свою привлекательность. Монотонность уныло гудела у него в ушах. Он с новыми силами бросился в игру в поло и
возбудил надежды «Ретрита» на предстоящий сезон, пока неудачный
удар не сломал ему два ребра и не вывихнул плечо.
В свободное время, пока он чинил вещи, он бродил по кругам, волнам и заводям городской жизни, и из этих скитаний выросла новая серия «Бродячих рассказов», более причудливых, тонких и острых, чем оригиналы, потому что они были написаны отточенным пером, но без потери прежней простоты и сочувствия.
В этой работе Баннекер нашёл утешение, а в восторге Ио — отражённую радость, которая придала новый импульс его особому таланту. Великий
Гейнс с энтузиазмом принял новые эскизы для своего журнала.

Каким бы ни был упадок энтузиазма Баннекера в его повседневной работе, его
читатели не замечали никаких изменений к худшему. Письма с
похвалой, возражениями, доносами и истерикой, наиболее убедительные
доказательства влияния редактора на общественное мнение, появлялись еженедельно. Как
и тираж «Патриота» и доходы от рекламы.
Участие в забастовке швейников убедило крупных местных рекламодателей в том, что компания
ответственна и раскаивается в прошлых грехах; они
подтвердили свою признательность материальной поддержкой. Баннекер
Они читали редакционные статьи, в которых открыто поддерживались рабочие, и мысленно комментировали, что,
вероятно, «Патриоту» приходится так поступать, чтобы сохранить тираж; но можно было быть уверенным, что в трудную минуту газета будет «на стороне
правых». Марринел позаботится об этом.

  После случая с уничтоженными доказательствами Марринел придерживался политики невмешательства в редакционные статьи. Рабочие статьи его вполне устраивали. Они ежедневно возвращали газете поддержку
любимых Марринилом «простых людей», которые были разочарованы её
поведением во время забастовки, поскольку МакКлинтик и другие лидеры
распространяя историю о том, что реклама забастовщиков была отклонена. Но, как оказалось, Марринил был прав в своих предположениях о том, что люди быстро забывают: «Они никогда не запоминают». Умело и яростно выступая против
Уолл-стрит, господства денег над массами и тому подобного, Баннекер

заставил забыть о том, что газета и её владелец были настроены против рабочих.Не проходило и дня, чтобы какой-нибудь рабочий союз или клуб не принимал
резолюции в поддержку Тертиуса К. Марриниэла и «Патриота». Это забавляло Марриниэла почти так же сильно, как и радовало. Как
С политической точки зрения это было бесценно. Единственной причиной, по которой он жаловался на редакционную статью, было то, что она не нападала на судью Эндерби, кроме как по общим политическим или экономическим принципам. А сильная сторона «Патриота» в нападках заключалась не в вежливых и благожелательных формулировках. Его читатели привыкли к методам ринга, а не к дебатам. Однако Марринил компенсировал вялость своего редактора-обозревателя энергичными нападками на Эндерби. Ибо к
началу лета стало очевидно, что выдвижение (и вероятное
выборы) проходили между этими двумя соперниками. Эндерби организовывал
мощную предвыборную кампанию. Такой компетентный и непредвзятый наблюдатель за политическими
событиями, как Рассел Эдмондс, ныне живущий в «Сфере», считал, что Марринил
будет побеждён. Несмотря на свой эгоизм, Марринил, будучи проницательным,
сам всё больше опасался такого исхода. окольными путями он дал понять своему главному редактору, что, когда наступит решающий момент, редакционная статья «Патриота» должна будет возглавить атаку с «копьём, не знающим брата». Баннекер должен был
Он понимал, что его собственные интересы, как и интересы его начальника, были
направлены на свержение Уиллиса Эндерби.

Это было не самое счастливое время для редактора «Патриота».

Однако в ближайшем будущем его ждало счастье. Устав от погони за призрачной надеждой на выздоровление, старшая миссис Эйр
наконец решила провести лето в своём поместье в Вестчестере.
По понятным причинам Ио не хотела, чтобы Баннекер приезжал туда. Но она
планировала встретиться с ним в городе. Только они должны были вести себя очень осторожно; возможно, даже пригласить на ужин третьего человека, её
Сводный брат Арчи или Эстер Форбс. Кто угодно, когда угодно, где угодно,
написал в ответ Баннекер, лишь бы он мог снова её увидеть!

В тот день, когда она приехала в город, договорившись встретиться с Баннекером за
ужином с Эстер, судьба нанесла удар с другой, неожиданной стороны.
Баннекер выглядел настолько плохо, когда подошёл поздороваться с ней, что Ио
невольно вскрикнула и спросила, не болен ли он.

— Я не против, — коротко ответил он. Затем, с натянутой улыбкой, обратился к третьему участнику:
— Эстер, ты не против, если я поговорю с Ио по личному вопросу?

"Идите, сколько хотите", - быстро ответила эта понимающая молодая особа
. "Меня снедает желание поговорить с Элси Мейтленд,
которая ужинает в самом дальнем углу. Вернусь через час.

- Это Камилла Ван Арсдейл, - сказал Баннекер, когда девушка ушла.

- Вы что-нибудь слышали о ней?

"От Миндла, который присматривает там за моей хижиной. Он говорит, что она очень больна.
Я должен немедленно отправиться туда".

"О, Бан!"

"Я знаю, дорогой, и это после всех этих бесконечных недель разлуки. Но
ты бы не хотел, чтобы я поступала иначе. Правда?"

"Конечно, нет", - сказала она с негодованием. — Когда ты начнёшь?

 — В полночь.

— А твоя работа?

— Я отправлю свои материалы по почте.

— Как долго?

— Я не могу сказать, пока не приеду.

— Бан, ты не должен ехать, — сказала она изменившимся тоном.

— Не ехать? К мисс Камилле? Там ничего…

— Я пойду.

 — Ты?

 — Почему бы и нет? Если она серьёзно больна, ей нужна женщина, а не мужчина.

 — Но… но, Ио, она тебе даже не нравится.

 — Да будет тебе дано понимание, Бан, — парировала она с очаровательной
видимостью вынужденного терпения. "Она женщина, и она была добра ко мне в
моей беде. И если этого было недостаточно, она твой друг, которого ты
любишь".

"Я не должен был позволять тебе", - заколебался он.

- Ты должен позволить мне. Я все равно пойду. Верни Эстер. Она должна помочь мне.
собраться. Найди мне гостиную, если сможешь. Если нет, я займу твое место.

- Ты собираешься уезжать сегодня вечером?

- Конечно. Что бы ты подумал? Она одарила его своей лучезарной улыбкой.
— Мне понравится, — тихо сказала она, — потому что это отчасти для тебя.

Остаток вечера Баннекер провёл за письмами и телеграммами,
организуя бронирование билетов через своего знакомого на местной железной дороге,
которого он отвлек от игры в бридж в своём клубе; в то время как
Ио и Эстер, не поевшие ничего, кроме поспешно купленных сэндвичей,
Вернувшись в Уэстчестер, он собрал вещи и объяснил всё миссис Эйр. Когда они втроём
собрались в гостиной Ио, путешественник был готов к
бесконечному ожиданию.

"Если её состояние будет критическим, я дам вам знать," пообещал Ло.
"В противном случае вам не следует приезжать."

С этим он должен смириться, чтобы быть довольным; с этим и с быстрым пожатием её рук,
прижатием её губ и её мягким «До свидания. О,
до свидания! Люби меня каждую минуту, пока меня нет», прежде чем тактичная
Эстер Форбс, несколько неудачно сыгравшая временную роль Приличия,
вернулась после разговора с привратником и сказала, что они действительно
Он должен был сойти с корабля в ту же минуту, иначе его унесло бы на запад, к вечному позору общества, которое не поняло бы их бегство втроём.

 Одиночество больше не мучило Баннекера, хотя Ио была дальше от него, чем раньше, по ничтожному счёту географических миль; теперь она выполняла его поручение.  Он удерживал её постоянной мыслью о жизненно важном общем интересе.  На смену прежней душевной утрате пришло новое всепоглощающее беспокойство за Камиллу Ван
Арсдейл. Первая телеграмма Ио из Манзаниты во многом успокоила его.
Мисс Ван Арсдейл перенесла тяжелый шок, но сейчас находится на пути к выздоровлению
Ио останется на неопределенный срок: у Баннекера не было причин
выходить в настоящее время: фактически, пациентка определенно запретила
это: последовало письмо.

Письмо, когда он пришел, заставил плакать, как от физической боли, от
Баннекер горло. Камилла Ван Arsdale слепну. Какой-то неясный
рефлекс, вызванный проблемами с сердцем, повлиял на кровоснабжение глаз,
и шок от осознания этого сказался на сердце. Непосредственной опасности
не было, но и надежды на полное выздоровление тоже.
миссия. Так сказал ей выдающийся окулист, которого Ио привезла из Анжелики
.

Вашей первой мыслью (написала Ио) будет немедленно приехать сюда.
Не делайте этого. Для вас будет гораздо лучше подождать, пока она не будет нуждаться в вас больше.;
пока вы не сможете провести с ней две-три недели или месяц. Теперь я
могу помогать ей в течение нескольких дней, читая ей и гуляя с ней.
Ты не представляешь, как я счастлив быть здесь, где я впервые встретил
тебя, переживать заново каждое событие тех дней. Твоя передвижная хижина почти
такая же, как и раньше, хотя снаружи нет нелепой стальной лодки,
в которую я мог бы врезаться.

Вы не поверите, но у нового станционного смотрителя есть каталог «Сирс-Роубак»! Я одолжила его у него, чтобы почитать. Что, о, что должен делать
разумный человек — да, я разумный человек, Бан, если не считать моей любви к тебе — и я бы посмеялась над тем, чтобы быть разумной в этом... Где я была?
О да, что должен был найти здравомыслящий человек в этих простых словах:
«Две лошадиные силы, надёжная и плавная работа, экономичная в плане расхода бензина»
и так далее, чтобы ей захотелось плакать? Бан, пришли мне экземпляр
«Голосов».

