Путь одиночки

                Рассказ из цикла "судьба человека".
                Эпизод из биографии Вадима Малышева.
                Введение.
      Все имена и фамилии, а так же названия городов и улиц вымышлены. А совпадения случайны.
      Размышления персонажа Малышева о самом себе:
      "Порой кажется, что самой судьбой мне на роду предназначено  пройти извилистым, тернистым путём, полным скрытых ловушек, познав все пороки человечества, какие только есть на нашей планете. Приходила мысль, что вымышленные боги выбрали меня в качестве боксёрской груши или иного спортивного снаряда для испытания на прочность; для закалки моей неокрепшей души; моего сознания, характера; чтобы простимулировать меня к само развитию и само совершенствованию".
      Давайте знакомиться? Я - Малышев Вадим Сергеевич 1983 года рождения. Родился  10 октября. Знак зодиака: весы.  Рост: 165 см. Телосложение худощавое, гибкое, спортивное, как у Брюса Ли. Жгуче-чёрные волосы аккуратно подстрижены; черты лица правильные, но слегка монголоидные: выразительные скулы, высокий лоб, чётко очерченный подбородок. Миндалевидные глаза карие; кожа слегка оливкового оттенка. Не всегда успеваю побриться из-за плотного рабочего графика. Поэтому трёх дневная щетина придаёт брутальный вид. Национальность (предположительно) казах.  Стиль одежды: строгий деловой костюм с белой отутюженной рубашкой и галстуком (либо без него). Или смокинг на худой конец.
     Характер: флегматичный, спокойный, дружелюбный, неконфликтный.
                Моя предыстория:
     Итак. Родился я в Санкт-Петербурге и до семи лет проживал с родителями  улица Марата, дом 12, квартира 47. Отец - Сергей Петрович Малышев, инженер-конструктор на судостроительном заводе. Мать – Елена Владимировна Малышева, учительница младших классов в одной из школ города.
Последний день перед автокатастрофой запомнился мне на всю жизь так ярко, словно это произошло вчера.
       Это был обычный летний день. Утром мои родители отправились на работу, а я играл во дворе с друзьями. Вечером семья собралась за ужином, обсуждая планы на выходные. Родители хотели поехать всей семьей на природу, к озеру, чтобы провести там выходной день. После ужина мать помогла мне выучить уроки на завтра и  решила съездить с отцом в магазин за продуктами для пикника. По дороге домой у отца внезапно отказали тормоза, и автомобиль врезался в столб. Оба родителя погибли на месте. Этот трагический случай стал причиной того, что я оказался в детском доме. С той поры началась в моей жизни устойчивая чёрная полоса, лишь изредка ненадолго сменявшаяся на светло серую.
       Начну по порядку. По распределению комиссии по делам несовершеннолетних в 1990 году я попал в приют номер семь, находящийся на ул. Комсомола, д. 25, в трехэтажном кирпичном строении, построенным в начале XX века. Фасад  был выполнен в классическом стиле с высокими окнами и декоративными элементами. На крыше виднелись две трубы, из которых зимой поднимался дым от печей. Главный вход украшала массивная дубовая дверь  с бронзовой ручкой. К парадному входу вело широкое деревянное крыльцо, которое величественно уходило вверх между двумя резными колоннами, сделанными из гипсокартона. Стены коридоров были покрыты светлой краской, а полы выложены тёмным паркетом, который скрипел под ногами.
                На первом этаже находились общие комнаты: столовая, игровая комната и библиотека. Столовая была уютной, с длинными деревянными столами и стульями. Игровая комната была наполнена игрушками, книгами и настольными играми. Библиотека представляла собой небольшое помещение с книжными полками до потолка, где каждый ребенок мог найти себе книгу по душе.
                Из коридора со множеством комнат вела винтовая лестница на второй этаж. На втором и третьем этажах располагались спальни воспитанников. Каждая спальня была рассчитана на четыре-пять человек. Мебель состояла из деревянных кроватей, тумбочек и шкафчиков для одежды. Окна выходили либо во двор, либо на улицу, позволяя детям наблюдать за жизнью города.
                В подвале здания располагалась прачечная и складские помещения, где хранились запасы продуктов и вещей. Так же подвал по приказу садиста-директора периодически превращался в карцер для провинившихся детей алкоголиков, наркоманов, уголовников, цыган или мигрантов из бывших союзных республик.
                Двор приюта был просторным и ухоженным, хотя и не слишком ярким. Центральную часть занимала большая асфальтированная площадка, где дети играли в футбол и другие подвижные игры. Площадка была окружена старыми липами, которые летом создавали приятную тень. Под деревьями стояли деревянные скамейки, на которых часто сидели воспитанники, читали книги или просто болтали друг с другом.
                Рядом с площадкой находился небольшой садик с клумбами, где весной цвели тюльпаны и нарциссы. Дети сами ухаживали за растениями под присмотром воспитателей. Также во дворе был маленький фонтанчик, который работал только в теплое время года. Вода тихо журчала, создавая умиротворяющую атмосферу.
                На заднем плане располагалась небольшая спортивная зона с турниками и качелями. Здесь ребята могли заниматься физкультурой и развивать силу и ловкость. В дальнем углу двора стоял старый деревянный сарай, куда складывались инструменты и инвентарь для уборки территории.
                Когда я впервые переступил порог детского дома, мне было всего семь лет. Со временем я стал замечать, что дети коренных петербуржцев стали относиться ко мне с подозрением из-за ярко выраженной азиатской внешности и многие начали дразнить разными обидными прозвищами. Самыми нейтральными из которых оказались "мелкий", "шкет", "шибздик" из-за низкого роста; в те годы я был даже ниже детей - цыган, китайцев или выходцев из Бурятии; а может из-за фамилии Малышев тоже; "свинья узкоглая"; "жёлтая морда" и дальше по списку. При том, что первым я ни к кому с претензиями не лез и всегда старался сторониться от конфликтов и драк, мудро предпочитая нейтралитет. Первые год оказался самым тяжёлым. Мне казалось, что никто не понимает ту душевную боль, которую я испытал после гибели родителей, и никто не хочет помочь. Я пытался найти утешение в книгах, которые находил в библиотеке детского дома, но даже они не могли полностью заполнить пустоту внутри него. Я наивно полагал, что жизнь наладится. Но ошибся. С течением времени, проведённом в этом приюте, отношения других воспитанников и воспитателей по отношению ко мне резко ухудшились.
      Дети других национальностей из-за собственных невзгод часто находили утешение в унижении слабейшего. Они воровали у меня еду, смеялись над моими детскими страхами, глумились и били. Из присутствующего тут контингента я оказался самым тихим, вежливым, культурным, скромным и беззащитным, а в глазах окружающих — просто пустое место и слабак.
      В один из ненастных дождливых осенних дней Валентина Петровна Акунина вызвала меня в свой кабинет, усадила за стол и обтекаемо начала беседу:
- Привет, Вадим. Как жизнь в нашем заведении? Дети не обижают?
      "Как будто ты сама об этом не знаешь!" - мысленно огрызнулся я, а вслух произнёс:
- Потихоньку всё, Валентина Петровна. Средне.
- Что-то ты неважно выглядишь. Спишь хорошо?
- Разумеется, - не стал я обострять и без того натянутые взаимоотношения с руководством приюта. Хотя если честно, то вчера двое детей - пятиклассников, когда я уснул, встали и скинули меня с кровати за то, что я днём им сделал замечание, когда они плюнули мне в тарелку с кашей, и попытались избить ногами. Но я отчаянно сопротивлялся. В итоге на шум прибежала нянечка и отвела меня в подвал, заперев там, как в карцере, до утра. А мои конкуренты пошли в медпункт вместе с воспитательницей.
- Так вот, Вадим. Ты уже взрослый мальчик и должен понимать, что моё хорошее к тебе отношение не бескорыстно, - начала издалека разговор невысокая, полнеющая дама лет сорока пяти со строгими чертами лица и проницательными серыми глазами. Она всегда одевалась в чистые, аккуратные, но дешёвые брючные костюмы, которые только подчёркивали её авторитет. Вопреки тому, что Иванова заботилась о детях, методы её воспитания и управления персоналом оставляли желать лучшего. Женщина казарменными методами удерживала дисциплину среди детей и подчинённых. Особенно провинившихся малышей лично избивала ремнём по спине до рубцов и сажала в подвал на хлеб и воду, как в карцер.
- Денег нет, - сурово возразил я и добавил: - а квартиру моих родителей вы никогда не получите. И не мечтайте.
                Директриса на миг побагровела, но быстро взяла эмоции под контроль и по возможности спокойно заговорила:
- Вадим, я искренне сочувствую твоему горю. Но не время распускать нюни. В жизни каждого человека происходит трагедия. И надо жить дальше.
- Спасибо за поддержу, - я кивнул.
                А женщина продолжила:
- Предлагаю сделку: ты поможешь мне заработать дополнительную прибыль, а я похлопочу о том, чтобы тебя не били дети.
                Я оторопел. "Но как она узнала?" - пронеслась мысль в голове.
                Взглянув мне в глаза, Валентина Петровна удовлетворённо улыбнулась. Кажется, она осталась довольна моей реакцией. Именно её она от меня и ожидала.
- Не стану ходить вокруг да около. Перехожу к сути. Мои подопечные занимаются не совсем легальным бизнесом: попрошайничеством, карманными и квартирными кражами; а те, что постарше - автоугонами и авто подставами, - доверительно сообщила женщина.
- Какой кошмар! - возмутился я, наивно полагая, что дама просто не может полностью уследить за всеми воспитанниками, - в вашей власти всё это прекратить.
                Собеседница озадаченно крякнула и вновь заговорила:
- Не тупи, Вадим. Без моей воли здесь вообще ничего не происходит.
- Но как же так?! - вырвалось у меня.
- Понимаешь, Вадим, в стране сейчас кризис. Финансирование урезали. Наш приют едва сводит концы с концами. Приходится как-то выкручиваться, - нервно забарабанила пальцами по столу дама.
- Сочувствую, - кивнул я и поинтересовался: - при чём тут я?
- Ты присоединишься к моей маленькой шайке мошенников, которую я собрала из детей наркоманов, алкоголиков, уличных проституток, цыган и уголовников, - прямолинейно ответила Иванова.
- Никогда, - сурово возразил я, сурово возразил я, глядя в глаза собеседнице.
- Ну и дурак. Я думала, ты умнее, - сокрушённо покачала головой женщина и заявила: - свободен. Но учти: за твой опрометчивый глупый поступок будешь наказан. Я лично прослежу за тем, что твоя жизнь превратится в ад.
                Я побледнел, как полотно.
- Чего сидишь, как памятник Джорджу Бушу в заднем проходе? Проваливай отсюда, сопляк, - рассердилась Иванова.
                Я тяжело вздохнул и подчинился.
                С этой минуты началась моя активная борьба за выживание. Беспризорники будто с цепи сорвались. Они уже не просто воровали у меня игрушки, подаренные дедом Морозом на новый год, и яблоки в столовой, а осознанно рвали и пачкали одежду; сжигали мои учебники, чтобы я не смог учиться; разрывали на части школьные тетради с домашним заданием;  ставили подножки, когда я спускался с лестницы; как бы случайно выливали мимо унитаза ведро с помоями мне на голову. Могли стул из-под меня выбить, когда я садился обедать. Когда я подтягивался на турнике во дворе, старшеклассники умышленно били меня по пальцам, чтобы я упал. А потом с весёлым смехом пинали ногами по рёбрам. А воспитатели и нянечки не только не пресекали их хулиганское поведение, но и поощряли. Ведь взрослый персонал был зависим материально от алчной Валентины Петровны. И ничего не могли с этим сделать. А некоторые сотрудники детского дома искренне считали, что я сам виноват в таком скотском к себе отношении. Типа, если бы я согласился воровать у старух пенсию в общественном транспорте или просить милостыню на паперти, моя жизнь протекала бы гораздо легче и с меньшим физическим и психологическим ущербом. Подобная атмосфера разлагает и без того хрупкие человеческие души, а по мне так вообще прошлась катком. У меня даже игрушек не было. Грустная картина? Не правда ли?
                Из-за внешнего сходства, моим кумиром стал западный актёр Брюс Ли. На экране в боевиках он выглядел невозмутимым, но в то же время опасным, как вода в реке. Сам актёр в интервью рассказывал, что за наблюдал за водой в водоёме, когда выплывал на середину озера в деревянной лодке и бил от злости по ней веслом. Вода впускала весло и терпела. Но могла взбунтоваться и опрокинуть не только лодку, но и целый корабль. И эта философия тоже пришлась мне по душе.  Кроме боевиков я смотрел детективы с участием Сергея Пускепалиса, с которого тоже хотел брать пример своим дружелюбием, весёлым нравом и жёстким мужским характером.
                Вопреки сложившимся обстоятельствам, я стал воспитывать в себе характер: в девять часов вечера ложился спать; рано вставал; усердно тренировал мышцы рук, ног и пресса, используя любые подручные средства. В том числе и тренажёры во дворе. Старался прилежно учиться. Хотя в такой обстановке это было не просто. Много читал. Учился по фильмам и книгам древней философии прославленных мастеров боевых искусств. И к восемнадцати годам я уже вовсю дубасил атакующих меня маргиналов кулаками, ногами и подручными предметами, не забывая при этом уворачиваться от их тумаков. Искры из глаз моих оппонентов вылетали на пол вместе с выбитыми зубами и сломанными челюстями. Побеждал с переменным успехом. На смену притихшим гопникам приходили вновь прибывшие. И всё начиналось сначала. Мой стиль ближнего боя скромно назывался: "дерусь потому, что дерусь" или "кто не спрятался, я не виноват". Я жил по принципу: "дерусь семь раз я на неделе. Но лишь тогда, когда задели. Когда вы честь мою задели. Но, право я не дуэлянт".
                В период душевного надлома и нервного срыва я сбегал из приюта и бесцельно шатался по городу, любуясь пейзажами и красотой улиц. Моим любимым местом стала пристань, располагавшаяся около реки Невы. Я любил сидеть на берегу, смотреть на водную гладь с лениво проплывающими по ней туристическими корабликами и представлять себя таким же спокойным, уверенным в себе человеком, способным постоять за себя, как китаец Брюс Ли. И моя мечта частично сбылась. Но об этом чуть позже. Раз в год мимо меня  в день молодёжи мимо меня проплывал красивый деревянный фрегат  с алым парусом. И я мечтал что когда-нибудь сяду на такое судно и уплыву к чертям собачьим из своего гадюшника. Уже зная мои привычки наизусть, директор детского дома присылал за мной на пристань ментов. Некоторые патрульные мне сочувствовали, но не все. Большинство служителей правопорядка занимали сторону директора детского дома. Когда меня возвращали в детский дом, Валентина Петровна лично до кровавых рубцов порола меня по спине офицерским кожаным ремнём, доставшимся ей от её отца-пограничника. Заканчивалась моя выходка с побегом традиционным месячным заключением в карцере - подвале с крысами на хлебе и воде.
                Время неумолимо шло вперёд. Душевные раны за одиннадцать лет, проведённых в приюте, зарубцевались, оставив глубокие шрамы на сердце. Эмоции с годами задубели. Я перестал реагировать на одни и те же тупые подколы соратников по несчастью. Жалел ли я их? Пожалуй, нет. Уверен, что эти дети результат генетической ошибки природы, которую не смогли (или не захотели) вовремя исправить, кастрировав алкоголиков, наркоманов или уголовников, а так же стерилизовать тех женщин, которые с ними вступали в амурную связь.