Он прислал ей «Бессмертные голоса» и другие книги для чтения, и долго,
страстные письма и другие послания, которые нужно зачитать Камилле Ван Арсдейл,
чьё слабеющее зрение нужно всячески оберегать.

Час за часом (писала Ио) она сидит за пианино и сочиняет свою чудесную
музыку, а потом пытается её записать. Здесь я мало чем могу ей помочь. Потом она вернётся в свою комнату и ляжет на большой диван у окна, где молодые низкие сосны касаются стены, с фотографией кузины Билли в руках, и будет лежать так тихо, что я иногда пугаюсь и подхожу к двери, чтобы заглянуть внутрь и убедиться, что она
всё в порядке. Сегодня, когда я заглянула в дверь, я услышала, как она тихо сказала сама себе: «Я умру, так и не увидев его лица». Мне пришлось затаить дыхание и выбежать в лес. Бан, я и не знала, что во мне есть столько слёз — с той ночи в поезде, когда я уехала от тебя... Всё это кажется таким порочным, неправильным и — да — бессмысленным. Подумайте о том, кем эти два замечательных человека могли бы быть друг для друга! Она так жаждет его, Бан; просто звука его голоса, его слова; но она не нарушит своего обещания. Иногда я думаю, что сделаю это. Напишите мне всё, что сможете, о
«Он, Бан, и отправлял бумаги: все, что касалось политики. Вы не представляете, каково ей было только слышать о нем.

  Поэтому Баннекер собирал вырезки, писал для Ио небольшой ежедневный политический бюллетень; даже старался в редакционных статьях воздать должное судье Эндерби, приводя убедительные доводы в пользу того, что он, как «кандидат от Уолл-стрит и железнодорожного транспорта», должен потерпеть поражение. Но его личное мнение, высказанное ради корреспондентов в Мансанита, заключалось в том, что его, вероятно, невозможно победить; что его блестящая и агрессивная кампания
вынуждая Марриниэл вести оборонительную и проигрышную борьбу.

"В политике очень полезно, — писал Баннекер мисс Камилле, —
когда нечего скрывать или объяснять. Если нас разобьют, то нет в мире человека, которого я бы с большей радостью победил, чем судью Эндерби."

Всё это, конечно, в манере человека, у которого есть интересные политические новости, не представляющие особого значения для получателя новостей, и который не намекает на то, что ему что-то известно о её личной заинтересованности в этом вопросе.

 Но между строк писем Ио, полных женской жалости к Камилле,
Ван Арсдейл, обиженная из-за своего несбывшегося и безнадёжного желания,
Баннекер подумала, что видит зарождающееся решение. Это было бы так
похоже на властную Ио — взять решение в свои руки, устроить встречу
давно разлученных влюблённых, привнести в мрачную жизнь одинокой и
храброй женщины один краткий и великолепный проблеск тепла и сияния. Для Ио вызов Уиллиса Эндерби
был бы не более чем вызовом условностям. Она ничего не знала о
разрушительной мести, которая ждала его в случае нарушения клятвы.
в руках злобной и озлобленной жены; она даже не знала, что его приезд будет прямым нарушением клятвы, потому что Баннекер, связанный обещанием хранить тайну с Расселом Эдмондсом, ничего ей не сказал. Он также не рассказал ей о шпионаже, которым постоянно занимался Эндерби; он, естественно, не хотел добавлять столь неблагородный поступок к тому позору, которым, по её мнению, уже был запятнан «Патриот». Рано или поздно она задаст ему вопрос, почему он не уволился,
а не поставил свою честь на кон ради низменных целей газеты и
амбиции его владельца. На этот вопрос не могло быть ответа. Он
не мог взвалить это бремя на нее, открыв ей, что
необходимость защитить свое имя от осквернения "Прожектора"
была убедительной причиной его пассивности. Этого не было
в коде Баннекера.

Каким, тем временем, должен быть его курс? Должен ли он написать и предупредить Io о
Эндерби? Мог ли он объяснить своё поведение, не вдаваясь в подробности?
 В конце концов, какое право он имел предполагать, что она станет безвозмездно
вмешиваться в несчастные судьбы других? Строгое соблюдение
право на неприкосновенность частной жизни было прописано в правилах игры, в которую она играла. Он утверждал с логикой, столь же неопровержимой, сколь и неубедительной, что это само по себе должно было удержать её от этого; однако он знал, благодаря силе их собственного влечения друг к другу, что в великом деле любви, будь то к ним самим или к Камилле Ван Арсдейл и Уиллису Эндерби, она безропотно последует за порывом, порождённым и взращённым её собственной страстью. Разве она не отказывалась от любви... и к чему привели
страдания, горькое прозрение и долгое ожидание, которое ещё не закончилось! Да;
она пошлёт за Уиллисом Эндерби.

Таким образом, с проницательностью, присущей любви, он читал в сердце любимой.
 Теперь корысть подала свой лживый голос.  Если бы она
послала, и если бы судья Эндерби отправился к Камилле Ван Арсдейл, как
Баннекер был уверен, что он сделает, и если бы шпионы Эли Айвза
обнаружили это, путь Баннекера был бы свободен и безопасен. Ибо в этом случае Эндерби
подвергся бы шантажу: он был бы вынужден отказаться от участия в гонке под любым предлогом, который смог бы придумать, под угрозой скандала, который в любом случае выгнал бы его из
общественная жизнь. Марринил будет выдвинут, вероятно, избран; контроль
«Патриот» перейдёт в руки Баннекера; «Прожектор» будет
держаться на расстоянии, пока они с Ио не поженятся, потому что он не
сомневался, что она выйдет за него замуж, даже несмотря на то, что между
ними было необъяснимое сомнение и кажущееся предательство; и он мог
изменить искажённую и низменную политику «Патриота» в соответствии со
своим желанием видеть честную газету, которая бесстрашно представляла
и поддерживала правду, какой он её видел.

И всё это без предательства, просто оставив всё как есть.
На самом деле, это не имело к нему никакого отношения, и он не собирался вмешиваться в то, что могло бы его касаться. Это был просто вопрос соблюдения собственных интересов и предположения, что Ио Эйр поступит так же. Так рассуждал эгоист, правдоподобно и убедительно. Он лёг спать, так и не придя к согласию, и, поскольку спор не выходил у него из головы, потянулся за книгой, чтобы освежить свой разум чистой философией Стивенсона из «Девственниц и юношей».

«Самая жестокая ложь часто произносится молча», — прочитал он.
Буквы слов, казалось, жгли ему глаза пророческим огнём. «Человек может часами сидеть в комнате, не раскрывая рта, и всё же выйти из этой комнаты вероломным другом или подлым клеветником. И сколько любви погибло из-за...»

Баннекер вскочил с кровати, дрожа. Он оделся, посмотрел на часы, написал короткую срочную записку Ио, после чего вызвал такси.
Он сам отнёс его на вокзал, уверенный, что успеет отправить его с последним поездом, хотя и с опозданием на несколько минут.
Эррол Баннекер крепко спал без сновидений... Не по трупам любимого
друга и уважаемого врага Эррол Баннекер поднялся бы в безопасное место,
чтобы спасти Ио и одержать победу над собой.

Почта доходит до Мансаниты из Нью-Йорка за четыре дня.

В жаркие месяцы Дом с тремя окнами по субботам
закрывал свои гостеприимные взоры. Таким образом, Баннекер мог свободно проводить выходные в «Ретрите», а его письма, отправленные в пятницу и субботу, пересылались в ближайшее почтовое отделение, куда он отправлял их или забирал по дороге в город. В субботу вечером он
получила письмо от Ио, в котором говорилось, что она написала Уиллису
Эндерби, чтобы он приехал в Мансаниту и позволил глазам, для которых он
заполнил весь горизонт жизни с тех пор, как они впервые встретились,
взглянуть на него ещё раз, прежде чем тьма навсегда поглотит их. Её письмо дошло до
Баннекера.

 «Я знаю, что он приедет, — написала она. — Он должен приехать. Это было бы слишком жестоко... и я знаю его сердце.

Восемь тридцать шесть вечера! И письмо Ио Эндерби, должно быть,
дошло до него в Нью-Йорке в то утро. Он должен был сесть на скорый поезд
на Запад, отправляющийся в одиннадцать. Баннекер позвонил по телефону
междугородний телефон для вызова судьи Эндерби домой. Двенадцатиминутное ожидание
показалось ему бесконечным из-за его раздражающего нетерпения. Наконец раздался спокойный голос
человека судьи Эндерби ответил. Да, судья был там. Нет, его
ни в коем случае нельзя было беспокоить; он был очень занят.

"Это мистер Баннекер. Мне нужно поговорить с ним всего минуту. Это
жизненно важное значение."

"Очень жаль, сэр", ответил безразличный голос. "Но судья Эндерби по
приказ был absloot. Нельзя беспокоить ни в коем случае".

"Скажите ему, что г-н Баннекер имеет огромное значение
сказать ему, прежде чем он уедет".

— Простите, сэр. Это столько же, сколько стоит моё место.

Разъярённый Баннекер, тем не менее, сумел взять себя в руки. — Он ведь уезжает сегодня вечером, не так ли?

После некоторого колебания голос сухо ответил: — Полагаю, что так, сэр. До свидания.

Баннекер проклял судью Эндерби за его дурацкие методы. Это была бы его собственная вина. Пусть он идёт навстречу своей гибели. Он, Баннекер, сделал всё, что было в его силах. Он впал в своего рода летаргию, размышляя о роковых препятствиях, которые мешали ему в его самопожертвенном стремлении к справедливости, вопреки его самым дорогим людям
интересы. Он мог бы телеграфировать Ио, но с какой целью? Ему в голову пришла мысль: почему бы не телеграфировать Эндерби домой? Он сочинял одно сообщение за другим, рвал их, потому что в них было слишком много или слишком мало слов; в конце концов он придумал одно, которое показалось ему достаточным, и поспешил к своей машине, чтобы отвезти его местному оператору. Когда он добрался до деревенского почтового отделения, оно было закрыто. Он поспешил к оператору домой. После двух ложных
намеков он нашёл этого человека в церкви и передал ему сообщение. Было уже почти десять часов. Он потратил драгоценные минуты впустую
размышляя. Что ж, он сделал все, что от него требовалось, и даже больше,
пусть даже все обернулось не так, как он ожидал.

Ночь прошла в череде дурных предчувствий, в полусне или полубодрствовании.
Усталый и подавленный, он встал в час, совершенно не соответствовавший
обычаям «Убежища», погнал машину в Нью-Йорк и обратился к
человеку судьи Эндерби.

Да, телеграмма пришла. Вовремя? Нет, она была доставлена через двадцать
минут после того, как судья уехал на поезде.




 ГЛАВА XVIII


Убаюканная солнцем пустыня вокруг одинокого маленького вокзала
Мансанита тлела и дремала. За пять лет, прошедших с тех пор, как уехал Баннекер, ничего не изменилось, за исключением того, что другой агент, разочарованный молодой человек с усами цвета кукурузы, вышел навстречу медленному полуденному поезду, тяжело дыша под плотным слоем пара от щелочной воды. Одинокий пассажир, явно восточный по внешности и одежде,
сошёл с поезда, и его встретила смуглая, красивая, измученная
девушка, которая только что приехала верхом на взмыленном пони.
Агент, душа которого была полна надежд, подошёл поближе.

"Как она?" — услышал он, как спросил мужчина с жаром.
— подумала она, когда девушка взяла его за руку. Она ободряюще ответила:

"Как всегда, храбрая. Думаю, немного сильнее."

"А она — глаза?"

"Она сможет тебя видеть, но нечётко."

"Как долго..." — начал мужчина, но его голос дрогнул. Он дрожал от сильного жара, словно от внутреннего смертельного холода.

«Никто не может сказать. Она бережёт свой взгляд».

«Чтобы увидеть меня?» — нетерпеливо воскликнул он. «Ты ей сказала?»

«Нет».

«Это разумно?» — спросил он. «Шок…»

«Я думаю, она подозревает; она чувствует твоё приближение. На её лице
восторженное выражение, которое я видела только тогда, когда она играет». Было с тех пор, как ты
— начала она. Но она никак не могла узнать об этом.

— Это очень чудесно, — сказал незнакомец приглушённым голосом. Затем,
колеблясь, добавил: — Что мне делать, Ио?

— Ничего, — последовал чёткий ответ девушки. — Иди к ней, вот и всё.

Подвели другую лошадь, и они уехали в мерцающем свете.

Уиллис Эндерби и Ио молча ехали в карете. Девушка всё ещё была немного напугана собственной безрассудной игрой в судьбу с такими
великими силами. Что касается Эндерби, то в его сознании не было места для
от любой другой мысли, кроме той, что он снова увидит Камиллу Ван Арсдейл
.

Он услышал ее прежде, чем увидел. Ритмы песни, нежной и веселой
небольшой стишок, который она пела в переполненных гостиных, но только для него.
одиночество, долгие прошедшие годы, выплыло к нему, ясное и непорочное, сквозь
чистый лесной бальзам. Он тихо соскользнул с лошади и
увидел ее в окно, сидящей за пианино.

Неизменной! На его взгляд, годы не оставили на ней никакого отпечатка. И Ио, стоявшая рядом с ним, тоже видела это и восхищалась чудом. Для ожидающей женщины
Она смотрела ясными и спокойными, как у ребёнка, глазами, смягчёнными лишь вопросительной задумчивостью угасающего зрения. Страдания и
мужество вернули её лицу молодость, и то таинственное ожидание, которое владело ею в течение нескольких дней, придало изгибам её губ удивительную нежность, а мягкость щёк — ускользающий румянец. Она медленно повернула голову к двери. Её губы приоткрылись от быстрого, прерывистого дыхания.

Ио почувствовала, как напряжённое тело мужчины прижалось к ней, словно ища поддержки,
содрогаясь от дрожи, которая лишила его сил.

«Я привела к вам кое-кого, мисс Камилла», — чётко произнесла она, и в тот же миг её слова были прерваны возгласом другой:

«Уиллис!»

Несмотря на то, что она была слепа, как знал Ио, и не видела ничего, кроме того, что было прямо перед её глазами, она подошла к нему так же неизбежно и безошибочно, как сталь к магниту, и оказалась в его объятиях. Ио услышала его низкий голос, дрожащий
от отчаяния и страсти:

«Пятнадцать лет! Боже мой, пятнадцать лет!»

Ио убежала в лес, переполненная радостью, которой она была
свидетельницей.

Уиллис Эндерби провёл в Манзаните пять дней; пять дней экстаза,
совершенное единение, купленное у алчных лет ценой его
нарушенного слова. За это он был готов заплатить любую цену,
прося лишь о том, чтобы заплатить её в одиночку, чтобы женщина,
которую он любил долго и самоотверженно, не была вынуждена
платить хоть малую часть долга. Она гуляла с ним под соснами, он читал ей, и они
долго сидели вместе за пианино. Именно тогда из любви, веры и грядущего самопожертвования Камиллы Ван Арсдейл родилась
её святая и бессмертная песня для мёртвых, на благородные слова
"Dominus Illuminatio Mea", который сегодня поют над гробами
тысяч людей, приносит утешение и надежду в пораженные сердца.

"В час смерти, после каприза этой жизни,
Когда сердце бьется слабо, а глаза затуманиваются,
И боль изнуряет каждую конечность--
Любящий Господа должен уповать на Него".

В последний день она сказала ему, что они больше не встретятся. Жизнь
дала ей всё и даже больше, чем она осмеливалась просить. Он должен
вернуться к своей работе в мире, к высокому призванию, которое было возложено
на него как долг перед его силой, а теперь и перед их любовью. Он должен писать
она не могла без этого обойтись, но осторожно, потому что другие глаза, кроме её собственных, должны были читать его слова, обращённые к ней.

 «Подумай, каково мне будет, — сказала она, — следовать твоему пути,
молиться за тебя, сражающегося. Я возьму все бумаги. И
все, на которых нет твоего имени, будут немедленно сожжены! Как я буду
ревновать даже к твоим поклонникам, которые любят и восхищаются тобой!» Но у вас осталось
меня ни для каких других ревности...."

"Я вернусь к тебе", - сказал он упрямо, в конечный момент
прощание. - Когда-нибудь, Камилла.

"Ты всегда будешь здесь, в темноте, со мной. И я буду любить свою
слепоту, потому что она закрывает от всего, кроме тебя", - сказала она.

Я поехала с ним на станцию. По дороге они обсуждали пути и
средства, устройство домашнего хозяйства, когда Ио придется уехать,
поиск компаньонки, которая должна быть одновременно сиделкой, секретарем и
дополнение к музыке Ройса Мелвина.

"Как она будет петь!" - сказала Ио.

Когда они приблизились к станции, она положила руку на его лошади
уздечка.

"Я сделал неправильно, чтобы отправить для вас, кузен Билли?" - спросила она.

Он повернул к ней преображенное лицо.

"Вам не нужно отвечать", - сказала она быстро. "Я в любом случае знаю. Это ее
счастье, я думаю. Не могло быть ничего плохого в том, чтобы дать ей так много счастья.
"На всю оставшуюся жизнь".

"На всю оставшуюся жизнь", - повторил он с приглушенным акцентом ужаса.

Пока Эндерби покупал билет, Ио ждала на платформе. Из-за угла вокзала вышел невысокий жилистый мужчина, взглянул на неё и ушёл. Ио показалось, что она уже где-то видела его. Но где и когда? Определённо, этот мужчина не был местным жителем. Значит, его присутствие имело какое-то значение для неё или для неё?
Эндерби вернулся, и они вдвоём стояли под ярким утренним солнцем под
широкой вывеской с названием станции.

Незнакомец появился из-за товарного вагона на разъезде и поспешил
к ним, оказавшись в нескольких ярдах от них.  Из-под пальто он достал
что-то продолговатое.  Раздался щелчок, а затем, после быстрых манипуляций,
второй щелчок.  Эндерби направился к стрелку, который развернулся и
побежал.

— Ты знаешь этого человека? — спросил он, поворачиваясь к Ио.

 Ей показалось, что его лицо закрыло серой пеленой.  Или это был туман страха, застилавший взор Ио?

"Я видела его раньше", - ответила она, ощупывая его.

"Кто он?"

Воспоминание озарило ее внезапным и верным озарением:
Субботний вечер в Доме с тремя глазами; этот маленький человек, входящий в дом.
с Терциусом Марринеалом; позже, вглядываясь в увитый цветами уголок, где
она сидела с Баннекером.

- Он имеет какое-то отношение к "Патриоту", - твердо ответила она.

"Как патриот знаю, что мое появление здесь?'

"Я не знаю", - сказал Ио. Она была смертельно бледна тоже с догадку
чудовищное для высказывания.

Он облек это в слова для нее.

- Ио, ты сказала Эрролу Баннекеру, что посылаешь за мной?

— Да.

Даже посреди руин, которые, как он видел, надвигались на его карьеру — карьеру, на которой Камилла Ван Арсдейл недавно построила свою последнюю гордость, надежду и счастье, — он мог сочувствовать мучениям девушки, стоявшей перед ним.