      В 18 лет я закончил обучение в школе, организованной при детском доме, в 2001 году с радостью пошёл служить срочную службу в армию. Направили меня в бронетанковые войска. Те люди, которые имели несчастье служить в девяностые годы знают, каково это. Но по сравнению с моим тёмным детдомовским прошлым вонючая казарма с облезлыми полами, обшарпанными стенами и потолком, а так же скрипучими шконками показалась курортом. Охреневшие от безнаказанности в годы перестройки "старослужащие" ни в какие подмётки не годились тому отребью, с которым я бок о бок провёл детство. Вопреки ожиданию начальника воинской части полковника Соловьёва терпеть эти издёвки и унижения сержантов и прапорщиков я не стал, мужественно стиснув зубы, упрямо давал отпор, но и вновь прибывших солдат не унижал. Ведь я был советским человеком. А по советским законам сильный  слабого не бьёт, а защищает по мере возможности. К тому же по-прежнему я старался избегать открытых конфликтов. Если уж драка неизбежна, то бил первым. А там как карта ляжет. Плевать я хотел с высокой колокольни на то, что мои обидчики выше ростом, сильнее и старше меня по званию. Та закалка характера, которую я приобрёл с семи до 18 лет, не шла ни в какое сравнение с двумя годами срочной службы. Сержанты и прапорщики нулевых годов систематически пытались заставить меня стирать и гладить им одежду; заправлять постель; чистить обувь; выполнять наряды (дежурства) вне графика. А за мой лаконичный и короткий отказ: "нет" пытались бить кулаками и сапогами по голове и корпусу. Ох, зря! Не знали они, на кого нарвались! Ха-ха-ха!
      Заметив мой бойцовский задор, Алексей Викторович однажды вызвал меня к себе в кабинет и предложил стать его учеником. Посадив меня на стул, невысокий, широкоплечий, седеющий мужчина среднего возраста (от 45 до 50 лет) начал свой рассказ:
- 19 августа 1981 года в составе управления "А" КГБ С.С.С.Р. генерал-майором Никифоровым была организована группа спецназа "Альфа". Их полномочия обширны: освобождение заложников, борьба с терроризмом и контрабандой оружия и наркотиков с Северного Кавказа; изучение и борьба с техногенными аномалиями. Эти бесстрашные храбрецы защищали попавших в беду гражданских людей; ликвидировали оправданных судом присяжных главарей мафиозных структур, находящихся во власти; соблюдали закон и восстанавливали справедливость. Второй заместитель Никифорова полковник Щепкин из "УПСМ" продолжил эту славную традицию.  Из-за наличия буквы "А" в названии их секретного подразделения, руководством принято решение дать им позывной "архитектор" для конспирации. Кандидаты проходили жесточайший отбор. Спецназовцы отряда "Альфа" должны были обладать устойчивыми нравственными принципами; высшим офицерским образованием; физически крепкие; нечеловечески выносливые; стрессоустойчивые; трудолюбивые; целеустремлённые; неконфликтные; умеющие работать в команде и выполнять приказы руководства;  Из ста претендентов на должность "архитектора" в строю оставались десять. Остальные отсеивались. В основном оставались в строю только лучшие из лучших, талантливые, одарённые с интеллектом выше среднего люди. Пол, возраст и социальное положение значения не имеют. Для спецназа "Альфа" все равны. Но и за ними вели круглосуточное пристальное наблюдение в течение всей их службы. Чтобы не накосячили. На мелкие недостатки сотрудников закрывали глаза.
                Я внимательно ловил каждое слово этого бравого офицера. В моей душе зарождалась гордость за Родину и сопереживание к судьбе этих безымянных героев, бескорыстно жертвовавших жизнью во благо народа, чести и справедливости.
Когда Алексей Викторович замолчал, я произнёс:
- Спасибо за рассказ. Я потрясён.
- Рад, что понравилось, - сдержанно улыбнулся полковник Соловьёв и уточнил: - есть вопросы, боец?
- Так точно, товарищ командир, - с готовностью подтвердил я и спросил: - во-первых, при чём тут я и каким образом вы относитесь к мифическим "архитекторам"?И что происходило с теми людьми, которых исключили из спецназа "Альфа"?
- Правильный вопрос, боец, - хитро прищурился Соловьёв и прошептал, наклонившись вперёд: - я тренировал этих спецназовцев. Солдат, не прошедших отбор в отряд "Альфа", обычно переводили в подразделения рангом пониже. За тунеядство, гомосексуализм, наркоманию, склочный характер и пьянство выгоняли "на гражданку" с волчьим билетом. С подпиской о неразглашении конфиденциальной информации, разумеется. За нарушение этого режима секретности полагался расстрел на месте без суда и следствия.
- Круто! - невольно вырвалось у меня.
- Ещё бы! - самодовольно ухмыльнулся Соловьёв и предложил: - хочешь к нам присоединиться?
 - А можно? - моё сердце взволнованно забилось, а ладони вспотели от возбуждения.
                Насмотревшись в приюте фильмов про Робина Гуда, я тайно мечтал сам стать Робином Гудом, бесстрашно встающим у зла на пути и защищающим невиновных от несправедливости в жизни. Ну, или его аналогом на худой конец.
- Разумеется, - кивнул Соловьёв и предупредил: - сразу расставлю все точки над "и": легко не будет. Пощады на тренировках не жди. Я суровый человек. Прошёл две кампании в Афганистане. Поблажек не будет. Накосячишь - вылетишь с треском в штрафбат до конца службы.
- А что в замен? - уточнил я.
- Моё покровительство и деньги, - усмехнулся в густые усы Полкан и уточнил: - ты же хочешь улучшить жилищные условия?
- Так точно, товарищ полковник, - смущённо подтвердил я.
- Тогда жду тебя в спортзале прямо сейчас, - распорядился Соловьёв и сурово предупредил: - никому ни слова. Мы, "архитекторы", секретное подразделение. И лишняя огласка нам ни к чему. Усёк?
- Так точно, товарищ полковник, - подтвердил я, не ощущая подвох. А он был. Чуть позже я узнал, какой именно.
                И началась с той поры моя спортивная карьера бойца рукопашника. Вместо скучной армейской рутины: подметания двора; чистки сортира; уборки снега зимой; приготовления еды для солдат; драки с сержантами и прапорщиками, отчаянно скучающими по моим кулакам, я занимался по-настоящему мужским делом: бегал, прыгал, стрелял, лазал, метал ножи и гранаты, прыгал с парашютом, оттачивал навыки ближнего боя. Мой вольный метод самообороны выживальщика плавно перерос в русский стиль борьбы Кадочникова, включавший в себя: броски, подсечки, уклоны, именуемые словом "скручивание", использование инерции противника против него самого, короткие удары руками и ногами по болевым точкам. Сначала занятия шли тяжело физически и морально. Болела каждая мышца в организме. Но дело того стоило. Закалялось не только тело, но и дух. Через полгода я уже получил свой заслуженный "белый" пояс. А через пару лет в честных соревнованиях завоевал первенство по Санкт-Петербургу среди солдат и копов. К последним я относился тепло и по-дружески.  Уважал за их нелёгкую службу на благо отечеству.
                Каждое утро полковник Соловьёв с отдельной ротой солдат, "избранных подпольщиков" - как он любил выражаться - начинался с километрового кросса в полной боевой экипировке в любую погоду. Иногда даже в противогазе на лице и рюкзаком за  спиной. После этого шла жёсткая, а подчас и жестокая разминка, включавшая в себя растяжку паховых мышц, работу над гибкостью и выносливостью. Особое внимание уделялось развитию мышц рук и ног, так как в бою важна каждая мышца. Полкан был суровым, но справедливым командиром. Он спуску нам не давал, но и другим "сосункам" вставлял палки в колёса при попытке затронуть его подопечных.
- Запомните, бойцы: на тренировке должно быть так же тяжело, как в бою, чтобы  на войне стало легко, как на тренировке, - с полу улыбкой на губах повторял своим любимчикам  Полкан.
                По приказу полкана я с ребятами кошмарил мигрантов, отказавшихся платить нашему боссу дань; грабил и убивал лидеров мелких ОПГ, наивно полагая, что  в этом и заключается благородная работа легендарных "архитекторов". Потом я понял, что Алексей Викторович нам всем врал. И на самом деле он тупо занимался завуалированным рэкетом и крышеванием. Я видел, как однажды Полкан пригнал на очередную "стрелку" настоящую танковую дивизию в полной боевой экипировке. И сам в этом участвовал к сожалению. Но поздно пить "боржоми", когда почки отвалились. За каждое задание Алексей Викторович был щедр с подчинёнными. А потери солдат в бандитских разборках Полкан списывал на несчастный случай на тренировочном полигоне.  После армейской службы Полкан помог мне выгодно продать двух комнатную "хрущёвку" родителей, добавил недостающую сумму денег на покупку улучшенной жилплощади. В итоге я стал счастливым обладателем трёх комнатных благоустроенных апартаментов на Фрунзенской набережной. Жизнь начинала налаживаться. Вот только с выбором профессии туговато. Кроме профессиональных навыков танкиста и солдата я ничем не владел. А тупо скатываться в наёмные убийцы я не захотел. Рано или поздно такие люди заканчивают дни на кладбище или в тюрьме. От расправы Полкана, не оставляющего свидетелей своих противоправных действий, меня спас дембель в 2003 году в звании ефрейтор бронетанковых войск запаса. По моей просьбе Алексей Викторович записал в моё личное дело о прохождении воинской службы в танковом батальоне достижение: "гроза сержантов и прапорщиков". В ту пору мне это льстило. Я постарался затеряться в толпе петербуржцев и не отсвечивать.
                После службы в армии я закончил педагогический университет  и устроился в отделение опеки или в попечительский совет Выборгского района; Не знаю, как это правильно называется; проходил там практику на поздних курсах.   После выпуска они позвали меня, предложили общежитие, но я отказался от общаги, располагая собственной недвижимостью. Предложение о трудоустройстве принял с радостью, чтобы перекантоваться, пока не найду что-нибудь поинтереснее. Но затянуло. Как в глубокий омут без всплеска. Короче, в мою обязанность входит следить за алкашами, наркоманами и зэками, которые издеваются над своими малолетними детьми. Вот тут я развернулся по полной программе. Расправил крылья, воодушевился. Не моргнув и глазом, я безжалостно ломал об колено правосудия жизнь асоциальных элементов, лишая их родительских прав. Ведь помогая таким же попавшим в беду по виде родителей-маргиналов детям, как я, я искупал свою вину перед теми людьми, кого кошмарил в армии по приказу Полкана и очищал свою совесть.  Сколько неблагонадёжных граждан я лишил родительских прав и помог с усыновлением их обездоленных чад в достойные, заботливые руки даже по пальцам рук и ног не сосчитать. Я искренне верю, что поступаю правильно. Во благо других. Чтобы ни один малыш никогда не повторил мою судьбу.
                Глава 1. На пороге надежды.
                Пятница 30 мая 2003 год.
                В Северодвинске у меня жила тётка по материнской линии, о существовании которой я знал лишь формально. Когда рак сожрал её кости изнутри, я прилетел сюда на самолёте затем, чтобы забрать у лысеющего, затюканного нотариуса конверт с ключами от квартиры и короткое письмо от покойной. В письме та деловито, но без лишних эмоций, попрощалась и объяснила, как управляться с водяным котлом на кухне.  Тем пасмурным летним днём я ещё не знал, что приехал, чтобы остаться здесь навсегда. Звонок о смерти тётки и квартире в наследство словно разбудили меня. Но к тому времени я проработал в опеке более двух лет и был потерян безвозвратно. Просто после того, что мне довелось увидеть, пребывая на должности соцработника, я уже не смог бы заниматься чем-то другим. Сложно объяснить, но в первые же месяцы эта работа смяла меня, как ломкий сухой лист, забытый среди страниц томика Вильяма Блейка. Ты словно заглядываешь наизнанку повседневности и видишь холодную, зияющую пустоту, от которой не можешь больше отвернуться. Как не сможешь уже никогда стать прежним. Нет сил? Что ж. Попробуй уйди. Но каждый вечер по пути домой из магазина ты станешь спрашивать себя, что происходит сейчас вон там, за освещённым тёплым светом окном чьей-то квартиры? А вон там, где нет занавесок и мерцает в сумерках программой "Вести" голубоватым экраном цветной телевизор? Возможно, ничего. Наверняка счастливая семья пьёт там чай, ужинает, делится новостями, накопленными за день. Или ребёнка забивает на смерть ножкой табуретки отец-алкоголик за тройку по математике, а его жена тупо стоит, обливаясь слезами, и смотрит,  даже не пытаясь спасти дочку или сына. Скорее всего ты не помог бы ему. Это правда. Но у тебя, по крайней мере, был бы шанс и что же? Сбежишь? Спрячешь голову в песок, как настоящий трус? Или смело ринешься в бой, обрушив на дебошира град точных ударов кулаками, повреждая нервные узлы и лишая его конечности подвижности? На этот вопрос я себе уже давно ответит. Когда ты выносишь из какой-нибудь гнилой дыры своего первого спасённого ребёнка; грязного, голого, такого невозможно тощего; когда ты, прикрыв дешёвым пиджаком от холода, несёшь его к машине, ощущая под пальцами рубцы и старые сигаретные ожоги; пока от увиденного там по твоим щекам льются злые слёзы; пока позади свирепо рычит и бросается на ментов с ножом бухая свиноподобная мамаша... Да... обшарпанная дерматиновая дверь вновь таила за собой межзвёздную пустоту и часть её  навсегда поселилась в детских глазах. Ты уносишь её с собой, если ты хоть немного похож на меня, уважаемый читатель, после этого ты пропал.
                Обуреваемый такими мыслями, я ехал от аэропорта до улицы Ленина дом 12 на такси. Вскоре белый рено логан свернул влево на перекрёстке у светофора и плавно покачивая пластиковым передним бампером въехал в Т-образный двор и остановился перед пятиэтажным кирпичным двух подъездным зданием 1960 годов постройки со множеством пластиковых окон и кондиционеров. Его кирпичного цвета  стены уже слегка обветшали, но все еще сохраняют в себе дух прошедшей эпохи. На первом этаже расположены небольшие магазины и кафе, где местные жители могут купить свежие продукты или выпить чашку кофе.
                Двор дома просторный и зелёный, с десятком высоких вековых деревьев с густой раскидистой кроной, которые создают приятную тень в знойные летние дни. Здесь есть детская площадка с качелями и горкой, где часто играют ребятишки из соседних домов. Являясь поклонником активного отдыха, я с радостью стану заниматься на уличных тренажёрах, учить чужих детей играть в футбол или мирно общаться с соседями на отвлечённые темы.
                В глубине двора в тени высоких карагачей вдоль подъездов стоят несколько лавочек, на которых собираются пожилые жители, обсуждая последние новости и делясь воспоминаниями. Я убеждён, что легко найду общий язык с любым гражданином. Но пока знакомиться с соседями не хочу. Эпоха уже не та, чтобы дружить семьями и всей толпой ходить друг к другу в гости.
                Сдержанно поблагодарив таксиста за содействие и заплатив за проезд наличными деньгами, я забрал спортивную сумку, в которой умещался запасной смокинг; несколько футболок и отутюженных лично мной маек с рубашками и брюками; зубная щётка, безопасная бритва; крем для обуви и книга Вильяма Блейка, которую не успел дочитать на прошлой неделе. Когда таксист уехал, я интуитивно нашёл на связке ключей нужный ключ от домофона, открыл железную дверь в подъезде и зашёл внутрь. Ещё раз сверившись с дарственной на недвижимость, я решительно поднялся по цементным ступеням на пятый этаж. На каждом этаже находилось четыре квартиры: две параллельны друг другу, а две посередине. Стены в парадной по традиции середины двадцатого века снизу окрашены в салатный либо светло голубой цвет, а от потолка вниз отштукатурены и побелены. Остановившись перед массивной дубовой дверью с номером 34, я отпер замок и зашёл внутрь.
              Теперь коротко опишу интерьер.
                Очутившись внутри жилища, я попадаю в небольшой широкий предбанник, в котором стоит шифоньер с зеркальными дверцами и полка для обуви. Слева-наискосок вход в средних размеров спальню. Прямо перед застеклённой матовым стеклом дверью стоит широкая кровать. Заглянув в глубину комнаты, можно увидеть слева вход на маленькую кухоньку и большое пластиковое окно с тюлевыми занавесками.
                На кухне справа у пластикового оконца стоит высокий узкий холодильник; слева газовая плита, соединённая с узким столиком для нарезки овощей и встроенной в тумбу раковиной.
                Вернувшись в предбанник, замечаю узкий длинный коридор, ведущий в просторную гостиную. Там находятся вдоль смежной со спальней стены: книжный шкаф, шифоньер для одежды; на стене висит аккуратный плазменный телевизор с плоским экраном; если встать к перегородке между залом и спальней, можно увидеть от потолка до середины стены окно и балконную дверь, ведущую на лоджию без крыши с металлическими периллами по грудь.  Вдоль окна стоит диван, пара кресел и журнальный столик. На полу лежит ковёр ручной работы.