«Он не мог меня предать!» — воскликнула Ио, но, пока она говорила, воспоминания о других предательствах переполняли её.

Подъехал поезд. Эндерби наклонился и поцеловал её в лоб.

"Моя дорогая, — мягко сказал он, — боюсь, ты слишком часто ему доверяла."




Глава XIX


Среди прочих своих достоинств Эли Айвз обладал и таким.
церемониймейстер. Праздники были его страстью; он всегда искал поводы для веселья: ему хватало любого предлога для торжественного мероприятия. Перед отъездом в Мансаниту он придумал устроить праздничный ужин в честь Баннекера, хотя и не питал к нему особой любви после случая с пари с Делаваном
Эйр, но из-за его проницательности он увидел в этом более тесную связь
редактора с колёсами победившего «Патриота». Кроме того, это могло косвенно
принести политическую выгоду Марринилу. Если так, то
этот проницательный и честолюбивый государственный служащий заручился его немедленной поддержкой.
Он сам устроил бы праздник: нет, если подумать получше, его должен устроить патриот
. Выбор был бы невелик: сотня гостей
или около того; в основном журналисты, цвет Парк-Роу, с небольшим количеством
важных политиков и финансистов. Повод? Поэтому, праздник
похлопать в руки! Редакционная тысячный Баннекер, которые будут опубликованы в
«Патриот», презентация которого состоялась в начале следующего месяца.

Если бы Айвз сам пришёл к Баннекеру с каким-либо подобным проектом, это было бы
было резко отвергнуто. Айвз держался в тени. Предложение поступило
от Марриниэла и было сформулировано таким образом, что отказ со стороны
того, кому была оказана честь, выглядел бы невероятно грубо. Хотя Баннекер
не стремился к такой должности и не любил её, он любезно согласился
и принялся за написание редакционной статьи, посвящённой этому событию. Его статья называлась «Что для вас значит ваша газета?» и начиналась с цитаты из «Ареопагитик»: он собрал в один столбец все свои мечты и идеалы о том, какой может быть газета и что она может значить для
публика, которой оно искренне служило. Специально напечатанное и тисненое, оно было
оформлено как сувенир к обеду.

По мере приближения дня Баннекеру все меньше и меньше нравились овации.
Дурные предчувствия овладели его разумом. Эндерби вернулся пять
дней назад и не принимал никакого участия в текущей политической деятельности.
В воздухе носились противоречивые слухи. Группа противников Марриниала явно пребывала в замешательстве и сомнениях: друзья Марриниала были
взволнованы, неуверенны, полны ожиданий.

 Три дня Баннекер не получал писем от Ио.

Первое предчувствие того, что на самом деле произошло, пришло к нему как раз перед тем, как он вышел из кабинета, чтобы переодеться к ужину в свою честь. Уиллис
Эндерби официально снял свою кандидатуру с губернаторских выборов. Его
заявление, предназначенное для публикации в утренних газетах, лежало в
кабинете. Баннекер послал за ним. Причина была официальной и краткой:
нервный срыв; категорические предписания врача. Всё это было ужасно очевидно для Баннекера, но он должен был получить подтверждение. Он отправился к городскому редактору. Был ли кто-нибудь из репортёров направлен к судье Эндерби?

Да, Дилсон, один из тех, кому часто поручали выполнять особые задания Марриниэла и
Айвза, был отправлен к Эндерби накануне с чёткими инструкциями задать один вопрос: «Когда судья собирался официально отозвать своё прошение?» Да, именно так звучал вопрос: не «Собирался ли он отозвать прошение?», а «Когда он собирался» и так далее.

Судья не ответил, сказав лишь, что в течение двадцати четырёх часов он может сделать заявление. В тот же день (продолжал городской редактор) Эндерби, как стало известно, позвонил в «Сферу» и
попросил Рассела Эдмондса прийти к нему домой с четырёх до пяти. Никто
другой не подошёл бы. Эдмондс пришёл, провёл с Эндерби в кабинете
час и вышел с кратким напечатанным заявлением для распространения
во всех газетах. Он не сказал ни слова о беседе. Судья
Эндерби категорически отказывался принимать посетителей. Снова
по предписанию врача.

Баннекер подумал, что если бы разговор между Эдмондсом и Эндерби был таким, как он предполагал, то ветеран вряд ли пришёл бы на ужин в его (Баннекера) честь. Честь и Баннекер были бы несовместимы.
суровое осуждение Попа Эдмондса. Неужели они действительно стали непримиримыми врагами? Это был вопрос, на который Баннекер в смятении своих мыслей не мог найти ответа. По пути по Парк-Роу он остановился и выпил. Казалось, это не произвело никакого эффекта, поэтому он выпил ещё. После четвёртой рюмки он прояснил и расширил свой взгляд на весь вопрос, который теперь предстал перед ним во всей своей полноте. Он считал себя жертвой уникальных обстоятельств, вынужденных требованиями чести совершить то, что, по мнению непросвещенных умов, могло показаться сомнительным, если не
постыдные поступки, каждый из которых на самом деле был оправдан: да,
необходим! Возможно, он ошибся в своём первом суждении;
Возможно, если бы он уже тогда, в своей неопытности, увидел то, что теперь так ясно видит в свете пережитого, — смертельные ловушки, в которые журналистика, преследующая любую цель, кроме простого изложения правды, завлекает своих приверженцев, — возможно, он бы отказался от первого шага пассивного обмана и сдался, вместо того чтобы участвовать в сокрытии фактов о «Веридиане»
убийства. Смирился? И отказался от всех своих сил, направленных на образование, на
просвещение, на развитие мысли и убеждений, на то, чтобы воздействовать на
миллионы умов через «Патриота»?... Разве это не было бы трусостью?
Он жаждал остаться наедине с собой. Чтобы всё обдумать. Что бы сказала Ио,
если бы знала всё? Ио, чьё молчание окружало его холодным ужасом...
Ему нужно было вернуться домой и одеться к этому проклятому ужину!

Марринэл проделал всё по-королевски. Номер был великолепен, с
цветами; меню — самое лучшее; выбор вин не слишком большой, но
выбор винтажа. Музыку исполняли профессионалы первого класса,
готовые оказать услугу этим влиятельным представителям прессы.
Стол на сцене был накрыт для Марриниэла, который сидел во главе,
по бокам от него расположились Баннекер и мэр: Хорас Ванни, Гейнс, судья
Верховного суда, два члена городского совета и выдающийся политический деятель.
Мастера, старший и младший, были приглашены, но отказались,
последний — вежливо, а первый — совсем наоборот. Ниже располагались небольшие
столики для друзей и современников Баннекера из местных
газетчики и несколько посторонних, литераторы, театралы и политики.
 Когда Баннекер появился в приёмной, где его ждала толпа,
улыбающийся, грациозный, энергичный и великолепный, как греческий атлет, все
присутствующие встали, приветствуя его, — все, кроме одного. Рассел Эдмондс,
мрачный и задумчивый, остался сидеть. Его львиная голова склонилась над
широким воротом рубашки.

Мэллори из «Леджера» наклонился к нему и сказал:

"Посмотри на Бэна, папа!"

"Я смотрю," — мрачно ответил Эдмондс.

"Что скрывается за этой улыбкой? Что-то застывшее. Что с ним такое?" — спросил наблюдательный Мэллори.

"Слишком много успеха."

«Если он не будет смотреть по сторонам, то ужин будет слишком долгим», — заметил другой.
"Он пытается сочетать коктейли со всем, что попадается под руку."

«Это ничего не изменит», — пробормотал ветеран. «Он весь как сталь.
 Холодная сталь. К нему не подступишься».

Марринил вышел из приёмной на банкет, сопровождая
Баннекера. Никогда ещё редактор «Патриота» не казался таким
самоуверенным. Выпитое придало блеск его глазам, румянец — загорелым щекам, а языку —
ловкость. Он блестяще говорил, подбирая эпиграммы к Великому
Гейнс, проницательно и добродушно подшучивающий над флегматичным и глупым мэром,
завороженный своим и соседними столиками воспоминаниями, которыми
многие из них поделились. Некоторые задавались вопросом, как у него еще что-нибудь останется
для выступления.

Пока подавали игровое поле, Эли Айвза вызвали на улицу.
Баннекер, чьи способности приобрели сверхъестественную остроту, увидел,
когда тот вернулся, что его лицо побледнело и заострилось; он наблюдал, как тот
написал записку, которую сложил и заколол, прежде чем отправить её Марринелу.
 В середине рассказа, который он нёс без остановки,
Почётный гость заметил, как на неподвижном лице его начальника появилась
какая-то пелена; в следующий миг он едва заметно покачал головой в
сторону Айвза. Баннекер закончил свой рассказ. Марринил дополнил его ещё одним.
 Айвз, обычно воздерживающийся от спиртного, как и подобает тому, кто практикует ловкость рук и
мозга, наполнил свой пустой бокал шампанским и осушил его длинными,
жадными глотками. Ужин продолжался.

Когда со стола убирали остатки угощения, в зал проскользнул мужчина в штатском и на мгновение заговорил с мистером Гордоном из The
Ledger. Вскоре ещё один мужчина незаметно занял место рядом с Ван Кливом
«Сфера». Новости, какими бы они ни были, распространялись. Затем важные
лица из разных газет собрались вокруг Рассела Эдмондса.
 Казалось, они задавали ему короткие вопросы, на которые он отвечал
с непроницаемым лицом и подтверждающими кивками. Благодаря обострившимся
способностям Баннекер догадался об одной из тех журналистских тайн, которые
так часто свято оберегаются, хотя их знают сотни людей, а публика читает
только очевидные факты, пустую оболочку. То и дело он ловил на себе быстрые
и смущенные взгляды, полные непонимания, сомнения, недоверия.

Он продолжал болтать. Никогда он не говорил так блестяще.

 Кофе. Сейчас будут сигары. Потом Марринил представит его, и он скажет этим людям, этому высшему и ближнему кругу журналистов, то, что не мог написать для своей публики, то, что он мог представить только им, потому что только они поймут. Эта речь должна была стать его _magnum opus_. На мгновение он утратил физическую визуализацию в мысленном взоре. Когда он снова окинул взглядом открывшуюся перед ним
картину, то заметил, что произошло нечто странное.
стол, за которым Ван Клив сидел, с семью других, был пуст. В
тот же взгляд он видел, как мистер Гордон встать и спокойно уйти, затем
другая газета мужчин в группе. Остались два политика. Они придвинулись
поближе друг к другу и заговорили шепотом, с любопытством поглядывая на
Баннекера.

Что это были за новости, принесенные работающим газетчиком?
Чтобы таким образом опустошить обеденный стол в поздний час? Неужели
мир перевернулся с ног на голову?

 Внизу, всего в нескольких шагах от него, сидел Томми Берт. Когда он тоже медленно поднялся на ноги, Баннекер перегнулся через расстеленную белую
— Что случилось, Томми? — спросил он, подходя к нему.



На мгновение звёздный репортёр остановился, словно обдумывая ответ, затем покачал головой и с непостижимым выражением недоверия и страха пошёл своей дорогой. Банни Фитч последовал за ним; Фитч, раб условностей своей газеты, человек без каких-либо принципов, кроме тех, что были навязаны ему условиями его работы, который ушёл бы только потому, что этого хотели его хозяева, и ухмылка, которую он адресовал Баннекеру, была злобной и презрительной.
Круг вокруг Эли Айвза, который всё ещё жадно пил, распался.
 Глидден, Мэллори, Гейл, Андреас и ещё дюжина его старейших
товарищей стояли у двери, не разговаривая, как они сделали бы, если бы в этот час
произошла какая-нибудь «громкая история», а двигаясь в холодной тишине и
целенаправленно, как люди, ищущие спасения от невыносимой атмосферы. Смертельное подозрение, что он говорит правду, поразило почётного гостя; они, его друзья, уходили, потому что больше не могли участвовать в его чествовании. Его разум метался в ужасе и слепоте среди чёрных теней.

Марринил, впервые позволив волнению нарушить его невозмутимость, встал, чтобы остановить отступление.

"Джентльмены! Одну минуту, пожалуйста. Как только..."

Остальное Баннекер не расслышал, так как увидел, что Эдмондс поднялся со своего стула, стоявшего в нескольких шагах от него. Не церемонясь, центральная фигура застолья встала.

"Эдмондс! «Папа!»

Ветеран остановился и медленно, с грустью посмотрел на другого.


"Что случилось?" — спросил Баннекер. "Что произошло? Скажи мне."

"Уиллис Эндерби умер."

Вопрос, который сорвался с губ Баннекера, был
самообвинение. - Собственной рукой?

- Вашей, - ответил Эдмондс и зашагал прочь.

Ощупью пальцы Баннекера нащупали бутылку, сомкнулись вокруг нее, втянули
внутрь. Он налил и выпил. Он подумал, что это вино. Только после того, как дурно пахнущий
укол бренди ударил ему в мозг, он осознал ошибку.... Все
верно. Бренди. Он нуждался в этом. Он собирался произнести речь. Какую речь?
Как она началась.... Что это там говорила Марринел? "Ввиду
трагических новостей.... Отмените произнесение речей? Совсем нет! У него,
Баннекера, должен быть свой шанс. Он мог бы все объяснить.

Блестяще, убедительно, по его собственному мнению, он начал. Все было в порядке;
только слова в их стремлении подчеркнуть чистоту его поступков
мотивы, безупречную прямоту его стандартов стали путаными.
Кто-то дергал его за руку. Айвз? Все в порядке? Айвз был хорошим парнем
, в конце концов.... Да: он пошел бы домой - с Айвзом. Айвз бы
понял.

Всю дорогу обратно в Дом с тремя окнами он оправдывался; любой
справедливый человек увидел бы, что он сделал всё, что мог. Айвз был
справедливым человеком; он это видел. Айвз был рассудительным человеком. Поэтому, когда он
Он предложил лечь спать, и, должно быть, был прав. Баннекер очень устал. Он чувствовал себя очень, очень несчастным из-за Эндерби. Утром он всё объяснит Эндерби — нет, не сможет. Эндерби мёртв. Странная мысль! Что там говорил этот кровожадный идиот, Поп Эдмондс? Утром он разберётся с Попом. Сейчас он пойдет спать....

Он проснулся в полнейшей нищете. В первом почту пришло письмо, сейчас
ожидается, от IO. Она завершила катастрофу, в которой каждый его надежды
была сметена.

Я пыталась заставить себя поверить (писала она), что ты не мог бы
Предал его; по крайней мере, ты бы не позволил мне, любившей тебя,
неосознанно стать орудием его уничтожения. Но чёрная запись возвращается ко мне. Передовая статья Харви Уилрайта, которая тогда казалась такой незначительной. Ложь, которая победила Роберта Лэйрда. Передовая статья, которую ты не осмелился напечатать, хотя и обещал. Всё это вместе взятое. Как я могла тебе доверять!

О, Бан, Бан! Когда я думаю о том, кем мы были друг для друга; как
радостно, с какой гордостью я отдалась тебе, чтобы обнаружить твою неверность! Такова
цена успеха? И такая неверность! Если бы ты был
Если бы ты не был верен мне в общепринятом смысле, я думаю, это было бы
незначительным по сравнению с этим предательством. Это было бы делом чувств,
раной для меньшей части нашей любви. Но это... Разве ты не видишь, что наши
отношения требовали больше веры, больше верности, чем брак, чтобы
оправдать и сохранить их; больше идеализма, больше правды, больше
верности тому, кем мы были друг для друга? А теперь это!

Если бы ты предал только меня, я бы пережила это;
возможно, даже сочла бы это возмездием за то, что я сделала. Но как я могу
Я — и как ты можешь — выносить угрызения совести из-за несчастья, которое обрушится на
Камиллу Ван Арсдейл, твою самую верную подругу? Что ей остаётся теперь, когда человека, которого она любит, будут преследовать в общественной жизни
шантажисты? Я не сказал ей. Я не смог ей сказать.
 Возможно, он сам ей напишет. Как она это вынесет! Я уезжаю,
оставив за неё присматривать компаньонку.

Камилла Ван Арсдейл! Последняя капля горечи в чаше страданий.
 Ни она, ни Ио, конечно, не знали о смерти Эндерби и не могли
прошло несколько дней, прежде чем газеты добрались до них. Баннекер
ясно осознал, что от него требовалось. Он должен был отправиться
в Манзаниту и сообщить ей новости. Это было частью его наказания.
  Он отправил телеграмму Миндлу, своему помощнику на месте.

  «Держи все газеты у мисс К., пока я не приеду, даже если тебе придётся
грабить почтовые отделения. Э. Б.

Не собрав вещи, не закрыв дом, не отказавшись от должности редактора, он сел на следующий поезд до Мансаниты. Ио, направлявшийся на восток и ещё не знавший о последней трагедии, обогнал его на полпути.

Пока хор пел над телом Уиллиса Эндерби торжественный похоронный гимн Ройса Мелвина, текст которого был найден прикреплённым к его последнему заявлению, Баннекер, мчась на запад, в душевных муках совершал великое и терпеливое покаяние, планируя тайный и неустанный ритуал, с помощью которого Камилла Ван Арсдейл должна была сохранить своё чистое и долгожданное счастье, пока длится её жизнь.




Глава XX


Пегий пони неторопливо трусил по усыпанной сосновыми иголками тропе, ведущей через
лес в сторону лагеря Камиллы Ван Арсдейл, уютно укрытого от палящего январского солнца. Позади послышался мягкий, быстрый топот копыт. Пони резко свернул влево, и менее опытный всадник мог бы вылететь из седла, когда Датч Пит проскакал мимо на полном галопе. Прошлой ночью Пит был на танцах в «Больном Койоте»,
которые незаметно перешли в сегодняшнее утро, и там он выпил достаточно,
чтобы хватило на пятнадцать миль пути до его ранчо. Теперь он потянулся
— и подождал, пока более медленный всадник его догонит.

"Привет, Бан!"

"Привет, Пит."

"Как поживает леди?"

"Не очень хорошо."

"Ничего не видно, да?"

"Нет, и никогда не будет видно."

"Точно! Ну, я не представляю, как бы я хотел долго прожить в такой ситуации. Сколько
времени врач дает ей, Бан?

"Возможно, шесть месяцев; возможно, год. Она не боится смерти; но она
цепляется за жизнь так долго, как только может. Она в игре номер один, Пит.

- И как долго ты пробудешь с нами, Бан?

— О, я, скорее всего, ещё долго буду здесь.

Голландец Пит, глубоко понимающих, подумал, что здесь был другой
игра одна. Но он заметил только, что он хотел бы навестить Мисс
К'miller в следующий раз он приехал, немного шалфея, меда, что он
спас ее.

"Она будет рада тебя видеть", - ответил тот. "Только, не забудь,
Пит, ни слова ни о чём, кроме местных новостей.

 — Конечно! — согласился Пит с тем безоговорочным принятием чужих причин для секретности, которое отличает первопроходцев.  — Послушай, Бан, — добавил он, — ты не очень-то рекламируешь Мансаниту как курортное место,
себя. Лучше пусть этот док засунет голову тебе в рот и посмотрит на
твои внутренности.

Баннекер поднял усталые глаза и улыбнулся. "О, со мной все в порядке", - ответил он
вяло.