                Из окна гостиной виден тенистый двор с детской площадкой. Окно в спальне выходит на небольшой забетонированный карман для машин жильцов. Из окна на кухне виден торец панельной девяти этажки с плоской крышей.
                Далее справа от узкого длинного коридора две двери: одна ведёт в закуток, где стоит сама ванна и маленькая, изящная раковина, около которой справа у перегородки между сортиром и ванной приютилась узкая стиральная машина. Рядом из холла ведёт дверь в клетушку с установленным в ней унитазом.
                Вот, пожалуй, и всё.
                Сложив скромные пожитки в шкаф в предбаннике, я принял душ, переоделся в домашний халат и стал готовить обед.
                Поэтому приехав в Северодвинск и немного обосновавшись, всего за неделю бесповоротно влюбившись в его тишину, колючий морской воздух и уютные дворы и внезапно обрывающиеся в бескрайний свинец залива, я отправился прямиком в муниципалитет. Родственников у меня нет. В Питере ничто особо не держало. А в отделе опеки и попечительства всегда найдутся вакансии. Конечно, оформив перевод из Санкт-Петербурга в эту провинцию, я серьёзно проиграл в зарплате. Но прибыль для меня не главное. Я хотел привести в порядок свои мысли, успокоиться после бандитских разборок, в которых участвовал, служа в армии под командованием полковника Соловьёва, отдохнуть, остепениться, заняться легальным делом. К тому же я успешно сдавал в наём трёх комнатную квартиру в Питере на улице Фрунзенской набережной. И кое-какие сбережения от бандитско-армейских будней ещё остались. Так что пока не бедствую.
                Параллельно с этим на моей новой работе в Северодвинске происходило вот что:
- Марина, ну где он там? - суетилась невысокая рыжеволосая красотка с пятым размером груди примерно 25 лет с конопатым лицом и курносым чуть вздёрнутым носиком.
- Кто? Вадим? А я почём знаю? - равнодушно пожала плечами высокая, как жердь, и плоская, как гладильная доска в прачечной, шатенка с большими карими глазами приблизительно  и вьющими длинным волосами тридцати с небольшим лет с нулевым размером груди. И начальница отдела кадров по совместительству.
- Да на адрес поехал к этим Артамоновым, - ответила бухгалтер Анна Сергеевна Кузнецова женщина около 35 лет с добрым и открытым лицом; среднего роста и комплекции с длинными тёмно-русыми волосами, собранными на затылке в аккуратный пучок и небесно-голубыми глазами, излучающими добро и сострадание, и пояснила: - Его Анастасия Павловна к Артамоновым послала.  Там отец-лифтёр опять напился и гонял жену и дочь с топором в руках по комнате.
                В одежде Анна Сергеевна предпочитала удобную, но стильную одежду: обычно это классические брюки и блузки пастельных тонов, что подчеркивает её профессионализм и заботливый подход к работе. На её запястье всегда можно увидеть браслет с загадочными оккультными символами. Видимо, знак принадлежности к какой-то псевдо религиозной секте.
- У! А давно? - разочарованно протянула рыженькая секретарша.
- С утра ещё, - отозвалась бухгалтер и поинтересовалась: - Юлька, а ты что: влюбилась? Вот не предположила бы, что тебе азиаты нравятся.
- Никакой он не азиат, - обиженно надула губы Юля, - обычный обрусевший казах.
- Ну какой Вадим казах?  - возразила бухгалтер  и пояснила: - Натуральный бурят, якут или монгол. На худой конец, кореец.
- Мутный он какой-то, - подала голос начальница отдела кадров по фамилии Волк, - я его пыталась разговорить о прошлом - молчит, как партизан на допросе. Как бы уголовника или наркомана нам не подсунули. А ещё хуже психа или отмороженного на всю голову неонациста, слепо поклоняющегося портрету Степана Бандеры.
- Ну и правильно. Нечего своим любопытством лезть в чужую жизнь, - оборвала её Юля.
- Оставьте вы парня в покое, - заступился заочно за Малышева местный психолог по имени Сергей Владимирович Петров и продолжил: - то, что Вадим необщительный, замкнутый, его личное дело. Имеет право. Что вы как на базаре, дамы? Честное слово! Даже неловко как-то.
                Для справки: Сергей Владимирович Петров - среднего роста чуть полноватый мужчина примерно сорока пяти лет с волнистыми, коротко стрижеными волосами, седеющими висками и внимательным, спокойным взглядом больших карих глаз, изучающих посетителей из-под густых, как у Брежнева, бровей.
                И девушки тут же засмущались и притихли.
                Натянув на лицо самую дружелюбную улыбку, на которую только был способен, я открыл дверь и вошёл внутрь здания.
- Добрый день, коллеги, - вежливо поздоровался я с напарниками и поинтересовался: - я что-нибудь пропустил?
- Да. Пару ступеней в эволюции человека, - беззлобно пошутил охранник Василий и заржал, как жеребец в конюшне.
                Бухгалтер зашикала на Васю. И он замолчал. А я предпочёл проигнорировать плоскую тупую шутку. Зачем дураку внимание уделять?
- О! Вон он! Лёгок на помине! - радостно заулыбалась мне рыжая девушка, - тебя директриса ищет. Дуй к ней в кабинет.
- Спасибо, Юля, - коротко ответил я и прошёл по длинному коридору со множеством коричневых дверей по обе его стороны.
- Да, Вадим, заходи, - разрешила Анастасия Павловна Крылова - руководитель попечительского совета, сидя спиной к окну за удобным письменным столом и шутливым тоном продолжила: - ну так уж и вызывала? Что ты, как не родной? Заходи. Конфетку будешь? Бухгалтер Аня "мишек на севере" принесла. Коррупционерка этакая. Угощайся.
       Для справки: мой очаровательный дама-босс выглядит так: невысокая женщина средних лет с длинными, чёрными волосами, густой волной спадающими на плечи; правильными чертами лица; уверенной походкой и строгим взглядом.
       Стиль одежды: деловой брючный костюм светлых оттенков.
- Спасибо, - смутился я и сел на кожаный стул напротив директрисы.
- Что там у Артамоновых?
- Нормально пока. К ним бабушка приехала. Готовит, убирает. Мать, конечно, шальная. Шатается. По стенке ходит. Но вроде трезвая. Урод этот, вроде бы говорят, больше не объявлялся. У Антона синяков свежих нет. Сидит на полу в углу и жёлтого коня рисует. Вот, подарил мне его. Полотно в стиле Кандинского. Художником, наверное, будет, - предположил я и положил на стол неплохо выполненный рисунок животного.
- Ну, дай бог, - вздохнула директриса, - ты уж за ними присматривай. Иск на лишение родительских прав придержи пока.
- Хорошо, - покладисто уступил я.
- И на, держи ещё одних. Там документы все, протоколы, медицинские освидетельствования.
             Я взял папку в руки и открыл её. Анастасия Павловна заметила это и мягко возразила:
- Да закрой. Потом у себя в кабинете прочитаешь. Я сейчас главное расскажу.
              Я подчинился, отложил пухлую папку с бумагами в сторону и приготовился слушать.
- Итак, Назарова Светлана Игоревна  проживает с сожителем и пенсионеркой матерью Маргаритой Николаевной в квартире последней на Якорной улице. В законном браке не состоит. Детей нет. Официально не трудоустроена. Живут, наверняка на пенсию бабки. Она ветеран труда. Так. Что ещё? Долг за ЖКХ за триста тысяч перевалил. Газ им уже перекрыли. И слава богу. А то, чего доброго, весь дом спалят. Бухают, конечно, как черти. Привод за приводом. Менты административное дело возбудили. Там весь район такой неблагополучный. Сам знаешь. Но это прямо мрак какой-то, а не семейка. Притон у них там что ли? Мужик её, урка бывший. Всё как обычно. Сидел тут у нас в ИК-12. Трижды она из-за него попала в больницу. Один раз даже с переломами рёбер и сотрясением мозга в реанимации лежала. Но заявление писать на сожителя отказывается. На допросе у дознавателя утверждала лаконично: "упала".
- По какой статье этот хмырь сидел, не известно? - уточнил я, пристально посмотрев раскосыми карими глазами на собеседницу.
- Ой. Там мутная история. Сначала гражданин Иванов служил себе спокойно по контракту в "горячих точках", а потом из той части двое солдат-срочников домой не вернулись. По одному не смогли привлечь. Инсценировал самоубийство. А вот по второму рекруту уже свидетели нашлись. Доведение до суицида. Мучил он их там, в общем.
- Понятно, - неопределённо буркнул я себе под нос и ухмыльнулся, вспомнив своих "старослужащих" в бронетанковых войсках.
- Загляни к мальчикам в РОВД. Пусть для тебя дело Иванова поднимут. Если хочешь, - дружелюбно попросила директриса.
- Так. Подождите. А что значит: "детей нет"? - насторожился я, нахмурив густые, как у Брежнева, брови.
- Да то и значит, что по документам она у нас бездетная мадам, - с обаятельной улыбкой продолжила леди босс, - в женской консультации у нас Светлана Назарова не состоит. На сохранении тоже не лежала. Да только соседи их, те самые, которые через день на шум и драки патруль вызывают, неоднократно (понимаешь) сообщали, что слышат из неблагополучной квартиры детский плач. Никто её с пузом при том не видел.
- Это что же? Мы ребёнка проморгали? - удивился я.
- Выходит, что так, - кивнула Анастасия Павловна, - не трави душу, а? Знаешь, кому по шапке прилетит, если Светлана там родила, а мы ни сном, ни духом? В общем так: руки в ноги и бегом на Якорную улицу. Адрес в папке.
- Ясно-понятно, - буркнул я себе под нос и кивнул.
- Ты поосторожнее там. И участкового с собой прихвати. Пусть этот увалень зарплату отрабатывает, - предупредила начальница.
               Взяв папку под мышку, я отнёс её в свой рабочий кабинет и запер в сейфе, предварительно выписав адрес в блокнот. Вызвав такси, я поехал в неблагополучный район. Но поосторожнее не получилось. Два часа спустя я стоял в обшарпанном, давно не ремонтированном подъезде, насквозь пропахнем нечистотами, с облупившимися стенами и неистово барабанил кулаками по обветшавшей, обитой дешёвым дерматином, двери.
- Откройте! Я из службы опеки и попечительства! Инспектор Малышев по борьбе с неблагополучными семьями, - настойчиво крикнул я в замочную скважину. Но ответом послужила лишь тишина.
             За дверью возились, шуршали, что-то двигали, но открывать не спешили. Время шло. Мне уже порядком надоело торчать на лестничной клетке на радость всем соседям. Мой отутюженный смокинг с кипенно белой рубашкой и галстуком вызывал зрительный диссонанс с местной обстановкой. Может быть и впрямь стоило вызвать участкового Павленко, чтобы алкаши охотнее шли на контакт? Проблема в том, что местного младшего лейтенанта полиции я знал лично. Встречался с ним несколько раз. И этот тип мне категорически не нравился. Тут как повезёт.  Есть среди ментов достойные, понимающие люди. Но Егор Викторович был совершеннейший чистопородный выродок. Любитель помахать резиновой дубинкой по поводу и без. Такому типу я руки не подал бы даже провались он зимой в прорубь. Интересовало Павленко на вверенной ему территории одно - чтобы тишина была и копеечка стабильно капала. На закон и справедливость ему плевать с Эйфелевой башни. Как и на людей, которых он обязан защищать по долгу службы тоже. А там пусть хоть сожрут друг друга. Всё равно сброд и быдло. Такая вот у человека философия. Подобный моральный урод и родной матери не союзник. Именно таких граждан, как Павленко, я из самообороны нещадно колотил в казарме и в детском доме в недавнем прошлом.  Едва я занёс ногу, чтобы от души садануть по  двери квартиры, как замок дважды щёлкнул, проворачиваясь. На цепочку приоткрылась смрадная щель. И я вздрогнул от неожиданности. А ещё потому, что из темноты за дверью на меня взглянула космическая пустота. Мой старый враг из детских страхов. Впрочем иллюзия сразу рассеялась.
- Чё ты мутишь, фраер?! Тут люди отдыхают! Понял?! Нет?! - заплетающимся от водки языком огрызнулся гражданин Иванов, - вали на хер отсюда!
              Перегар, возникший возле дверного косяка от небритой рожи был едва выносим.
- Ошибаешься, Иванов. Ты не человек. Ты плесень и плешивый таракан, - невозмутимо возразил я и внезапно толкнул дверь плечом.
            Не ожидавший этого обрюзгший, плешивый мужик в сильно растянутых трениках и заляпанной жиром майке потерял равновесие, отступил внутрь квартиры и со всего размаху упал на ягодицы. Я вошёл следом, достал удостоверение из кармана и небрежно махнул выданным мне солидными бордовыми "корочками" с орлом на обложке перед опухшим лицом собеседника, щуплого доходяги с сиплым голосом, чуть ли не полностью забитого поплывшими от жира на боках наколками. Судя по рисункам, его незатейливая жизнь сочетала в себе армейскую и тюремную тематики. Понятно. То был знакомый типаж. Таких шнырей обычно всю дорогу в плацкартном вагоне до Воркуты сильно обижают. Зато на воле гнуть пальцы веером и колотить понты становится их второй натурой. Понимают они только разговор на языке силы или власти. Я глубоко вздохнул и постарался настроиться на нужный лад. Это всегда давалось мне с некоторым трудом особенно тогда, когда хотелось сократить дистанцию между своим кулаком и челюстью оппонента. Но работа есть работа. Сидеть за этого опущенного козла, как за нормального, двадцать пять лет в Магадане я не собирался.
- Муниципальный отдел опеки и попечительства "Надежда" старший инспектор Малышев Вадим Сергеевич, - скучающим казённым тоном известил я, глядя по сторонам, - инспекция жилищно-бытовых условий. Сигнал к нам поступил. Вы кто будете? Проживаете здесь или в гости к кому-то пришли?
               В коридоре было темно, как в жопе негра. Ой, пардон, афро американца. Шнырь растерянно моргал и нервно дёргался, не торопясь отвечать. Что-то в его поведение сразу мне не понравилось. Но что именно, пока понять не мог.
           Справа приоткрылась дверь в комнату. И появился ещё один персонаж, чем-то неуловимо напоминающий своего приятеля. Пробормотав что-то лебезящим тоном про "здравия желаю, товарищ инспектор. Извините за беспокойство. Вот в гости зашёл. Вот ухожу уже", - и бочком, чуть ли не кланяясь, он бочком протиснулся мимо меня к приоткрытой входной двери и ящеркой юркнул в подъезд. С лестницы раздались быстрые, удаляющиеся шаги.
- Молодец. Мудрый выбор, - одобрил я, криво усмехнувшись. И, обращаясь уже к Иванову, вновь заговорил: - отдыхаем, значит? Гражданка Назарова Светлана Игоревна кем вам приходится?
- Ну баба моя. Но мы ничё не нарушаем. Понял, да?! И вообще, чё ты тут раскомандовался, в натуре, хряк узко глазый?! - сердито заворчал Иванов, кряхтя и отдуваясь, поднялся на ноги.
- Проходили. Знаем. Двадцать страниц текста рекомендую опустить и отвечать на вопрос, - сохраняя официальный дежурный тон, заговорил я.
- Это соседи суки врут всё! - гнул пальцы веером сожитель.
- Ну, раз не нарушаете, тогда и волноваться не о чем, - флегматично отозвался я и уточнил: - я пройду. Не возражаете?
              Не потрудившись придать последней фразе вопросительную форму, я отодвинул своего нервного оппонента плечом и пошёл по коридору к той двери, из которой недавно выскочил второй алкаш.
- Кто-то ещё тут есть?
- Я и Светка. Кто ещё, на х...?! У тебя документики-то есть, а, старшой?! Чтобы вот так в чужую частную собственность вламываться?! - вопил, как потерпевший, Иванов, семеня за мной повсюду.
- Только что был фраер. Теперь старшой. Вы уж определитесь, гражданин Иванов, - не удержался я от колкости.
- Слышь, чучмек, мы свои права знаем, на х! - возмущался тунеядец.
- Рад за вас, - усмехнулся я.
                Этот увлекательный диалог продолжался в том же духе, пока я двигался к цели, проходя по самому краю моего сознания. Я был занят тем, что пытался обнаружить хоть какие-нибудь следы присутствия в этом клоповнике ребёнка: детскую одежду, игрушки, использованные памперсы среди прочего мусора, наваленного в углах метровыми кучами. Двухкомнатная квартира пребывала в руинах стараниями гражданина Иванова и его сожительницы Светы. Разуваться я не стал из принципа. Пол тут покрывал толстый слой местами влажного мусора; обои гнили прямо на стенах; роль мебели исполнял нагромождённый повсюду советский хлам; страшно воняло гнильём, тухлыми объедками и сивухой. Даже сунь я голову внутрь мусорного бака, неделю стоявшего на солнцепёке, и то дышать было бы легче. В носу неприятно засвербило. А глаза заслезились. Я громко чихнул и высморкался в накрахмаленный лично носовой платок.
- Чистоплюй, блин! - ехидно прокомментировал мои действия пьяница.
             Но я проигнорировал его реплику и двинулся дальше. Под ногами пружинило. Перекатывались пустые бутылки.
- Несовершеннолетние есть в квартире? - бесстрастно осведомился я, нахмурив "брежневские" брови.
- Да ты попутал, что ли, морда не русская?! Какие несовершеннолетние?! В натуре, бля! - наорал он, по закоренелой привычке наполовину сложив татуированные блатными перстнями пальцы рук.
             Периодически урка непроизвольно скалился и скрипел зубами.
- Одни мы тут сидим, в натуре, чай пьём. Чего ты докопался, бля! - возмущался алкаш.
             В зале никого не оказалось. Заходить я не стал. Узкая тропинка, петляя, вела между грудами тряпок, перевёрнутыми деревянными ящиками; вездесущими пакетами, забитыми чёрт знает чем; все окна оказались залеплены газетами и целофаном; в дальнем углу спальни находилось что-то вроде лежанки: пара почти чёрных от времени матрасов; ведро без ручки; кальян; обугленная электроплитка и батарея пустых бутылок. На тумбочке орал ламповый телевизор и лежала кучка пакетиков из блоков с обрывками размотанной изоленты. Ну хотя бы понятно, почему абориген такой дёрганый. Его воровство радио и телевизионных  меня сейчас не интересовало. Никаких следов присутствия ребёнка любого возраста не оказалось. Разочарованно пожав плечами, я направился дальше.
             Ещё одна комната. Дверь в неё даже не открывалась до конца; тусклая лампочка в патроне; журнальный стол, обгоревший с одного края; продавленная до пола тахта; затем санузел без света, на который было страшно даже просто смотреть. Ванна явно использовалась для сброса помоев и заполнилась уже наполовину. Воистину нет предела той степени скотства, до которой способен опуститься человек. Урка продолжал хвостом таскаться за мной, непрерывно нудя, матерясь на блатной манер, и корча рожи. Где-то за стеной, вторя телевизору, бубнила каналом ВГТРК "Культура" радио точка, не затыкаясь ни на секунду. Я чувствовал, как от духоты и вони мне становится дурно. Детей в этом свинарнике не было. Либо я их не нашёл.
             Хозяйка обнаружилась на кухне. Постаравшись не коснуться одеждой ни загаженного стола, ни заваленной посудой раковины, плиты, я обошёл кухню и открыл холодильник. От брезгливости взявшись за ручку носовым платком. От этого батистовая ткань моментально почернела и покрылась масляными пятнами.  Внутри ждала темнота. Пара банок с соленьями, наверняка содержавшими ботулизм, и покрытая сальными потёками обугленная суповая кастрюля с поднявшейся над ней пышной шапкой плесени. Никакого детского питания или молочных смесей. Я обернулся к женщине, безучастно сидевшей за столом в ночнушке, подперев руками голову. Перед ней стояла водочная бутылка, заткнутая бумажной пробкой; на дне ещё плескалась пара сантиметров жидкости.  На столе разложена нехитрая закуска. А прорехи в ночнушке открывали вид столь малоаппетитной плоти, что польститься на неё мог только изголодавшийся волк долгой зимней ночью. Моё появление в кухне осталось без внимания.
- Гражданка, вас как зовут? - для протокола уточнил я суровым официальным тоном.
             Бесполезно. Словно кричишь в трубу водостока. Мутные, маслянистые глаза не порождали взгляда. Как не давала света заросшая пылью лампочка под закопчённым потолком. Я протянул руку и пощёлкал перед её лицом пальцами в попытке привлечь внимание.
- Светлана Игоревна, вы с нами? - снова спросил я.
              Ответом мне стало нечленораздельное мычание.
- Светлана Игоревна, у вас есть дети? - я продолжил настаивать на своём.
 - А? Что? Где? - недоумённо бормотала пьянчужка. Два плоских зеркала души сфокусировались на мне. От этого по загривку пробежал холодок. - Ты чего тут делаешь? Кто таков?
- Дети, спрашиваю, у вас есть? - терпеливо повторил свой вопрос я.
- Красавчик, зачем дети? - женщина зашевелилась, изображая великосветскую истому. Ночнушка упала с полного нозреватого плеча. - Хочешь я сама тебя приголублю? Водки принесёшь только. Да? Для дамы.
              Разговаривать здесь было не с кем.
- Извините за беспокойство, Светлана Игоревна, - со вздохом разочарования бросил я через плечо, направляясь к выходу.
             Одуряющая вонь убивала. Приглушённая классическая музыка из невидимого радио буравила мозг. Предельно не подходящий к местной обстановке аккомпанемент. Я застыл в дверях кухни, приколотой этой мыслью, как насекомое булавкой. Ведь раз есть музыка, то должно быть и радио. Если я радиоточку не нашёл, то это вовсе не значит, что её нигде нет. "Вероятно, мелодия доносится от соседей. Если тут слышимость хорошая", - подумал я, сосредоточенно нахмурив брови.
- А где бабушка? - поинтересовался я.
- Кто? - пыталась понять мой вопрос Светлана.
- Слышь, узкоглазый, валил бы ты отсюда, начальник!  Давай разойдёмся бортами по-хорошему? - встрял некстати урка Иванов.
- Рот закрой, плесень, и не мешай работать, - огрызнулся я, теряя терпение, и пояснил: - мать этой гражданки по имени Маргарита Николаевна где?
- А! Да отдыхает там, - заплетающимся с похмелья языком неопределённо залепетала Светлана Игоревна, махнув рукой куда-то в сторону, - у себя там. У неё ноги не ходят. Вот и лежит постоянно, как бревно, на кровати.
- Да чё ты городишь, сука, нет тут никого, начальник! - попёр буром зэк, - ты сам всё видел, в натуре. Светка до чертей допилась. Эй, куда пошёл? Назад вернись!
             Пропустив его слова мимо ушей, я упрямо шёл по аудио следу симфонической музыки, доносившейся откуда-то рядом с коридором. Шкаф. Какие-то перевёрнутые ящики. Вешалка, погребённая под свалявшимися в неведомый ком вещами; опрокинутая навзничь полка для обуви; ряды аптечных склянок.  Вот оно! Тяжёлое, советское трюмо, в котором чудом уцелело только одно зеркало, оказалось неплотно придвинуто к стене. Кряхтя и отдуваясь, я с трудом оттащил его в сторону, чтобы обнаружить ещё одну дверь. Квартира оказалась трёхкомнатной! Мысленно выругавшись за невнимательность, я толкнул дверь. Затем потянул, игнорируя отчаянные панические вопли старого уркагана, хаотично размахивающего руками, прежде, чем заметил крупные шляпки криво заколоченных гвоздей, торчащие из косяка.
- Вы что, бабку замуровали там заживо? - ошалело глядя на заколоченный вход миндалевидными карими глазами.
- А для чего ей дверь, если ноги сгнили давно? Лежит и фиг с ней! Не трогает никого. И на том спасибо! - верещал, как потерпевший, Иванов.
- Чего?! Ты совсем страх потерял от безнаказанности, идиот конченный?! А есть ей как?! В туалет ходить?! - взвился я, теряя остаток самообладания.
- Да всё нормально. Не психуй, старшой. Думаешь, самый умный, на х?! Всё продумано! Вон кормушку ей снизу в двери выпилил. Туда хавку. Оттуда нечистоты. Понял?! Вали давай, мусор, загостился! Надоел!
            Присев на корточки, я посмотрел вниз и заметил у самого пола выпиленный в двери кривой прямоугольник, посаженный на петли, и подоткнутой по щелям замусоленной тряпками. Стальная щеколда была закрыта. Изнутри доносились звуки скрипки и фортепиано. Наклоняясь, чтобы отодвинуть засов, я уже достал из кармана пиджака телефон, чтобы вызвать сюда наряд полиции. Когда лючок распахнулся, из чёрной дыры ударило столь удушающее гнилостное зловоние, что желудок прыгнул к горлу, а рот мгновенно заполнился желчью.  Меня едва не вырвало на собственные лакированные ботинки. Краем глаза я заметил движение. Подскочивший урка толкнул меня на дверь. Я почувствовал быстрые, но слабые удары в живот. Один! Другой! Третий!
- Что-то не впечатляет, урод! - осклабился я, убирая телефон в карман пиджака и вместо него достал металлический кастет, который подобрал в каком-то питерском притоне, и с тех пор взял за правило брать с собой на выезды.  Самоделка удобно легла в тренированный кулак.
              Мужик снова замахнулся в тёмной прихожей правым предплечьем. Я перехватил его запястье левой рукой сверху, рывком вывернув по дуге наружу до характерного щелчка, а затем нанёс мощный хук справа кастетом ему в висок. Зэк взвизгнул фальцетом, выронив заточку на пол. Из его белёсых глаз брызнули слёзы от болевого шока. Голова дебошира на тонкой шее улетела в бок. Вся наша неловкая возня заняла едва ли несколько секунд. "Чёрт! Не помер бы, ублюдок!" - подумал я запоздало делая шаг к распростёртому на линолиуме телу. Но шаг получился какой-то неловкий. Левая нога подкосилась. Сильно закружилась голова. От вони, наверное. Да ещё адреналин. Взглянул вниз и увидел, что вся рубашка и полы моего пиджака почернели насквозь напитавшись кровью.  Ноги не держали. Оседая вниз, я ещё успел удивиться. Сукин сын и правда меня зарезал. Теряю квалификацию заядлого выживальщика. Щека коснулась липкого пола. И внутренне я содрогнулся от чувства брезгливости. Обидно. Глупо умирать вот так, от руки опустившегося уголовника. Когда столько испытаний пройдено практически без потерь. Прямо перед собой мутнеющим взглядом я увидел чёрный пропил в двери, ведущую в бабкину комнату. В нём возникло и быстро приблизилось бледное пятно детского лица. Что-то с любопытством смотрело на меня оттуда, из темноты, сопровождаемое трупной вонью и бредящим репродуктором.
- Здравствуйте, дяденька, - пропищало лицо, - как вас зовут?
              Комната поплыла окончательно и померкла.
              Сознание возвращалось рывками. Первым, на что я обратил внимание, был запах. Благословенный аромат чистоты, хлорки и лекарств. Запах больницы. Ещё пахло цветами, стоявшими на тумбочки возле кровати. Это явно постарались коллеги. Сосед по палате - толстый мужик с густой щёткой седых усов позвал врача и вышел в коридор, разминая в пальцах сигарету. Я давно бросил курить. Но в этот момент снова ужасно захотелось курить.
            Деловитая полная женщина в белом халате проверила капельницу и недовольно поджимая и без того тонкие губы, рассказала, что я пропустил. Оказывается, меня доставили пять часов назад с кровопотерей и тремя неглубокими ранами от самодельного ножа. Просто повезло. Выходило так, что избитый мной урка очнулся до прихода полиции, забрал мой телефон, деньги и пустился в бега. Полицию уже вызвали соседи, заглянувшие в распахнутую дверь и обнаружившие там, как они полагали, труп. Светлану Игоревну доставили, было, в отдел. Но потом передали медикам, чтобы прокапать глюкозу. Так как толку от её показаний в таком состоянии не было. Пока я слушал рассказ докторши и вяло разглядывал потолок, мне постоянно казалось, словно я забыл что-то очень важное. Как вдруг пришло озарение!
- Ребёнок! Что с ним? - взволнованно спросил я у собеседницы.
- Каким ещё ребёнком? - удивилась врач.
- Я видел в щели под заколоченной дверью, замаскированной шкафом, бледное лицо с глубоко запавшими глазами, с любопытством выглядывающее в вырезанное в двери кормушку, - терпеливо объяснил я и продолжил: - там была маленькая девочка. Её разве не нашли? В квартире у Маргариты Назаровой есть третья комната. Судя по запаху разложения, сама старуха уже давно умерла.
- Я не знаю, - развела руками дама - врач и доброжелательно посоветовала: - успокойтесь, Вадим Сергеевич. Вам нельзя сейчас волноваться. Возможно вам детское лицо просто померещилось от гипоксии мозга.
            Морщась от рези в швах под повязкой, я постарался принять вертикальное положение и вытянул из вены катетор, отбросил простыню, сел на кровать, тут же схватившись за раненный бок. Из раскосых карих глаз непроизвольно брызнули слёзы. Захотелось спросить, уж не забыли ли они достать из моей одежды кастет.
- Где мои вещи? - прошептал я от слабости, - надо туда вернуться.
- Что? Это не возможно! Я не выпущу вас из палаты в таком состоянии, - начала возмущаться медик, - постойте! Вы с ума сошли! Вам нельзя сейчас вставать! Полежите дня три хотя бы!
- Вы понимаете, что за этот срок без пищи и воды незнакомая девочка там просто умрёт, пока вы тут сопли жуёте? - рассердился я на заботу государственной служащей.
- Что здесь происходит? - в палату вошёл человек в форме капитана полиции.
- Да вот подарочек ваш обратно рвётся. Не лежится ему, - смущённо заулыбалась дама медик.
- Вы на машине? - спросил я у незнакомого офицера.
- Куда и зачем вы так спешите? - поинтересовался мент.
- Хорошо. В квартире у покойной старухи Маргариты Николаевны Назаровой осталась замурованная заживо маленькая девочка. Нужно срочно забрать её оттуда, - взволнованно пытался я достучаться до разума блюстителя порядка. Если он, конечно, был.
              Капитан несколько долгих секунд глядел мне в глаза, затем повернулся к женщине медику и попросил принести мою одежду. Когда врач, сердито фыркнув, вышла, мент подошёл ближе и протянул мой кастет со словами:
- Спрячьте куда-нибудь эту мерзость, Вадим Сергеевич, и никому не показывайте. Была у вас в руке, когда приехал на вызов патруль. Я попросил ребят не вносить этот предмет в протокол осмотра места происшествия. Скажите "спасибо" за предусмотрительность.
- Спасибо за содействие, - сдержанно отозвался я, испытав огромное облегчение. С души будто камень свалился.
            Иван Петрович – мужчина лет 45 среднего роста, но крепкого телосложения с коротко стрижеными каштановыми волосами и седеющими висками сложил руки на груди, покачался с пятки на носок, взглянул на букет в пластиковой бутылке с водой с отрезанным узким горлышком и поинтересовался:
- Успели хоть разок его кастетом достать?
- Успел, - я вздохнул, не снимая правой руки с пухлой повязки, - зря я туда один полез, конечно. Надо было участкового уполномоченного Павленко вызвать. Но у меня с ним отношения не сложились.
- Зря, - кивнул Громов. Он даже не думал спорить, - вы у нас человек новый. Из Санкт-Петербурга вроде. Там у вас, наверное, такого не бывает. Всё же северная столица России.
- Бывало всякое. И не раз, - уклонился я от прямого ответа.
               Капитан бросил непроницаемый взгляд на тумбочку, в которую я убрал кастет, и пробормотал себе под нос:
- Да. Видимо так. Вам виднее, Вадим Сергеевич.
              Минуты две мы оба напряжённо молчали.
- Может, лучше, патруль послать в квартиру к Маргарите Назаровой? - вдруг предложил офицер.