"Приходите в следующую субботу танцевать на койота; что динамит в
твоя кровь," назначают другого, как он пришпорил своего коня.

Баннекеру не нужно было поворачивать гнедого пони на боковую тропинку, которая
вела к двери его гостя; умное животное знало дорогу, так как
долгое время ежедневно по ней ходило. Прошло шесть месяцев с тех пор, как
Баннекер купил его: шесть месяцев и неделя с тех пор, как Уиллис Эндерби
был похоронен. А в кармане у всадника на пони было письмо, написанное
всего четыре дня назад, от Уиллиса Эндерби Камилле Ван Арсдэль. Письмо было отправлено из особняка губернатора в Олбани, штат Нью-Йорк. Баннекер написал его сам накануне вечером. Он также сочинил почти целую колонку предполагаемого репортажа «Объединённой проволоки» о борьбе за реформы губернатора Эндерби и против них, которую он собирался зачитать мисс Ван Арсдейл из только что полученных ежедневных газет. Когда он спешился, его окликнул её чистый голос:

"Есть почта, Бан?"

"Да. Письмо из Олбани".

"Позволь мне самой вскрыть его", - ревниво воскликнула она.

Он передал письмо ей в руки: это было частью ритуала. Она управляла своим
Она провела по нему пальцами, словно пытаясь извлечь из него скрытую сладость
силы её возлюбленного, которая, должно быть, была выражена лишь наполовину,
потому что слова должны были быть переведены другим человеком; затем она
вернула его настоящему автору.

 «Читай медленно, Бан», — тихо приказала она.

 Закончив письмо, он принялся за газеты, подробно излагая все новости и статьи о политике штата. Это была задача, требовавшая величайшей умственной концентрации и бдительности,
поскольку он создал в своём воображении современную историю, и
она должна была сохранять все детали последовательными и логичными. Несколько раз, благодаря сверхъестественной памяти, развившейся у слепых, она чуть не поймала его, но каждый раз его ловкость спасала положение. Позже, когда он работал в комнате, которую она выделила для его ежедневных занятий, она отвечала на письма на пишущей машинке, научившись писать по положению и на ощупь, и он относил её ответ на почту. Её няня и компаньонка, пожилая женщина, от природы склонная к молчанию и осмотрительности, была напарницей Баннекера в
секретно. Третьим участником заговора был врач, который приезжал
раз в неделю из Анжелика-Сити, потому что он сам был музыкантом, и
этой медленно и мужественно умирающей женщиной была Ройс Мелвин. Между ними
они окружили ее выдумкой, которая победоносно бросила вызов горю
и победила смерть.

Камилла Ван Арсдейл встала с дивана и уверенной походкой
подошла к пианино.

— Бан, — сказала она, усаживаясь и пробегая пальцами по клавишам, — не могла бы ты заменить слово «приглушённый» в третьем
Строка? Она начинается на высокой ноте — верхнем «g» — и я хочу, чтобы гласная была долгой, а не короткой.

 — Как насчёт «замолчал»? — предложил он, изучив строку.

 — Прекрасно. Вы очень приятный поэт! Бан, я думаю, ваши стихи станут более известными, чем моя музыка.

 — Никогда, — возразил он. — «Это музыка, которая их создаёт».

«Вы уже слышали от мистера Гейнса о статьях?»

«Да. Он их берёт. Он хочет печатать по две в каждом выпуске и называть их «Дальние перспективы».

«О, хорошо!» — воскликнула она. «Но, Бан, как бы хороша ни была ваша работа, она кажется
Ужасно, что вы тратите свои силы здесь. Вы должны быть в Нью-
Йорке, помогать губернатору в реализации его проектов.

— Ну, знаете, доктор не отпускает меня.

(В этот момент он, должно быть, вспомнил, что у него приступ кашля. Он
кашлял глухо и хорошо, благодаря усердной практике. Это было частью мрачной и трогательной комедии обмана: ему категорически
приказали вернуться в Мансаниту из-за «слабых лёгких» и жить в своей хижине, пока он не поправится на двадцать фунтов. Он
поправлялся, но с обдуманной медлительностью.)

— Но когда ты сможешь, ты вернёшься и поможешь ему, даже если меня не будет рядом, чтобы узнать об этом, не так ли?

 — О да, я вернусь и помогу ему, когда смогу, — пообещал он так искренне, как будто не давал это обещание каждый раз, когда речь заходила об этом. В умирающей женщине всё ещё было много от мечтательного ребёнка.

Из той лесной хижины, где они трудились, один в безмятежном,
но томительном счастье, а другая под суровой дисциплиной потерь
и самоотречения, за шесть коротких месяцев хлынул живой поток
песен, который вознёс славу Ройса Мелвина на новую высоту: её
только слава, ибо Баннекер не стал бы использовать своё имя в словах, которые сами по себе звучали чисто и ярко. В этом он тоже отдавал долг Уиллису Эндерби, благодаря гению женщины, которая его любила; сохраняя этот гений с помощью тонкой, блестящей, непробиваемой выдумки, которую он сам создал, защищая её от угрожающей и бессильной правды.

Однажды, когда Баннекер принёс ей лирическую поэму, наполненную сладостью юности и любви на бескрайних просторах, она сказала:

"Бан, может, назовём её «Ио»?"

"Не думаю, что это подойдёт," — с трудом выговорил он.

"Где она?"

«Путешествую по тропикам».

«Ты так стараешься не показывать грусть в голосе, когда говоришь о ней, —
печально сказала Камилла. — Но она всегда там. Я ничего не могу
сделать?»

«Ничего. Никто ничего не может сделать».

Слепая женщина колебалась. "Но она все еще тебе небезразлична, не так ли, Бан?"

"Небезразлична! Боже мой!" - прошептал Баннекер.

"И она небезразлична. Я знаю, что она была небезразлична, когда была здесь. Ио не то
женщина легко забыть. Она как-то пыталась, ты же знаешь".Мисс Ван Arsdale
неуверенно улыбнулся. — Почему она никогда не упоминает тебя в своих письмах?

 — Упоминает.

«Очень мало». (Письма Ио, прошедшие через руки Баннекера, по необходимости подвергались тщательной цензуре, чтобы избежать любых намёков на трагедию Уиллиса Эндерби, часто до такой степени, что их переписывали полностью. Теперь Баннекер подумал, что, возможно, он слишком усердствовал в том, чтобы не упоминать своё имя.) «Бан, — продолжила она с тоской, — вы ведь не поссорились, да?»

 «Нет, мисс Камилла. Мы не ссорились».

 «Тогда в чём же дело, Бан?» Я не хочу лезть в душу; ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы
быть в этом уверенным. Но если бы я только мог знать до того, как всё закончится, что ты
во-вторых, я бы хотела видеть твоё лицо. Это так беспомощно — быть слепой.
Это была самая близкая к жалобе фраза, которую он когда-либо от неё слышал.

"Она богатая женщина, мисс Камилла," — в отчаянии сказал он.

"И что с того?"

"Как я могу просить её выйти замуж за безработного, полубезумного бродягу?"

— Ты спрашивал её?

Он молчал.

"Бэн, она знает, почему ты здесь?"

"О да, она знает."

"Как горько и одиноко звучит твой голос, когда ты это говоришь! И ты
хочешь, чтобы я поверила, что она знает и всё равно не приходит к тебе?"

— Она не знает, что я… болен, — сказал он, ненавидя себя за эти слова.
необходимость притворяться перед Камиллой Ван Арсдейл.

"Тогда я скажу ей."

"Нет," решительно возразил он, "я этого не допущу."

"А что, если окажется, что это действительно твой путь," сказала она после паузы, "что ты сможешь сделать здесь больше, чем в «Патриоте»? Я верю, что так и будет, Бан; что то, что вы делаете сейчас, станет вашим настоящим успехом.

«Успех!» — воскликнул он. «Вы собираетесь проповедовать мне об успехе? Если когда-нибудь в аду и было придумано слово... Простите, мисс Камилла, — он замолчал, взяв себя в руки.

Она на ощупь подошла к пианино и провела пальцами по клавишам.
"В любом случае, работа есть," — сказала она с уверенностью и спокойствием.

"Да, работа есть, слава богу!"

У него было достаточно работы не только в писательстве, к которому он вернулся после долгого периода оцепенения, но и в постоянном и неутомимом труде любви, в строительстве и перестройке, укреплении и расширении этого ненадёжного, но всё же неприступного оплота лжи, под защитой которого Камилла Ван Арсдейл жила, была счастлива и творила волшебство своей песни. Иллюзия! — подумал Баннекер
было ли какое-то счастье, кроме иллюзии, была ли иллюзия счастья лучше, чем любая реальность. Но в мире суровых фактов, которые он принял для себя, не было утешительного миража. Для него «иллюзорные глаза надежды» были закрыты.

  Пока Баннекер практиковался в своих изощрённых обманах, мисс Ван Арсдейл совершила свой собственный, менее значительный обман, о котором она не сочла нужным рассказать ему в их разговоре об Ио. Незадолго до этого она написала своей бывшей гостье тактичное письмо,
заложить основу для разрешения трудностей или недопонимания
между влюблёнными. При обычном ходе событий это письмо было бы
отправлено по почте Баннеке, который, конечно же, конфисковал бы его. Но, как оказалось, оно едва успело сойти с печатной машинки,
когда Датч Пит заглянул в гости, пока Баннеке был в деревне, и взял письмо с собой, чтобы отправить его по почте. Оно путешествовало по миру,
оставляя почтовые штемпели и пересыльные адреса, и в конце концов добралось до своего конечного пункта назначения.