- А они справятся без моей подсказки с поставленной задачей? - резонно усомнился я, сверля собеседника пристальным взглядом.
             Врач вернулась со стопкой одежды, кроссовками и бланком отказа от госпитализации. Рубашку разрезали прямо на мне. Так что испорченный пиджак пришлось надеть на голое тело. Хоть с погодой мне повезло на улице. Не было ни дождя, ни ветра, ни слякоти.
- Одевайтесь, - сказал капитан, выходя из палаты в коридор, - машина у крыльца.
               Два часа спустя мы вновь прибыли на Якорную улицу и остановились перед обшарпанной кирпичной четырёх этажкой. Поднимаясь по лестнице на третий этаж, капитан Громов поддерживал меня за плечи, чтобы я не упал от слабости после ранения.
- Понятые, войдите! - рявкнул он, очутившись в коридоре злополучной квартиры.
- Фу! Господи Иисусе! То-то ко мне тараканы размером с кошку из вентиляции лезут! - сердито запричитала старушка - соседка, которая регулярно вызывала патруль на драки шумных соседей.
 - Давайте как-нибудь ускоримся? - предложил пожилой полный круглолицый мужик с моржовыми усами, протирая запотевшие стёкла в очках.
- Потерпевший, показывайте, где там ваша скрытая комната, - попросил меня Громов.
             Я с трудом протиснулся между сгрудившихся в прихожей понятых, набранных Громовым из соседей.  Трильяж оказался плотно придвинут к стене. Чтобы найти за ним дверь требовалось искать её специально. "Вот же тварь!" - пронеслась угрюмая мысль в голове в адрес алкоголика Иванова.
- Вот здесь. За зеркалом, - ответил я и постучал пальцем по шкафу, - товарищ капитан, если вам не трудно, отодвиньте этот предмет куда-нибудь. Мне сейчас не с руки это сделать.
- Посторонитесь, пожалуйста, - попросил меня мент и сделал жест двум патрульным.
            Схватив массивный шкаф с обеих сторон, три копа с трудом начали сдвигать его с места. Деревянные ножки протяжно заскрипели по полу. Заглянувшая за трильяж первой любопыткая старушка ахнула. Громов схватился рукой за скобу и потянул её на себя. От чего заколоченная гвоздями дверь жалобно взвизгнула, но не поддалась.
- Ну-ка, Мишаня, давай, - весело скомандовал Громов, обращаясь к высокому крепкому парню с погонами сержанта в форме ППС и коротко стрижеными русыми волосами.
- Может, ломик принести? - предложил с лестничной площадки мужик в тельняжке не по размеру.
- Так справимся. Но за предложение спасибо, - возразил капитан Громов.
              Мишаня схватил за ручку, упёрся ногой в косяк и рванул на себя. Дверь, заскрежетав вылезающими из дерева ржавыми кривыми гвоздями, распахнулась. Хоровой стон раздался в полутёмной квартире. Сгрудившиеся в прихожей люди разом принялись протискиваться к выходу. Началась давка. Оба понятых пулей выскочили наружу и побежали вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени. "Не выдержали зловония разлагающегося трупа Маргариты Николаевны, слабаки! Видимо, этот аромат не для их нежных носов! Мне же к помойке номер семь не привыкать!" - пронеслась злорадная мысль в моей голове. Наплевав на смрад  заброшенной скотобойни и закрывая рукавом пиджака себе рот и нос, чтобы не отравиться миазмами, я поднырнул под чей-то локоть и первым зашёл в комнату. Окна здесь были заклеены почти полностью.  Пыль плясала в редких лучах закатного солнца, чудом проникших внутрь. Сквозь оглушительную трупную вонь понемногу пробивались и другие запахи. Фекалий, немытого годами тела, старости, смерти. Когда резь в глазах ушла и течение слёз от ядовитых испарений прекратилось, зрение начало постепенно восстанавливаться. Привыкнув немного к темноте, я заметил возле стены продавленный диван, по которому расползалось и частично впитывалось в обивку что-то тёмное, закутанное в шаль и тряпки, протекающее густой болотной жижей. Над диваном на стене висела радио точка. Но сейчас она молчала. В дальнем углу комнаты от мусора был расчищен пятачок пола метр на метр. Там лежал тонкий, местами протёртый практически насквозь матрасик; стоял никелированный горшок с крышкой и были аккуратно, с любовью разложены в ряд какие-то предметы. Сокровища. Я разглядел голову Барби; плюшевого слона, из-за вылезшей набивки больше похожего на бесформенную тряпку; колпачок от красного фломастера и тщательно разглаженную обёртку "сникерса".  В дверь заглянул капитан Громов, затем прошёл к окну и принялся гадливо отрывать от стекла газеты и мешки. Стало чуть светлее. Открыть форточку он не смог. Ручек не было.
- Твою дивизию! Руки бы оторвал этому уроду Иванову, - сердито заворчал Громов себе под нос, - это что же такое?!
- Знакомьтесь, товарищ капитан: это бабушка. Хозяйка квартиры. Маргарита Николаевна Назарова, - сказал я, кивнув на разложившийся до половины труп на диване и добавил: - во всяком случае, должн ею быть теоретически.
              Я продолжал внимательно рассматривать захламлённое помещение.
- Они её что тут заживо замуровали?! - возмутился Громов.
               Услышав какой-то посторонний шорох, которого тут не должно быть, я приложил палец к губам и предостерегающе зашипел. Коп недоумённо уставился на меня. А заговорщицки ему подмигнул и попросил:
- Тихо, Иван Петрович. Слышите?
              Сотрудник убойного отдела понимающе кивнул и замолчал. В наступившей тишине стало слышно, как причитает и одновременно с этим матерится кто-то на лестнице; как проезжают за окном редкие машины; переминается в прихожей не решающийся ни войти, ни убежать, Мишаня. И как тихо скрипнула дверца покосившегося платяного шкафа, громоздящегося в одном из углов комнаты. Я осторожно шагнул вперёд, сосредоточенно нахмурив брови. В образовавшуюся в шкафу щель выглянуло испуганное измождённое детское личико.
- Привет, малышка, - дружелюбно произнёс я и впервые за свою долгую тяжёлую жизнь улыбнулся, - меня зовут дядя Вадим. Помнишь, ты спрашивала вчера моё имя?
              Ответа не последовало. Но дверца скрипнула снова, приоткрывшись ещё на пару сантиметров.
- А тебя как зовут, ушастик? - поинтересовался я, присев на корточки.
            Поднятая нами пыль медленно оседала на пол. Под чьим-то весом хрустнуло битое стекло.
- Настя, - прошептало существо из шкафа.
             Я зашёл в кабинет к начальнице и закрыл за собой дверь, хотя и знал, что без толку. Через минуту весь отдел соберётся возле  замочной скважины, изо всех сил напрягая слух. И наплевать.
- А! Герой! - Анастасия Павловна тепло улыбалась, - как ты себя чувствуешь? Получше тебе?
              На её суровом лице с опущенными уголками губ улыбка всегда смотрелась немножко чужеродно.
- Вроде да. Спасибо за заботу, - неопределённо буркнул я себе под нос, не привыкший к проявлению к себе заботы.
- Завтра комиссия по делам несовершеннолетних соберётся. Свидетелем будешь, - распорядилась дама босс.
- Я всё обдумал, - медленно заговорил я.
             Дородная женщина сразу поскучнела лицом.
- И не передумал, - скорее утвердительно, чем вопросительно, сказала она, - сама вижу. Ой, хорошо ли обдумал, Вадим? Зачем тебе этот геморрой? Ты молодой совсем. Вся жизнь впереди. Девушку хорошую встретишь. Своих детей наделаешь. А бедняжка эта. Ты хоть представляешь, что у неё в голове? Знаешь, что такая жизнь с детской психикой делает? Я вот знаю, повидала многое. Ты на меня посмотри. Ты знаешь, сколько она там просидела? А с прошлой осени наедине с трупом бабушки! От такого и взрослые люди, и мужики на раз ломаются.
- Я понимаю, Анастасия Павловна, - сдержанно ответил я, отгоняя от себя воспоминания об одиннадцати годах сплошного выживания в детском доме, которые триггером выскочили из кромешной тьмы памяти и набросились на меня с новой силой.
- Да что ты понимаешь? - скривилась женщина.
- Я с ней общался. Она полностью дееспособна, - стараясь казаться спокойным, возразил я.
- Да уж знаю, что общался. Вон второй месяц из интерната не вылезаешь! Пока Сергей Викторович Петров за двоих впахивает, - кипятилась директриса.
            Я не дал себя сбить с толку этими нелепыми причитаниями, воздействиями на совесть, предостережениями.
- Я понимаю вашу позицию, Анастасия Павловна, - обтекаемо начал я, тщательно подбирая слова, - но, поверьте, сам насмотрелся, как приёмные родители из кожи вон лезут. Но не справляются и отказываются. Потом в церковь бегают. Грехи замаливают. Потому, что к девяти годам там уже зверята, а не дети.  Давайте уже без обиняков. Тут совсем другая ситуация.
- Ой ли? - недоверчиво прищурилась брюнетка, склонив голову на бок и хитро прищурилась.
- Точно другое, - упрямо подтвердил я, плотно сжав в ниточку пухлые губы, - малышка Настя умница, красавица, ответственная, привязчивая до смерти, хвостиком за нянечками ходит, присматривает за младшими, чтобы их никто не обижал; речь чистая без слов-паразитов;  сама себя обслуживает. Это же уникальный случай. Её бабушка была учителем русского языка и литературы. Интеллигентнейший человек. Она девочку до самой смерти сама всему учила.  Радио точку включали только на ночь и то ради внучки. А Настя за Маргаритой Николаевной, парализованной, до самого последнего вздоха ухаживала, как могла. Они не позволили друг другу озвереть. Понимаете, ну нельзя её в интернате оставлять!  Я справлюсь!  Вы же знаете!
- Это ты сейчас так считаешь, Вадим Сергеевич, - впервые назвала меня по имени и отчеству директриса, - а потом взвоешь на Луну от кучи неразрешимых проблем с Настиным здоровьем, учёбой, документами, прививками. А что, если нет? Ты об этом подумал? Вот тут чёрным по белому написано: оставшись одна, девочка по началу впадала в истерику, а потом вообще в ступор! Боится закрытых дверей! Двадцать раз за ночь поднимается, чтобы проверить, что палата не заперта. А спит под кроватью, между прочим! Как привыкла! Ещё панические атаки; ночные кошмары; социальная дезадаптация и уже три пресечённые попытки самоистязания с момента поступления. У девочки страшная психологическая травма, Вадим. И гарантии на её полное исцеление нет; ей нужен постоянный уход. Если бы не бабушкино настойчивое воспитание, она бы и говорить не научилась.  - она подняла на меня глаза, надеясь, что хоть в этот раз переубедила. Но с изумлением встретила  в моём взгляде лишь непоколебимую суровую, несгибаемую волю к жизни, - если не ты не справишься, Вадим, бросишь её, как мать бросила, то Настя этого не переживёт, понимаешь? Нельзя играть с чувствами живого человека, как кот с мышкой. Готов ты к такому бремени на всю жизнь? Сумеешь обеспечить всё, что ей нужно?
- А с чего вы взяли, что я не справлюсь? - пытаясь сохранить внешнее хладнокровие, спросил я, перебиваю начальницу, и продолжил: - я готов к любому вызову судьбы; нравственной и уголовной ответственности. А последствия? Ну так плевать на них с Эйфелевой башни.
- Даже так? - брови начальницы удивлённо взметнулись вверх.
             Я кивнул и после небольшой паузы вновь заговорил глухим, как из бочки, голосом от нахлынувших волной эмоций:
- Вы только что описали меня тринадцать лет назад за некоторым малюсеньким исключением: я не пытался покончить с собой, - и, вздохнув, продолжил: - как видите, Анастасия Павловна, я всё ещё жив и относительно здоров физически и морально.
- Себя в Насте, значит, узнал? - многозначительно хмыкнула директриса.
- Да, - кивнул я, с неудовольствием заметив подрагивающие от волнения кончики пальцев и пояснил: - мы, русские, своих в беде не бросаем. В первую очередь Насте нужно, чтобы её любили.
- Выходит, триггер у тебя из детства, - задумчиво проворчала себе под нос начальница.
- Типа того, - не стал спорить я и уточнил: - так что вы решили?
- Чёрт с тобой, - уступила Анастасия Павловна, хлопнув ладонями по столу, от чего старая мебель протяжно заскрипела, и сурово предупредила: - но учти: такой проблемный малыш не игрушка, которую выбрасывают, наигравшись.
             Взгляд её оставался таким же пристальным и строгим, но опущенные уголки губ навестила тень улыбки. Почти уверен, что мне не показалось.
- Я не подведу, - мрачно ухмыльнувшись пообещал я, неимоверным усилием воли пытаясь унять дрожь в пальцах и нервный тик, выдававший ураган эмоций, бушующий в душе.
- Ну смотри. Сам свой выбор сделал, - подытожила дама, - я у тебя с пистолетом у виска не стояла. Удачи тебе, Вадим. А ты хоть понимаешь, какие шансы у холостого мужика, не являющегося родственником Насти, выбить опекунство над ней?
- Понимаю. Никаких. Поэтому и пришёл сразу к вам. Помогите, пожалуйста, - сдержанно произнёс я и уточнил: - Поможете?
               Тишина прокралась в кабинет и так в нём и осталась. Было так тихо, что я слышал тиканье дешёвых настенных часов; как колотится моё сердце; перешёптываются и шикают друг на друга кумушки за дверью. Наконец Анастасия Павловна тяжело вздохнула. Стул под ней снова протяжно скрипнул. Ещё отчаяннее, чем прежде.
- А куда я денусь? Потому, что дура я старая, - тяжко вздохнула дама и распорядилась: - свободен. Только про работу не забывай. Нельзя коллектив подводить. И учти: поблажки тебе не будет.
- Разумеется, - кивнул я, поблагодарил собеседницу за содействие и вышел из кабинета.
Параллельно с этим в детском доме воспитательница бежала за Настей сквозь толпу отчаянно орущих и хулиганящих детей и кричала на неё:
- Да куда же ты бежишь-то, как оглашенная? Смотри под ноги. Упадёшь. Тьфу!
- Простите, пожалуйста, ко мне дядя Вадим пришёл, - разнеслось по всему коридору.
           Топот сандалий по каменному полу не замедлился ни на миг. И через секунду Настя повисла у меня на шее, почти такая же невесомая, словно котёнок.
- Опять ты воспитательницу не слушаешься, ушастик? - пожурил я девочку, притворно сердито нахмурив густые брови. А в груди в этот момент разгоралось непривычное, незнакомое, чистое, светлое чувство радости и семейного счастья. Возможно это и есть любовь, которой я был лишён с детства.
- Слушаюсь-слушаюсь, - закивала белобрысая девчушка, - и лекарство пью. У меня от него язык коричневый. Вот смотри. А! - и малышка широко разинула рот.
- И впрямь коричневый, - согласился я и посоветовал: - поскорее закрой рот. А то сорока залетит.
- Сорока? - задумчиво повторила Настя и уточнила: - это такая птица с чёрными кончиками крыльев и хвостом, а так же серыми боками?
 - Она самая, - придурковато улыбаясь, подтвердил я.
- Как она может в рот залететь? Он же маленький, - недоумевала Наста.
- Вот будешь широко рот разевать и узнаешь, - пообещал я и продолжил, зашуршав пакетом: - лучше посмотри, что я тебе принёс.
- Ой! Что это? - девочка растерянно захлопала тёмно-русыми ресницами, глядя на вытянутые зелёные ягоды с косточками внутри, растущие на ветке.
- Это виноград, - подсказал я с мягкой улыбкой.
- Ви-но-град, - по слогам повторила девочка и поинтересовалась: - а что с ним делают?
 - Ну... обычно его люди едят, - впал в ступор я и пояснил: - это ягода такая. Ещё из винограда вино делают в тёплых странах: в Италии, Грузии, Армении, Азербайджане. Специально обученные фермеры веками выращивают особый сорт винограда; потом собирают урожай, кладут его в бочку и топчут ногами или прессом сок. Потом заливают жидкость  в чан и оставляют прокисать на солнце. Затем разливают по бутылкам и продают в магазинах. Подробностей производства виноградного вина я не знаю. Сам не пью алкоголь и тебе не советую. Спирт и спорт несовместимые вещи. Гляди, как это едят.