Измученная тщетными попытками забыться в далёких краях, Ио Эйр
вернулась в Нью-Йорк. Именно там закончилось долгое преследование, которому она подвергалась из-за
письма Камиллы Ван Арсдейл. По мере того, как Ио читала, её разум
охватило замешательство, за которым последовало ужасающее предположение:
разум Камиллы Ван Арсдейл помутился от горя. Какая ещё гипотеза могла бы объяснить,
что она писала о том, что Уиллис Эндерби всё ещё жив?
И что она получала от него письма? На призыв к Баннекеру, который, хоть и был скрыт, лежал в основе всего письма, Ио
закрыла своё сердце, обожжённое одним лишь видом его имени. Она бы
Она разорвала письмо, но что-то заставило её перечитать его. В нём был намёк на какую-то тайну, которую можно было раскрыть, если бы у неё была хоть какая-то зацепка. У неё был острый и вдумчивый ум. Она направила его на поиски в запутанном лабиринте, в котором она, Баннекер, Камилла ВанАрсдейл и Уиллис Эндерби оказались так трагически замешаны, и пока она терпеливо изучала письмо в поисках подсказки, в ней забрезжила истина. Всё началось с подозрения, которое вскоре переросло в
убеждённость, что автор этих непонятных слов не мог быть
не сойти с ума; письмо дышало ясностью ума, безмятежной
простотой сердца, тихим оттенком счастья, который невозможно
было совместить с образом сломленной и убитой горем жертвы. И всё же
Ио сама написала мисс Ван Арсдейл, как только узнала о смерти судьи Эндерби, излив своё сердце в знак сочувствия женщине, которая, будучи незнакомкой, стала её подругой, которую она полюбила, узнав её поближе в тяжёлое для них обеих время. Она предложила немедленно вернуться в Манзаниту. На это предложение не последовало ответа.
ответа; позже она получила письмо, в котором Уиллис
Эндерби. (Баннекер, в своём эпистолярном воплощении мисс Ван
Арсдейл, возможно, был слишком осторожен в этом вопросе.) Ио начала собирать
по кусочкам намёки и подсказки, как в разрозненной головоломке: присутствие
Баннекера в Манзаните, слепота Камиллы. — Её неспособность узнать о ходе событий,
кроме как через других людей.— Сбивающая с толку
молчаливость и паузы в редких письмах от Манзаниты,
особенно в отношении Уиллиса Эндерби. — Этот спокойный, здравомыслящий, жизнерадостный
представление о нём как о живом существе, действующем в своей прежней сфере
деятельности. — Случайное упоминание в одном из ранних писем о том, что мисс Ван
Арсдейл читала и писала в основном через медсестру или Баннекера, в основном через последнего, хотя она осваивала искусство
печати на машинке. Сам стиль ранних писем, какими она их помнила, был другим. И тут ей в голову пришла мысль,
которая заставила её лихорадочно рыться в портфеле, где она хранила свою
старую переписку. Там она нашла конверт с надписью «Мансанита».
почтовый штемпель датирован четырьмя месяцами ранее. Шрифт двух писем был
разным.

В поисках какой-нибудь помощи в темноте Ио подошла к телефону и позвонила
в редакцию "Сферы", спросив Рассела Эдмондса. Через
два часа ветеран пришел к ней.

"Я давно хотел вас увидеть", - сразу сказал он.

"Насчет мистера Баннекера?" она нетерпеливо спросила.

«Нет. О «Прожекторе».»

««Прожектор»? Я не понимаю, мистер Эдмондс».

««Разве мы не можем быть откровенны друг с другом, миссис Эйр?»

««Безусловно, насколько я могу судить».

"Тогда я хочу сказать тебе, что тебе не нужно бояться того, что может натворить этот
Прожектор".

"И все же я не понимаю. Почему я должен этого бояться?"

- Скандал - разумеется, сфабрикованный, - который "Прожектор" состряпал
о вас и мистере Баннекере перед смертью мистера Эйра.

- Разумеется, ничего такого опубликовано не было. Я должна была слышать об этом.

"Нет, не было. Баннекер остановил его."

"Бан?"

"Вы хотите сказать, что ничего об этом не знали, миссис Эйр?" — спросил он, и удивление на его лице отразило её замешательство. "Разве
Баннекер вам не говорил?"

"Ни слова."

— Нет, я полагаю, что не стал бы, — размышлял ветеран. — Это было бы похоже на
Бэна — старого Бэна, — печально добавил он. — Миссис Эйр, я любил этого мальчика, —
выпалил он, и его суровое и мрачное лицо исказилось. — Даже сейчас бывают
моменты, когда я с трудом могу заставить себя поверить, что он сделал то, что сделал.

— «Подождите», — взмолился Ио. — «Как он остановил «Прожектор»?»

«Угрожая Басси разоблачением, которое вывело бы его на чистую воду. Шантаж, если хотите, миссис Эйр, и не самый вежливый».

«Ради меня», — прошептал Ио.

«Он держал этого старого стервятника Басси на мушке «Прожектора».
Патриот, как если бы это был мушкетон. К тому же он был заряжен на поражение. И
потом, - продолжал Эдмондс, - он поплатился за это. Марринел достал свой маленький
пистолет и поднял его.

"Поднял Бана? Зачем? Как он мог это сделать? Все это для меня загадка.
мистер Эдмондс.

— Думаешь, ты действительно хочешь знать? — спросил другой с ноткой мрачности. — Тебе не понравится то, что ты услышишь.

 — Я должен знать. Всё!

 — Очень хорошо. Вот в чём дело. Баннекер направляет свой пистолет «Патриот»
на Басси. — Веди себя хорошо, или я выстрелю, — говорит он. Марринэл узнает об этом,
неважно как. Он направляет _свой_ пистолет на Бэна. «Веди себя хорошо, или я выстрелю», — говорит он. И вот вам!

«Но что это был за пистолет? И зачем ему было угрожать Бэну?»

«Видите ли, миссис Эйр, в то время между Бэном и Марринел назревал конфликт. Пан Ги Мун вел тяжелую борьбу за
независимость своей редакционной страницы. Его самой сильной опорой на Марринела был
Страх Марринела потерять его. Было открыто множество возможностей
для Баннекера. Ну, когда Марринел получил бан, из-за которого он не мог уйти в отставку,,
Хватка Бана исчезла. Это был пистолет Марринела. "

— Почему он не мог уйти в отставку? — спросила Ио, побледнев.

"Если бы он ушёл из «Патриота», то больше не смог бы работать с Бусси, а «Прожектор»
мог бы печатать то, что захочет. Понимаешь?"

— Понимаю, — очень тихо сказала Ио. — О, почему я не поняла этого раньше!

«Как ты мог, если Бан ничего тебе не сказал?» — рассуждал Эдмондс. «Вина за этот жалкий бизнес лежит не на тебе. Иногда я задаюсь вопросом, лежит ли она на ком-нибудь, если газетная игра слишком сильна для нас, пытающихся в неё играть. Что касается «Прожектора», то с тех пор я нашёл другой способ удержать Басси, который не даст ему причинять неприятности. Это то, что я хотел тебе сказать.
"

- О, какое это имеет значение! Какое это имеет значение! - простонала она. Она подошла
к окну, прижалась разгоряченным и белым лицом к прохладному стеклу,
прижала руки к вискам, пытаясь мыслить связно.
- Значит, что бы он ни сделал на "Патриоте", на какие бы компромиссы он ни пошел
или ... или на трусость, - она вздрогнула при этих словах, - все это было сделано, чтобы спасти его
место; чтобы спасти меня.

— Боюсь, что так, — мягко ответила та.

 — Вы знаете, что он сейчас делает? — спросила она.

 — Насколько я понимаю, он вернулся в Мансаниту.

 — Да. И, насколько я могу судить, — яростно добавила она, — он даёт
отдать свою жизнь, чтобы уберечь мисс Ван Арсдейл от разбитого сердца, что она
сделает, если узнает о смерти судьи Эндерби ... О! - воскликнула она. - Я
не хотела этого сказать! Ты должен забыть, что там было что-то сказано.

"Не нужно. Я знаю всю эту историю", - серьезно сказал он. "Это то, чего я
не смог простить в Бане. Что он предал мисс Ван Арсдейл,
свою самую давнюю подругу. Это непростительное предательство.

"Чтобы спасти меня," — сказала Ио.

"Даже не для этого. Он был обязан ей больше, чем тебе.

"Я не могу поверить, что он это сделал!" — воскликнула она. "Чтобы использовать моё письмо, чтобы
шпионит за кузеном Билли и губит его — это не Бан. Это не он!"

"Он сделал это, а когда стало слишком поздно, попытался это остановить."

"Остановить это?" Она удивлённо посмотрела на него. "Откуда ты знаешь?"

— На прошлой неделе, — объяснил Эдмондс, — помощник судьи Эндерби послал за мной. Он просматривал какие-то бумаги и наткнулся на телеграмму от
Баннекера, в которой тот просил Эндерби не уезжать, не повидав его. Телеграмма, должно быть, была доставлена вскоре после того, как судья сел на поезд.

— Телеграмма? Зачем телеграмма? Разве Бэна не было в городе?

— Нет. Он был в Джерси. На ретрите."

— Подождите! — ахнула Ио. — В «Убежище»! Тогда моё письмо было бы переправлено ему туда. Он не мог получить его одновременно с тем, как
 кузен Билли получил то, что я ему отправила. — Она схватила Рассела Эдмондса за
запястья сильными, неистовыми руками. — Что, если он не узнал вовремя? Что, если, как только он узнал, он сделал всё возможное, чтобы помешать кузену Билли
отправиться в путь с помощью этой телеграммы? — Внезапно на её лице погас свет.
"Но тогда откуда этот отвратительный мистер Айвз узнал, что он
собирается ехать, если только Бан не предал его?"

"Довольно просто," — ответил ветеран. "Он получил сообщение от своего
детективы, которые месяцами следили за Эндерби... Миссис Эйр, я бы хотел, чтобы вы налили мне выпить. Я чувствую себя неважно.