              Видя её неуверенность, я оторвал одну виноградину и сунул в рот. Затем осторожно прожевал и выплюнул в ладонь мелкие косточки, а мякоть проглотил. Настя всё ещё сомневалась, но послушно повторила. Мгновение спустя глаза её и без того огромные на исхудавшем личике изумлённо округлились, раскрываясь всё больше по мере того, как она жевала. Я даже забеспокоился. В следующую секунду не успел я опомниться, она целиком нырнула в кулёк, обеими руками набивая рот ягодами вперемешку с веточками лозы.
- Так, Настёна, не торопись. Не засовывай в рот всё подряд. Ветки не едят. И косточками не подавись, - предупредил я, но малышка не слышала.
- Настя! Анастасия, стоп! Не ешь, как свинья! - искренне возмутился я.
             Мгновенно замерев над пакетом с полными кулаками винограда и капающим по подбородку соком синеглазка смущённо посмотрела на меня. Щёки быстро порозовели от стыда. Полным именем её звала бабушка, когда она делала или говорила что-то не то.
- Прости. Пожалуйста, - смутилась она, с трудом проглотив комок, - знаю, что так есть нельзя в приличном обществе. Бабуленька всегда так говорила. Просто мне очень преочень понравилось.
- Рад за тебя, - я сдержанно улыбнулся, - я старался.
- Можно теперь буду есть только ви-но-град?
             Я не ответил. Смотрел на неё, раскрасневшуюся, а мысли витали где-то далеко. Воображение рисовало уже яркие картины совместной жизни: вот я беру на работе отпуск, покупаю билет на самолёт и везу Настю в Питер в день молодёжи. И показываю, стоя на разводном мосту, как по реке Нева медленно плывёт в сопровождении красочного салюта на берегу, деревянный фрегат с алыми парусами. Или: я с Настей иду по улице осенью и собираю гербарий из опавших листьев. Либо торжественно провожаю дочку в первый класс первого сентября и стою вместе с ней на торжественной линейке перед скучающими преподавателями, наизусть зачитывающими перед первоклашками традиционную речь о начале учебного года. Вот уже зимний пейзаж. Я леплю с Настей снеговика во дворе и наряжаю растущую неподалёку ёлку льдинками и старой гирляндой, которую собирался выбросить.  Как веду девочку на школьный новогодний утреник первого января.  Десять лет спустя я танцую с приёмной дочкой на её выпускном балу медленный танец. Потом провожаю куда-нибудь в другой город учиться в ВУЗ; нанимаю преподавателей, чтобы подготовить Настю ко вступительному экзамену; как решаю вопрос с недвижимостью для дочки. Либо перевожу Настю жить в Питер в трёх комнатые благоустроенные аппортаменты на Фрунзинской набережной, которые я успешно сдаю в наём квартирантам. Это уже по её желанию. Заледевшее за тринадцать лет моё сердце медленно начинало таять, впуская в жизнь, кроме зла, ещё и положительные эмоции.  Машинально достав из кармана платок, я вытер ей щёки, мечтательно улыбаясь.  Но, увы, моя мечта разбилась о суровый риф реальности. Однако об этом чуть позже.
- Настя, хочешь пеерехать жить ко мне? - внезапно предложил я малышке.
               А я-то думал, что её синие глазища просто не могут стать ещё больше. Девочка согласилась.
- А почему это я ушастик? - удивилась девочка.
- Потому, что ты лопоухая, - ответил я и заговорщицки подмигнул, - но это тебя ничуть не портит.
               Настя искренне засмеялась. Радовался и я, тщетно пытаясь скрыть своё счастливое волнение.
   Следующие несколько месяцев я наблюдал, как вращаются тяжёлые колёса бюрократической машины. Практически ощущал запах смазки и видел летящие во все стороны искры. Утвердить опекунство оказалось совсем не просто. В комиссии нашлись сомневающиеся и противники. Но в итоге хлопоты начальницы оказали нужный эффект. Крылова выполнила своё обещание. Рискуя потерять прибыльную должность и репутацию, надавила на нужные рычаги и начала оформление документов на опекунство над Настей в мою пользу. Попутно жернова правосудия перемололи мать Насти, обрядили посеревшую от алкоголизма женщину в такую же серую тюремную робу и отправили в женскую колонию-поселение по соседству с той, где отбывал свой первый срок печально известный гражданин Иванов, её сожитель. Урода, к слову, так и не нашли. Решили, что он сбежал медвежьими тропами в Финляндию, и объявили в розыск. Оставалось только ждать. Как сотрудник опеки, потерпеший и свидетель обвинения в одном лице, я полгода жил на даче показаний. Я курсировал между полицией, судом и интернатом. Сперва была комиссия по делам несовершенно летних; потом суд по лишению родительских прав; уголовный суд. Дело приобрело общественный резонанс. Об этой гадкой истории вы и сами могли читать  газетах или смотреть репортаж в вечернем шоу. Туда я и направлю вас за подробностями. Сам расскажу лишь главное. Простите. Мне просто тяжело об этом вспоминать. Ворошить прошлое.
                Прокуратура подняла абсолютно всё. Обвиняемая мёртвым,  бесцветным голосом давала показания, стоя в клетке за спинами у приставов. Набитый зеваками и прессой зал то и дело ахал и охал. Пробрало, я это видел, даже командированных в Северодвинск репортёров  от федеральных изданий, охочих обычно до всяческой грязи. Оставление в опасности; жестокое обращение; физическое и психологическое насилие  над умершей пенсионеркой, ветераном труда Маргаритой Николаевной Назаровой и её внучкой Настей; преступление против жизни и здоровья. Несколько раз которая-нибудь из женщин, не выдержав, начинала рыдать и кричать на мать Насти; но Светлана Игоревна не реагировала и даже не поднимала головы, терпеливо дожидаясь, когда можно будет продолжить отвечать на вопросы генерального прокурора. Почти с каждого заседания кого-то из зрительниц приходилось выводить в коридор с сердечным приступом. Гражданка Светлана Назарова не смогла сообщить суду, когда и от кого именно из своих многочисленных любовников забеременела. Родила на пелёнку, лёжа под столом в зале; сунула младенцу в рот палец, смоченный в водке, чтобы не орал, и сразу же вернулась к празднику. В квартире покойной пенсионерки Назаровой творилось бесконечное безумное чаепитие. Орущий младенец пришёлся совершенно не кстати. И заботу о нём поручили ругачей бабушке Маргарите Николаевне. Пенсию которой они так весело пропивали. Именно благодаря самоотверженности пожилой женщины Настя дожила до семи лет практически без приключений. Бабуля ходила на молочную кухню за искусственной смесью для вскармливания; стирала старые колготки, которые использовала вместо пелёнок и прилагала максимум усилий для того, чтобы спасти жизнь единственно близкому человеку-Настеньке. Ветеран блокадного Ленинграда не позволила внучке умереть в первый же час после родов. А потом у Маргариты Николаевны случился инсульт. И наступил паралич нижних конечностей. Когда же бабушка стала для Светланы Игоревны и её сожителя Иванова бесполезна; перестала вставать с постели и принялась доставлять сожителю дочки слишком много хлопот, то он придумал хитрый план: отнёс Маргариту Николаевну в дальнюю по коридору комнату, положил на кровать. А заодно и заперев там ягозливую пятилетнюю на тот момент Настю, чтобы не путалась под ногами и приглядывала за разбитой параличом старухой. Входную дверь снаружи гражданин Иванов заколотил гвоздями. У такой ситуации есть научный термин ублиед, умиральня, что в переводе с французского языка означает тюрьма для двух несчастных душ, спрятанная позади трюмо с зеркалом в шалмане алкоголиков в самой обыкновенной кирпичной пятиэтажке на окраине северного города. Если бы не случай с моим появлением, то этой двери предстояло оставаться закрытой вечно. Сперва узницы пробовали шуметь, звать на помощь. Но тогда их на неделю оставляли без еды. Нередко о них просто забывали. Потом, всё же вспомнив, просовывали в щель под дверью бутылку воды и десять упаковок кошачьего корма и забирали ведро с нечистотами. Так продолжалось два, а может быть, и три года. Светлана Игоревна путалась в датах. Разрушенный алкоголем мозг поддерживал весьма условную связь с реальностью. Водка есть. Бабка с дитём не орут над ухом. А что ещё нужно для счастья? Настя и до своего заточения редко покидала пределов квартиры. Общее представление о мире за окном она получила лишь из телевизора, радио и бабулиных рассказов. Когда на исходе особенно холодного ноября Маргариты Николаевны не стало, Настя осталась в заперти наедине с покойницей и голосами дикторов из радио точки. Только тьма знает, что она чувствовала, месяц за месяцем наблюдая, как разлагается в метре от неё любимый человек. Единственный, кому она когда-либо была нужна. А Светлана узнала о смерти своей матери только от следователя. Новость оставила её равнодушной. Сожитель Иванов решил, зачем тратиться на похороны, когда можно продолжить получать на банковскую карточку старухину пенсию. Слушая исповедь закоренелой алкоголички, я побледнел, как полотно.
               Зачитывать показания Насти в суде поручили мне. От обуревавших меня эмоций я сбивался, останавливался, чтобы попить воды, собраться с мыслями. Мысли были предсказуемо чёрными, злыми. Притихший зал не торопил. Ладони саднили, сжимая под столом кулаки. Я царапал кожу ногтями. И по вечерам приходилось мазать ладони заживляющей мазью. Мощные желваки ходуном ходили под моими челюстями. Перед мысленным взором я сотню раз душил по очереди сначала Светлану, а потом Иванова. Неимоверным усилием воли я сдержался от осуществления заслуженного возмездия над алкоголичкой прямо в зале суда. Некстати вспомнился рассказ полковника танковой роты Соловьёва о бравых спецназовцах из отряда "Альфа", которые ценой своей жизни, здоровья, свободы и репутации защищали невиновных. Теперь я понял, почему генерал-майор Никифоров в далёком 1981 году создал элитное подразделение ликвидаторов в погонах. Да, их труд грязный, тяжёлый с моральной точки зрения и с физической, но без них никак. Я даже вывел термин "необходимое зло". "Архитекторы" по-прежнему нужны народу, чтобы избавить общество от генетического хлама, такого, как Светлана Назарова и её собутыльник Иванов, который (хлам то есть) паразитирует на обычных людях. Примерно такой был ход моих мыслей в процессе дачи свидетельских показаний в суде.
                Отдушиной после заседаний стали бесконечные разговоры с малышкой Настей и прогулки по парку. Воспитательницы, конечно, были в курсе дела и без проблем отпускали нас одних. То, с какой жадностью девочка впитывала мир вокруг себя; буквально пожирала, как тот виноград; как восторгалась каждому дереву; красивому цветку или гладкому камешку или встреченному котёнку; тоже оставляло царапины. Только уже на моём окаменевшем сердце. Никого и никогда в жизни я не любил так сильно, как этот несгибаемый комочек оптимизма, в биографии которого я увидел зеркальное отражение себя самого. Этот солнечный зайчик со сбитыми коленками и в платьице в крупный горох. В один из самых жарких и пыльных майских дней я получил на руки все необходимые документы и с гордостью внёс в свой паспорт в графу дети, ставшую родной Настю. Поговорил напоследок с детским психологом; записал рекомендации; взял приплясывающую от нетерпения Настю за руку. И мы покинули интернат навсегда. Мы отправились домой. Я и моя дочь. Но вы и сами понимаете. Я не писал бы сейчас этих слащаво ванильных строк, если бы это был конец истории. Боже, как я хотел бы завершить рассказ позитивом после череды суровых, как наждачная бумага, жизненных испытаний, которые выпали на нашу общую с Настей долю.  Я мог бы придумать и описать, как Настя отправилась в школу; а я с шариками в одной руке и букетом цветов в другой, украдкой вытирая раскосые карие глаза рукавом пиджака, смотрел, как после торжественной линейки моя девочка сбегает по каменным ступеням во двор; как мы ходим в зоопарк посмотреть на большеглазых, как она сама, альпак; и едим подтаявшее мороженое, сидя на скамейке в парке; а Настя впервые называет меня папой. Как она растёт и взрослеет, превращаясь в прекрасную русоволосую синеглазую девушку; а я с подозрением поглядываю на первых робких ухажёров, провожающих её до двери; как оба весело хохочем, прочитав такой текст: "Анастасия Вадимовна Малышева в списке зачисленных абитуриентов в престижный ВУЗ в Санкт-Петербурге или Северодвинске". Однако ничего этого не произошло. Какие-то жестокие, неведомые боги не вынесли моей счастливой физиономии и решили вновь нанести мне подлый удар под дых так же внезапно, как и раньше.
                Пустота стёрла всё. Тридцать восемь дней спустя зияющая бездонным жерлом пустота добралась и до нас; вновь снежной лавиной обрушилась мне на голову, сминая на своём безжалостном пути все ростки того чистого, светлого, позитивного, доброго, что робко пыталось проклюнуться в моей заветренной жизненными испытаниями душе.
                31 августа 2004 года.
       Наступил вечер. Но на улице не стемнело. В это время года в Северодвинск приходят белые ночи. Затяжные и такие светлые, что фонари даже не включают. Мне пришлось выйти в магазин и забежать на работу, чтобы забрать кое-какие документы. Меня не было дома всего минут сорок. Настя уже привыкла оставаться одна. На прощанье она радостно помахала мне ладошкой из спальни, увлечённая вырезанием кукольных фигурок и платьиц для них из бумаги. Такое задание дала нам детский психолог для догоняющего развития мелкой моторики. Всего каких-то сорок минут разрушили всю мою жизнь до гробовой доски. С виду поводов для волнения не было. И всё же я беспокоился. Спешил домой, размышляя о том, что сегодня приготовить на ужин. Полицейские мигалки я увидел, как только вошёл во двор. Синие и красные блики метались по стенам домов. Возле нашей парадной собралась небольшая толпа.  Около крайнего слева подъезда стояла, перегородив проезд, чёрная "газель", выполняющая роль труповозки. А перед ней притулился тёмно-зелёный патрульный газик, рядом с которым невозмутимо курил какой-то сержант. Не знаю как, но я сразу всё понял.  Каждая секунда выгравирована  в памяти так прочно, что ни выжечь, ни стереть...Пакет с продуктами упал на асфальт. В нём жалобно хрустнул десяток разбившихся яиц. В кармане пиджака тревожно зазвонил телефон, но я не обратил на это никакого внимания. Я уже бежал, нёсся к подъезду, не разбирая дороги и бесцеремонно расталкивал в сторону широкими тренированными годами спортивных и боевых поединков плечами соседей, оттаптывая им ноги и роняя копчиком на каменные ступени около подъезда. Чьи-то рты кричали, укоряли, стыдили, грозили или материли меня за мои действия. Но я не слышал ни единого звука. На мнение окружающих в тот момент и по жизни мне было глубоко плевать. Чьи-то руки тщетно пытались остановить меня, хватая за лацканы и рукава пиджака. Но я безжалостно отрывал их, вывихивая суставы и ломая пальцы, и двигался вперёд, неумолимый и суровый, как бронепоезд "Потёмкин". Поднявшись на пятый этаж, я увидел дежурившего в подъезде снаружи младшего лейтенанта Павленко, который пытался преградить мне путь. Но я налетел на него плечом и буквально втолкнул в коридор через настежь открытую входную дверь, хотя помню, что запирал её снаружи на оба замка. Участковый за матерился, упав на ягодицы и попытался подняться на ноги. Ни капли не волнуясь о душевном состоянии грязного копа, я ворвался в ярко освещённую прихожую. Опомнившись от шока, Егор Викторович вскочил на ноги, подбежал ко мне сзади и попытался обхватить обеими руками за плечи. Но не тут-то было. Сработали инстинкты. Правой ступнёй я наступил служивому на ногу. Из глаз участкового брызнули слёзы. Продолжая движение, я правой пяткой ударил мента снизу-вверх в промежность. И снова гробовую тишину нарушил утробный вой. Хватка ослабла. Этим я и воспользовался. Схватив Павленко левой рукой за правое запястье сверху, а правой рукой за правое плечо, я бедром подсёк его ноги и рывком перебросил вперёд через спину. Не успел Павленко опомниться, как с грохотом поздоровался лопатками с полом. Последнее, что мент увидел, находясь в сознании, был мой правый кулак, со скоростью метеора несущийся ему сверху-вниз в челюсть. Егор Викторович потерял сознание. Визжала бензопилой от страха старушка-соседка, вызванная капитаном Громовым в качестве понятой. Но я её не слышал. Шарахнулся в сторону сосед - моряк в тельняшке. Сержант Миша, дежуривший возле открытой двери в зал, среагировал молниеносно. Выхватив резиновую дубинку из-за пояса, он замахнулся справа налево, целясь мне в висок. Присев под руку, я сделал шаг вперёд в сторону левой ногой, хуком справа достав сержанта в печень. Выпрямляясь за спиной у патрульного, я по дуге слева направо назад ударил бедолагу правым локтем  основание черепа. Колосс зашатался. Высокий широкоплечий юноша задрожал и медленно осел сначала на четвереньки, а потом упал лицом на ковёр, теряя сознание. В этот момент капитан Громов вышел из ступора и мощным прямым ударом правого кулака в челюсть сбил меня с ног, повалил на ковёр, сел сверху, заломил руки за спину и защёлкнул на запястьях наручники. Когда слепая ярость схлынула, я сидел на стуле, обмотанный скотчем за плечи. Левый глаз заплыл. Губа опухла, кровоточила и саднила. Двух зубов на верхней и нижней челюсти не досчитался. Каждая нога за щиколотку оказалась дополнительно пристёгнута к ножкам стула наручниками.