Она оставила его, чтобы отдать приказ. Когда она вернулась, они оба
успокоились. Осторожно и с растущей уверенностью они собрали
доказательства в нечто вроде связного целого. В конце Ио простонал:

«Единственное, чего я не могу вынести, — это то, что кузен Билли умер, думая, что это из-за
Бана».

Она бросилась на широкую кушетку ничком, уткнувшись лицом в
ладони. Ветеран сотен сражений, храбрый и слепой, праведный и
заблуждающийся, увенчанный мимолетными победами, запятнанный непоправимыми
ошибками, стоял молчаливый, озадаченный, скорбный. Он медленно подошел к
тому месту, где лежала девушка, и положил неуклюжую, успокаивающую руку ей на
плечо.

- Я бы хотел, чтобы ты тоже поплакала из-за меня, - хрипло сказал он. "Я слишком стар".




ГЛАВА XXI


Каждую субботу выдающийся врач из Анхелика-Сити приезжал в
Мансаниту на дневном поезде, проводил два-три часа в лагере Камиллы
Ван Арсдейл и возвращался как раз вовремя, чтобы успеть на седьмой поезд. Никакая
вообразимая плата не заставила бы его пожертвовать целым днём
для любого другого пациента это была бы огромная практика. Но он сам был страстным любителем вокала, и то, что Ройс Мелвин была жива и могла петь для всего мира, доставляло ему особое удовольствие. Более того, он знал достаточно о истории Баннекера, чтобы гордиться тем, что участвует в его плане обмана и самопожертвования. Он притворялся, что для него это был необходимый отпуск: его счета едва покрывали расходы на поездку.

Теперь, возвращаясь с Баннекером, он размышлял над окончательным решением, и из этого решения родилась речь.

"Мистер Баннекер, нам с вами нужно выделить особую нишу в Зале
о Славе, - сказал он.

Довольно слабая улыбка на мгновение тронула губы Баннекера. "Я верю, что мои
амбиции когда-то простирались даже так далеко", - сказал он.

Другой размышлял о подразумеваемой трагедии жизни, такой молодой, для
амбиции которой были уже в прошедшем времени, как он добавил:

"В музыкальном разделе. Мы получили свою долю в том, что ближе всего к великой музыке, созданной в Америке нашего времени. Ты и я. В основном ты.

Баннекер быстро отмахнулся.

"Я не знаю, что ты должен Камилле Ван Арсдейл, но ты выплатил
долг. Больше платить не придётся, Баннекер.

Баннекер резко поднял голову.

"Нет." — Гость покачал седеющей головой. "Мы совершили почти чудо, насколько это вообще возможно для человека. Это не может продолжаться долго."

"Как долго?"

"Несколько недель. Не больше. Баннекер, вы верите в личное бессмертие?"

— Я не знаю. А ты?

— Я тоже не знаю. Я думал... Если бы это было так, то, когда она доберётся, что бы она почувствовала, когда увидела бы, что её мужчина ждёт её. Боже!
Он поднял лицо к огромным деревьям, которые шелестели и шумели над головой.
"Как же её сердце пело ему все эти годы!"

Он возвысил свой голос и послал его раскатываться по лесным пролётам, как по
соборным, в великолепном финале последнего гимна.

"Ибо даже самое чистое наслаждение может прискучить,
И сила должна иссякнуть, и гордыня должна пасть,
И любовь самых дорогих друзей должна угаснуть,
Но слава Господа превыше всего."

Могучий голос затерялся в вздохах ветра. Они ехали дальше,
задумчивые и молчаливые. Когда врач снова повернулся к своему спутнику,
его манера резко изменилась.

"А теперь мы поговорим о вас."

"Нечего говорить," — заявил Баннекер.

— Ваше профессиональное суждение лучше моего? — возразил другой.
 — Сколько вы потеряли в весе с тех пор, как оказались здесь?

 — Я не знаю.

 — Узнайте. Вы не очень хорошо спите, да?

 — Не особенно.

 — Что вы делаете по ночам, когда не можете уснуть? — Работаете?

— Нет.

— Ну и?

— Подумайте.

Доктор произнёс невразумительное односложное слово. — Что вы будете делать, —
спросил он, махнув рукой в сторону лагеря Ван-Арсдейла, —
когда эта ваша маленькая игра закончится?

— Бог знает! — ответил Баннекер. Внезапно его осенило , что жизнь будет
пустое, лишённое интереса и цели, когда Камилла Ван Арсдейл умерла, когда
больше не было всепоглощающей необходимости сохранять нетронутой и
неприступной крепость любви и лжи, которой он её окружил.

 «Когда эта глава будет закончена, — сказал другой, — ты поедешь со мной в
Анжелику-Сити. Возможно, мы вместе отправимся в небольшой поход. Я хочу поговорить с тобой».

Поезд увёз его прочь. Угрюмый и задумчивый Баннекер медленно шёл
по раскалённой, поросшей кактусами равнине к своей хижине. Ему ещё нужно было
выполнить простую домашнюю работу, потому что он ушёл рано
В то утро. Он внезапно почувствовал себя безвольным, вялым, слишком инертным даже для того, чтобы выполнять
предложенные ему мелкие поручения. Слова врача лишили его сил. Конечно, он знал, что это не может длиться
долго, но всего несколько недель!

 Он был почти у хижины, когда заметил, что дверь приоткрыта.

 Но здесь, где раньше царил беспорядок, теперь был порядок. Кровать была
заправлена, немногочисленные предметы утвари вымыты, отполированы и развешаны; на столе
горстка ярких листьев аламо в вазе придавала комнате немного цвета.

В длинном кресле (7 T 4031 из каталога Sears-Roebuck) сидел Ио. A
книга лежала у нее на коленях, книга "Бессмертных голосов". Ее глаза были
закрыты. Баннекер протянул руку к дверной притолоке, ища поддержки.

Легкая дрожь пробежала по телу Ио. Она открыла глаза, и фиксированная
на Баннекер. Она медленно поднялась. Книга упала на пол и лежала
откройте между ними. Ио стояла, опустив руки по швам, и на её лице была написана
прекрасная и любящая мольба.

 «Пожалуйста, Бан!» — сказала она таким тихим голосом, что он едва
доносился до его ушей.

 Он не мог ни говорить, ни двигаться от великого, невероятного удивления
от её присутствия.

— Пожалуйста, Бан, прости меня, — она была похожа на ребёнка, умоляющего о прощении. Её маленький упрямый подбородок дрожал. Две большие, мягкие, блестящие слезинки выкатились из тёмных глубин её глаз и повисли, сверкая, над ресницами. — О, ты не собираешься со мной разговаривать! — воскликнула она.

  И тут его оцепенение прошло. Он бросился к ней, услышал прерывистую мелодию её рыданий, почувствовал, как она обнимает его, как её губы ищут его губы и прижимаются к ним, не желая отпускать их даже ради страстного шёпота, в котором она признаётся ему в любви и тоске по нему.

"Прижми меня крепче, Бан! Никогда больше не отпускай меня! Никогда больше не позволяй мне сомневаться!"

Когда, наконец, она осторожно выпустила сама, ее нога задела
упавшая книга. Она подняла его, нежно, и ласкал ее листья как она
регулировать их.

"Разве Голоса не сказали тебе, что я вернулась, Бан?" - спросила она.

Он покачал головой. "Если бы они и вернулись, я бы их не услышала".

"Но они пели тебе", - мягко настаивала она. "Они никогда не переставали".
"Они никогда не переставали петь, не так ли?"

"Нет. Нет. Они никогда не переставали петь".

- Ах, тогда ты должен был знать, Бан. И я должен был знать, что
ты не мог сделать то, во что я верил. Ты уверен, что прощаешь
меня, Бан?

Она рассказала ему о том, что узнала, о разговоре с Расселом
Эдмондсом («У меня есть для тебя от него письмо, дорогая; он тоже тебя любит. Но не так, как я. Никто не смог бы!» — ревниво вставила Ио), о подсказке в телеграмме. И он рассказал ей о Камилле Ван Арсдейл и о
долгом обмане; и тогда, впервые за всё время, что он её знал, она
не выдержала и разразилась слезами, как за него, так и за друга,
которого он так преданно любил и которому служил. Когда всё
улеглось и она взяла себя в руки, она сказала:

«Теперь ты должен отвести меня к ней».

И вот они снова вместе ехали по тихому лесному пейзажу.
Ио наклонилась в седле, когда они подъехали к хижине, и положила руку на плечо своего возлюбленного.

 «Однажды, тысячу лет назад, Бан, — сказала она, — когда ко мне пришла любовь, я была маленькой злой неверующей и не хотела верить. Не в Зачарованном Лесу».
Каньон, ни в Горах Исполнения, ни в Неувядающих Садах
где поют Бессмертные Голоса. Ты помнишь?"

- Разве нет? - прошептал Бан, поворачиваясь, чтобы поцеловать пальцы, сжавшиеся на
его плече.

- И ... и я богохульствовал и говорил, что в каждом человеке всегда есть змея.
Рай, и этот Опыт был ужасной старухой с костлявым пальцем, указывающим на змею... Это моё отречение, Бан. Теперь я знаю, что
ты был истинным Пророком; что у Опыта есть сияющие крылья и глаза,
которые могут видеть как будущее, так и прошлое, и бессмертная Надежда для
возлюбленного. И что только они вдвоём могут привести к Горам Исполнения.
 Этого достаточно, Бан?

— Этого достаточно, — ответил он с мрачным счастьем в голосе.

 — Послушай! — воскликнула Ио.

 Звуки песни, нежной, страстной и торжествующей, пронеслись сквозь тишину и встретили их, когда они ехали дальше.


 КОНЕЦ