- Успокоился, боец? - криво усмехнулся Иван Петрович, убрав ватку, смоченную нашатырём у меня из-под носа.
- Вроде бы, - не уверенно промямлил я и спросил: - что тут произошло?
- Прими мои соболезнования, Вадим. Какой-то неизвестный злоумышленник вскрыл твою дверь, проник в квартиру и убил  дочь, - сочувствующим тоном отозвался опер из убойного отдела и удивлённо покачал головой: - а ты хорош. Мишаню с одного удара вырубил. А ведь он КМС по боксу.
- Рад за него, - угрюмо буркнул я себе под нос и глухо спросил: - где Настя? Я хочу попрощаться с дочерью.
- А извиниться за свою дерзкую выходку не хочешь? - мрачно уточнил мент.
- Нет, - стараясь казаться хладнокровным, возразил я и в упор посмотрел на собеседника раскосыми глазами, в которых читалась такая неподдельная тоска и скорбь, что мент смущённо отвернулся.
- На первый раз я тебя прощаю, - строго, но вежливо произнёс Громов и предупредил: - однако, если это повторится снова, то я тебя посажу. Усёк?
             Я кивнул.
             Слева от меня стоял, прислонившись пыльной спиной к стене, младший лейтенант Павленко. Вид у него был не важный. Едва я повернул к нему голову, Егор Викторович побледнел, как полотно, и поспешил отойти от меня подальше на безопасное расстояние. "Боишься меня, гнида? Молодец. Правильно делаешь", - мысленно одобрил я, обращаясь к участковому, а вслух спросил:
- Убийцу нашли?
- К сожалению, пока нет. Но ты не волнуйся. Ведётся следствие. Опрашиваются свидетели. Составляется протокол осмотра места преступления. Я лично просмотрю видео камеры наружного наблюдения, закреплённые у входа в магазин на первом этаже. Я лично возьму дело под свой контроль. Ты не волнуйся. Мне тебя придётся допросить для установления круга возможных подозреваемых. Затем я отвезу труп Насти в морг, дождусь результата вскрытия. А уже после этого объявлю план перехват, - монотонно отделывался дежурными фразами капитан Громов.
- Допрашивайте, - со вздохом обречённости согласился я и пояснил: - у меня алиби: сначала я забегал в офис за документами для Анастасии Павловны. Потом зашёл в магазин за продуктами. А во сколько по времени это произошло?
- Примерно минут сорок назад поступил вызов по ноль два. Бдительная соседка услышала шум борьбы, чей-то матерящийся хриплый бас и детские слёзы, переходящие в предсмертный крик, - сообщил капитан и добавил, примирительно похлопав меня по плечу: - держись, боец. Всё будет хорошо. Найду злодея. Это моя работа.
- Не успел, - прошептал я, сокрушённо качая головой, - если бы я не пошёл относить эти чёртовы документы по поручению директрисы, я был уже дома и предотвратил бы трагедию.
               Громов неопределённо пожал плечами и промолчал. После минутной паузы он поинтересовался:
- Ты можешь предположить хотя бы приблизительно, кому это выгодно? Есть ли у тебя враги?
- Враги есть у всех, - вздохнул я и поделился соображениями: - кроме алкаша Иванова мотива нет ни у кого.
- Вот ведь тварь, - выругался Громов.
               Я кивнул. Неимоверным усилием воли взял эмоции под контроль, снова попросил:
- Товарищ капитан, могу я попрощаться с Настей?
- Бузить будешь? - уточнил Громов.
             Я отрицательно покачал головой.
- Егор, отстегни наручники, - крикнул Громов Павленко.
            Щуплый участковый с опаской косясь в мою сторону по дуге обошёл меня справа и, вздрагивая всем телом от каждого моего движения, нарочито неторопливо отстегнул мои ноги от ножек стула. Глядя на его реакцию, я победоносно осклабился. Не зря меня называли в армии грозой сержантов и прапорщиков. От Павленко это не ускользнуло. Теперь цвет его лица сравнялся с оттенком ткани пиджака. Вытирая потный лоб носовым платком, он задом наперёд ретировался к окну, украдкой бросая на меня испуганный взгляд затравленного зверька. Я снова ухмыльнулся. "Это тебе, Егор, не резиновой дубинкой молотить по почкам связанного безоружного пьянчугу на допросе в опорном пункте", - мстительно подумал я, окатив участкового ледяной волной пронизывающего взгляда.
            Вынув из правого кармана пиджака перочинный нож, Громов разрезал скотч у меня на плечах и за локоть помог подняться на ноги. Голова предательски закружилась. Нахмурив брови, я усилием воли устоял на ногах. Громов повернул меня лицом к стене и снял наручники с рук. Пару минут я растирал затекшие запястья, а потом побрёл к спальне. Где не торопясь с деловым видом сновал туда-сюда по комнате полноватый лысеющий патологоанатом. Сдержанно поздоровавшись с ним, я встал в дверном проёме, облокотившись на дверной косяк ладонями. Я повернул голову к дивану, возле которого на полу в огромной луже собственной крови лежала Настя. Видок у неё был не очень. Левый глаз выколот чем-то похожим по диаметру лезвия на заточку. Правый небесно-синий глаз болтался в черепе на ниточке. Измождённое детское тельце хаотично истыкано всё той же заточкой. В правой ладошке Настя зажала окровавленные маникюрные ножницы, которыми вырезала бумажных кукол.
- Выводы делать преждевременно. Но на первый взгляд тут присутствуют две группы крови: жертвы на полу и убийцы на ножницах в руках у потерпевшей, - сообщил Громову эксперт.
            Не отрывая остекленевшего взгляда, я смотрел на Настю. Не мог не смотреть. Моя девочка, моё сердце, она находилась там. Но в то же время её со мной не было. Из раскосых карих глаз непроизвольно потекли слёзы. "За что, чёрт побери, ты, судьба-злодейка,  забрала у меня самое дорогое?! Что я тебе плохого сделал?! С семи лет ты регулярно испытываешь меня на прочность! За что?!" - мысленно клял я свою судьбу и, потеряв контроль над эмоциями, завыл, как раненный зверь, в голос. Громов сочувственно похлопал меня по плечу сзади ладони. Патологоанатом что-то пробурчал тоже в утешение. Закончив орать, я выполнял дыхательную гимнастику, вытер глаза от слёз рукавом серого пиджака, обернулся к Ивану Петровичу, схватил его за лацканы форменного кителя, встал на цыпочки, чтобы моё лицо оказалось наравне с его лицом, взглянул ему прямо в глаза и возмущённо просипел, севшим от волнения и крика голосом:
- Это ты во всём виноват, капитан. Если бы ты полгода назад объявил уголовника Иванова в федеральный розыск, моя дочь была бы жива. Если бы ты выполнял свои должностные обязанности так, как положено, добросовестно, то этого бы не произошло! - я отцепил правую руку и указал ею на детский трупик себе за спину.
             Сочувственное выражение медленно сползло с лица Громова. Он напрягся. А я ледяным тоном продолжил, вновь взяв эмоции под контроль:
- Значит так, Иван Петрович. У тебя три дня, чтобы найти убийцу. Кем бы он ни был. Если ты продолжишь протирать штаны в кабинете "МВД", клянусь всеми богами, какие есть, я сам найду этого урку и накажу по понятиям. Ты меня знаешь. Я слов на ветер не бросаю. А потом я приложу максимум усилий для того, чтобы твоя личная карьера мента пошла под откос. Я превращу твою жизнь в ад за бездействие, лень и халатное отношение к работе. Я заставлю тебя до гробовой доски страдать так же сильно, как я сейчас. Даю слово. И плевать на то, какие последствия повлечёт за собой мой опрометчивый поступок. Мне терять уже нечего, кроме своей жизни, репутации и свободы. Ты меня понял?
             Вот теперь Громов побледнел, как полотно. Его лоб покрылся испариной. А глаза встревоженно забегали по сторонам. Сержант Михаил, очнувшись, медленно поднялся на ноги и побрёл на кухню за льдом. Насыпав лёд в носовой платок, он сел на табуретку спиной к холодильнику, и приложил к основанию черепа своеобразный компресс. Павленко дёрнулся в мою сторону, но Громов жестом остановил его, понимая моё подавленное состояние. Иван Петрович впервые оказался в ситуации, где приходилось принимать важное решение, опираясь лишь на холодный расчёт. Но мой суровый безжалостный взгляд лишил его уверенности.
- Ты не быкуй, Вадим. Я сделаю всё возможное, что от меня зависит. А пока посиди под подпиской о невыезде. Возьми отпуск, съезди на рыбалку. Напейся на худой конец. Но не путайся у меня под ногами. И не тебе учить меня, как надо ловить преступников, - произнёс Громов, с трудом подбирая слова.
            Я отпустил его пиджак уже левой рукой, тяжко вздохнул, буркнув себе под нос что-то вроде:
- Извините, - и зашёл в спальню, обходя по дуге кровь, впитавшуюся в ковёр.
           Присев на краешек дивана, я тихо заплакал, уронив голову на грудь, и гладил Настю по волосам, мысленно коря себя за невнимательность, тупость и эгоизм. Если бы я не поставил работу на первое место; если бы остался дома; если бы да кабы. Да во рту растут грибы. Для себя я твёрдо решил: в нашем мире уркагану Иванову нет места. Один из нас точно погибнет в ближайшее время от рук другого. Если урка выживет, я не смогу смотреть на себя в зеркало. Либо я, либо он. Этот ублюдок Иванов забрал навсегда мою дочь, оставив вместо неё огромную зияющую пустоту. Всепоглощающую чёрную дыру, стремительно засосавшую внутрь себя мою душу и заперев её там на замок. Тяжко вздохнув, я вытер сначала слёзы, а потом окровавленные руки носовым платком, я выпрямился во весь рост и сказал, обращаясь к эксперту:
- Можете уносить. Извините за беспокойство.
              Стараясь не вляпаться в кровь на ковре, я по дуге обошёл место преступления, вышел в зал, открыл в шкаф и вынул оттуда запечатанную бутылку водки. Одним рывком сорвав резьбу, я откупорил крышку и залпом выпил половину жидкости. Вытерев рот рукавом пиджака, я убрал водку в шкаф, трясущимися от волнения пальцами достал пачку сигарет, с трудом вынул одну, вставил в рот и закурил.  Прислонившись спиной к дверному косяку, я выпускал под потолок клубы едкого сизого дыма, уставившись не видящим мутным взором прямо перед собой. Затем пришла тьма и милосердно поглотила меня. Теряя сознание, я сполз по дверному косяку на пол и не видел, как Громов жестом приказал сержанту Мишане и младшему лейтенанту Павленко унести труп Насти, накрытый с головой белой простынёй, погружённый на носилки, вынутые из труповозки и принесённый этими же ментами на пятый этаж; как расписались в протоколе осмотра места преступления мои соседи; как Громов по рации заботливо вызвал скорую помощь и сам помог приехавшему медику отнести моё бесчувственное тело внутрь приехавшей реанимационной машины; как поехал вместе со мной в больницу и проследил за тем, чтобы меня положили под капельницу в палате для дезинтоксикации; как Громов вернулся на место преступления и тщательно запер за патологоанатомом дверь моей квартиры; как вместе с Павленко и сержантом ППС Михаилом лично опрашивал свидетелей и даже не поленился спуститься на первый этаж, где располагался продуктовый магазин для того, чтобы изъять запись с камеры наружного наблюдения.
               Вновь началось следствие; протоколы; хмурые люди в полицейской и прокурорской форме; заставляли вспоминать на бесчисленных допросах раз за разом по минутам весь тот день, когда погибла Настя, тем самым бередили тщетно пытающуюся зарубцеваться душевную рану. Мне было бы больно, будь я ещё жив душою, но я не был. В одном из фильмов я услышал фразу: "я умер вчера" и был с этим согласен. Поэтому я подробно и ничего не скрывая, рассказал следствию всё, что знал, по делу об убийстве Насти. Говорил я бесцветным, потерявшим эмоции голосом. Мир для меня навсегда потерял краски. Померк, потускнел без Насти; её весёлого оптимистичного звонкого голоса; детских шалостей и наивной непосредственности. Единственное, что я старался изо всех сил - прятать от мусоров свои слёзы, которые автоматически норовили политься из раскосых карих глаз при одном упоминании об этой трагедии.
             Моя история с Настей действительно получилась громкой. В газете под названием "Северный рабочий" даже опубликовали цветное фото, на котором я, улыбаясь, как придурок, держу на руках смеющуюся счастливую Настёнку, забирая её из приюта два месяца назад... Её растрёпанные русые волосы безмятежно развевались на ветру, а большие синие глаза светились от неподдельного счастья. Статья называлась: "счастливый финал". Тот снимок получился хорошим. И я даже выкупил его у редактора газеты на память, заказал изящную рамку и поставил дома в бывшей тётиной квартире на самое видное место. На заднем фоне был виден подъезд, скамейка и номер дома, где я живу, крупным планом. Именно этот эпизод и сыграл роковую зловещую роль в моей судьбе и предрешив Настёнкину участь. Репортёр постарался на славу. Тогда я не придал этому значения, но потом... Это была моя первая роковая и непоправимая ошибка. Начало конца счастливой семейной жизни. Убийца, бывший прапорщик запаса, уголовник и психопат в одном лице, что встретил меня на пороге гадюшника  в квартире на Якорной улице, похоже, вовсе никуда не уезжал, а ныкался по ночлежкам и общагам у кого-то из его армейских или криминальных знакомых, которых полиция теперь допрашивала по второму кругу и более тщательно и скрупулёзно, чем раньше. Чего он хотел, зачем вернулся? Поквитаться и закончить начатое? Я бы с радостью сам умер сотню раз вместо Насти. Но увы. Видимо, я проклят при рождении и обречён до скончания века жить с грузом вины за пазухой. Пока смерть милосердно не избавит меня от этого бремени. Во время очередной попойки Иванов случайно прочитал злополучную газету, пришёл по указанному в ней адресу и даже долго выслеживал меня; устанавливал распорядок моей жизни; видел меня с Настей и тщательно вынашивал план мести.  Или спонтанная  вспышка ярости заставила его действовать решительно, обдолбавшись дешёвыми наркотиками. Какая теперь разница. Суть в том, что этот гад проник в подъезд 31 августа, когда я был на работе, обманом заставил Настю открыть запертый на два оборота замок и впустить его внутрь. Какую уловку он применил так и останется тайной, покрытой мраком. Главное - результат. Изменить ничего нельзя. Но можно отомстить в лучших традициях западных боевиков, на время приглушив острую душевную боль, загнав её усилием воли глубоко в грудь и заперев там на замок до следующего раза. Со дня смерти дочери я на автопилоте без души выполнял то, что от меня требовали обстоятельства: ходил на работу; тренировался в спортзале; ходил в магазин; платил за квартиру; заставлял себя читать книги, чтобы сбить негативные мысли в сторону; готовил себе еду; смотрел телевизор, не понимая суть репортажей; и украдкой по ночам тихо шептался с фотографией Насти, желая ей по привычке перед сном "спокойной ночи" и здороваясь со снимком по утрам. Моя азиатская флегматичность дала трещину. Надо было заново научиться жить холостяком, держать себя в руках; воспитывать характер. И я это делал. Хотя и не понимал ради чего я живу? Зачем всё это? Тринадцать лет борьбы за жизнь в детском доме и в армии пошли псу под хвост. Из другого кинофильма я запомнил фразу: "я убивал, но смерти я не видел. Колоть колол. Но разве ненавидел. Я понял смерть впервые здесь. За дверью. Сказал: "мертва" и сам себе не верю. Стою среди друзей, я как в пустыне. И что мне от любви осталось ныне? Только имя"...
            Как и в далёком детстве, я пришёл на мост над рекой, облокотился о перила моста, вынул пачку сигарет из кармана, ощущая, как зябнут на ветру ладони, но мне было плевать на столь досадную мелочь. Я вынул сигарету из пачки и закурил, раз за разом втягивая никотин в могучие лёгкие и выпуская сизый дым через ноздри и приоткрытый рот. Пальцы на обеих руках судорожно сжимались в кулак и разжимались обратно. Отличие между Северодвинском и Питером оказалась существенной - не было деревянного фрегата под алыми парусами, проплывающего под разведённым в стороны мостом в день молодёжи. Скрежеща зубами в бессильной ярости, я скурил за раз половину пачки.  Коп Громов по-прежнему отделывался дежурными фразами типа: "веду следствие"; "опрашиваю подозреваемых"; "собираю улики", а сам, как мне казалось, сидел в тёпленьком кабинете и ничего не делал. А зачем ему стараться? Ведь его же дети живы и здоровы. К чему рвать жилы, бегать по городу, что-то предпринимать, когда в его семье тишь, гладь и божья благодать. Накурившись всласть, я выкинул оставшиеся сигареты в воду вместе с зажигалкой и побрёл домой, уныло опустив голову на грудь. Проходя мимо помойки, я увидел лежащую там ржавую кочергу. В порыве ярости я подбежал к ней и без труда сначала согнул этот предмет пополам, а потом завязал прочным морским узлом, словно кочерга была сделана не из чугуна, а из гипсокартона. Вспоминая армейское прошлое, я вдруг остановился, словно налетел на невидимую стену. На вопрос: "что делать"? ответ пришёл сразу. Взяв у Анастасии Павловны на два дня отгул, я купил билет на самолёт в Питер и в ближайшую субботу вылетел туда. К счастью, моя подписка о невыезде подошла к концу. В Питере я с титаническим трудом отыскал адрес полковника танковой гвардии и рэкетира по совместительству Соловьёва и пошёл к нему. За прошедший год Полкан неплохо устроился: вышел в отставку и стал инструктором по русскому борьбы Кадочникова, арендовав на первом этаже одного из небоскрёбов помещение, которое переоборудовал под спортивную секцию.
          Когда я зашёл в просторную комнату со множеством чистых, светлых пластиковых окон и покрытым множеством татами полом, полковник танковой гвардии Соловьёв стоял в центре зала, одетый в белое отутюженное кимоно с чёрным поясом. Его фигура по-прежнему излучала уверенность и силу, несмотря на возраст. Он внимательно наблюдал за своими учениками, среди которых были люди разных возрастов: молодые ребята, стремящиеся освоить основы русского стиля борьбы, и более зрелые мужчины, уже имеющие опыт в боевых искусствах.
Алексей Викторович начал занятие с разминки. Все ученики выстроились в ряд перед ним, выполняя простые упражнения на растяжку и разогрев мышц. Затем он перешёл к демонстрации базовых элементов русского стиля Кадочникова. Сначала показывал технику уклонений и блоков, затем переходил к выполнению подсечек и бросков. Ученики повторяли движения за ним, стараясь точно воспроизвести каждое движение.
         Заметив меня, понуро стоящего в углу спортзала у двери, уронившего голову подбородком на грудь, танкист удивлённо округлил глаза и удивлённо воскликнул:
- Привет, боец! Рад тебя видеть. Какими судьбами? Решил потренироваться? Молодец! Правильно сделал. Сними пиджак, галстук, обувь, проходи на татами. Разомнёмся.
             Я тяжело вздохнул и помотал головой.
- В чём дело, боец? С тобой всё в порядке? Как ты себя чувствуешь? Выглядишь хреново. Круги под глазами; небритый; осунулся; похудел; перегаром воняет. Что случилось?
- И чувствую себя так же, - с трудом выдавил я из себя и пояснил: - по деликатному вопросу посоветоваться можно?
- Хм... Вот как? - удивлённо поднял брови Соловьёв и, быстро приняв решение, повернулся к ученикам и скомандовал: - продолжайте разминку без меня. Я скоро вернусь.
           Поклонившись ученикам, рэкетир вышел вместе за мной в подъезд.
- Рассказывай, что у тебя, - шёпотом потребовал Полкан, отведя меня за руку к окну.
            Тяжело вздохнув, я рассказал бывшему войсковому инструктору о своём горе, вздохнул и вновь заговорил:
- Ситуация трагичная. Но не смертельная. Чем я могу помочь?
- Мне нужен "архитектор", - прошептал я в ответ.
- Зачем такие крайности. Обратись в полицию к капитану Громову. Он этим займётся, - посоветовал Полкан.
- Уже написал заявление, - снова вздохнул я.
- И? - с нажимом спросил Соловьёв.
- Оперуполномоченный Громов из убойного отдела Северодвинска изображает бурную деятельность; тянет время, положенное для подачи апелляции на пересмотр дела, - решил я перейти к сути дела.
- На допросе был?
- Живу на даче показаний. Результата пока нет. Да и не будет наверняка, - я опять вздохнул я.
- Что от меня требуется? - участливо спросил Соловьёв.
             Я вынул из кармана брюк скомканный фоторобот алкаша-зека-прапорщика Иванова и протянул собеседнику со словами:
- Найдите его в Северодвинске. Остальное я сделаю сам.
             Видя растерянный взгляд собеседника, я на всякий случай добавил:
- Буду должен.
- Само собой, - кивнул Полкан и распорядился: - жди тут. Скоро вернусь.
           Он вышел на улицу, кому-то позвонил по телефону, поговорил. Потом вернулся и продиктовал адрес гаражного кооператива в Северодвинске, где полгода жил, практически не прячась, гражданин Иванов.
- Могу с тобой пойти или крепких ребят дать на всякий случай, - предложил рэкетир Соловьёв.
- Нет, спасибо. Сам справлюсь. Это же всего лишь блатной распальцованный алкаш, - спокойной возразил я, пожимая собеседнику правую руку.
- Как знаешь, боец. В экстренных случаях обращайся. Чем смогу - помогу, - пообещал Полкан, без пафоса пожимая мою ладонь. И неуверенно добавил: - ты это, держись. Не раскисай.
- Постараюсь, - я натянуто улыбнулся, усилием воли загнав внутрь эмоции.
               Я записал в блокнот нужную информацию и вышел во двор. А Соловьёв вернулся в спортзал, где продолжил занятие.
                Тренировка проходила динамично, каждый ученик старался показать себя с лучшей стороны. Полковник строго следил за выполнением упражнений, корректируя ошибки и давая советы. Время от времени он останавливал тренировку, чтобы объяснить сложные моменты или напомнить о важности концентрации и контроля дыхания. Когда все освоили базовые приёмы, Соловьёв приступил к работе над серией коротких, но эффективных ударов руками и ногами по нервным узлам противника. Он объяснял, как важно не только правильно нанести удар, но и рассчитать его силу так, чтобы временно обездвижить соперника, не причиняя серьёзного вреда. К концу спарринга зал наполнился духом товарищества и взаимовыручки. У каждого ученика горели глаза от осознания того, что они учатся не просто боевому искусству, а настоящему мастерству, которое может спасти жизнь в критической ситуации.
              А я уже летел в Северодвинск и слушал музыку по смартфону, воткнув наушники в уши. Наугад нажал на первую попавшуюся композицию под названием "Плот". В уши полилась грустная мелодия, отражавшая моё текущее подавленное настроение. Тягучий тенор певца по имени Юрий Лоза тягуче запел:
             На маленьком плоту сквозь бури дождь и грозы; взяв только сны и грёзы, и детскую мечту, я тихо уплыву; лишь в дом проникнет полночь; чтобы рифмами заполнить мир, в котором я живу. Ну и пусть будет нелёгким мой путь. Тянут ко дну боль и грусть. Прежних ошибок груз. Но мой плот, свитый из песен и слов, всем моим бедам на зло, вовсе не так уж плох.
              А перед внутренним взором, как в замедленной съёмке, от начала и до конца проплывали кадры знакомства с девочкой Настей; её небесно-голубые глаза, худое личико и русые волосы. Мои раскосые глаза опять покрылись слезами. Усилием воли загнав эмоции внутрь, я закурил и услышав деликатное:
- Товарищ, у вас место для не курящих. Потушите сигарету или пройдите в хвост самолёта, в туалет, - я тяжело вздохнул, но подчинился.
            Чтобы унять тоску, я стиснул до скрипа подголовник сидения впереди.
- Что с вами? Вам плохо? - участливо прыгала вокруг меня стюардесса.
- Мне уже никак. Как утопленнику. Не волнуйтесь, - сурово по возможности твёрдо возразил я и, убрав плеер в карман, добавил: -извините за беспокойство.
            Но в туалет всё же прошёл, чтобы умыться.
            Два часа спустя я прилетел в Северодвинск и, взяв напрокат каршеринговый автомобиль, приехал в  гаражный кооператив под названием "Стрела". Остановив форд фокус, я выключил двигатель и вынул из бардачка чёрные кожаные перчатки, пистолет с глушителем и баночку с кислотой. Привычно засунув оружие за пояс, я вышел на улицу, обдуваемый октябрьским пронизывающим насквозь ветром, и зашагал вперёд вдоль гаражей, пока взгляд не остановился на ничем не примечательной запертой снаружи на амбарной замок двери. Сердце вновь затрепетало в груди. "Это тут", - прошелестела мысль в моей голове. Вынув пузырёк с кислотой и отвинтив крышку, я вынул пластиковую мембрану, предохраняющую от вытекания жидкость, поднял замок левой рукой, а правой щедро вылил содержимое пузырька в замочную скважину. Сначала ничего не происходило. Потом металл нагрелся в руке, зашипел. Выкинув пустой пузырёк в сторону, я правой рукой без проблем отогнул податливую дужку замка и зашёл внутрь. Дверь протяжно заскрипела. Что-то в углу зашевелилось. Я на миг замер, с тревогой оглядываясь по сторонам. К счастью, свидетелей не было. Слово сама судьба подарила мне шанс на возмездие. Я бесшумно переступил порог и прикрыл за собой стальную дверь. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядел на матрасе в дальнем углу за стопкой автомобильных шин со стёртым протектором, матрас. А на нём безмятежно спал ОН. Уголовник Иванов выглядел практически также, как раньше, при первой встрече. Только теперь его рожа округлилась. Видимо, отожрался козёл на украденные у меня карманные деньги. Ну да и чёрт с ними. Я вынул из-за пояса "ТТ" с глушителем и снял с предохранителя, направив на злодея. Вот он, беззащитный, жалкий, ничтожный, загубивший свою и мою жизни, подонок. Гнев волной подступил изнутри и требовал немедленно нажать на курок. Но я не спешил. Я же не он. Да, я убивал, будучи солдатом, вооружённых бандитов на стрелках у Полкана в армии. Но это не то. Совсем не то. Там была самооборона. Так я себя утешал. Люди, не желавшие в лихие девяностые и относительно спокойные нулевые учиться и трудиться, сами выбрали свою участь. Они знали, на что идут. Я у этих мелких разбойничьих шаек с револьвером у виска не стоял, требуя громить киоски с водкой и грабить инкассаторов. А значит, они сами виноваты. И этот хмырь тоже. Чтобы успокоить совесть, я решил провести ритуал возмездия, чтобы придать расправе благородный вид. Но подойти не решался. Правый бок с кривыми шрамами от заточки предательски заныл. Зная подлую натуру шныря, я предположил, что заточка у него по-прежнему где-то рядом. Скорее всего, под подушкой. Решение пришло само.
- Эй ты, хряк вонючий! А ну вставай, когда я с тобой разговариваю! - вдруг командирским тоном танкиста-ефрейтора крикнул я в темноту.
             Иванов подпрыгнул от неожиданности и ударился затылком о полку над головой. Оттуда на пол посыпались инструменты. Выхватив знакомую заточку из-под подушки, он затравленно стал озираться по сторонам. Заметив меня, Иванов осклабился, обнажая щербатый рот:
- А! Старшой! И чего теперь от меня надо? Дочка-то твоя тю-тю.
- Повод угадал, - усмехнулся я уголками губ и дважды выстрелил злодею в грудь со словами: - за Настю! За мечту! За любовь!
             Зэк дёрнулся, успев метнуть в меня заточку. Острое шило просвистело в миллиметре от моего виска, слегка оцарапав ухо. Но мне было наплевать. Я с удовольствием заметил, как появились и расплывались под грязной майкой без рукавов кровавые пятна. На пол позади меня тихо стукнули гильзы. "Вот и всё. Был дурак, а умер красиво", - подумал я, искренне улыбаясь. Подобрав обе гильзы в карман, я вышел на улицу, поправляя н ходу плащ. Бесцветный потухший мир вновь заиграл прежними яркими красками. Поставив оружие на предохранитель, я убрал его за пояс, сел за руль машины и поехал к реке. Стоя на мосту, я выкинул в медленно покрывающуюся хрупким льдом воду пузырёк из-под кислоты, "ТТ" с глушителем и две гильзы. Сев в тёплую кабину, я направился в местный храм и заказал молитву Насте за упокой. Потом съездил на кладбище, присел на скамейку, закурил, возложив венок на надгробную плиту и молчал. Слёзы уже не текли. Выплакал почти всё.
- Я знаю, что ты это сделал, - услышал я за спиной сердитый баритон капитана Громова.
- Знаешь и знай на здоровье. Плевал я тебя с Эйфелевой башни, - флегматично отозвался я, выпуская струю едкую струю сизого дыма в воздух.
- Может, всё таки извинишься? - мягко предложил мне коп.
- За что? - я удивлённо поднял густые брежневские брови и посмотрел на собеседника раскосыми карими глазами. После чего пояснил: - я тогда сказал вам чистейшую правду. Если вы на неё обиделись, то это ваши трудности, а не мои.
- Понимаешь, Вадим, у следователей тоже происходят ошибки, - робко попытался возразить Громов.
- У меня ошибок не бывает, - словно молотком по гвоздю бил, отчеканил каждое слово, - если бы не ваша преступная халатность, Настя была бы жива. А теперь ей навечно останется семь лет. Из-за вас.
- Ну, прости. Так получилось, - смущённо буркнул себе под нос Громов.
- Я не бог, чтобы прощать, - с тяжким вздохом возразил я, поднимаясь на ноги, и покинул кладбище.
                Глава 2. Путь "архитектора".
              Примерно полгода спустя я решил улучшить свои кулинарные навыки. Нашёл по интернету видео блог некоего Константина Миронова. Написал ему, дождался ответа и получил приглашение на запись его передачи на телевидении. Взяв на работе отпуск, я прилетел в Оренбург и пришёл на киностудию. Я обратил внимание на то, как ведущий вызвал вместо меня ассистировать другого человека. Это был обаятельный, широкоплечий, тёмно-русый мужчина европейской внешности с большими серыми глазами, тонкими бровями и губами; коротко стрижеными на армейский манер волосами с седыми висками и кривым шрамом от ножа на левой щеке. Сквозь расстёгнутый ворот белой рубашки я заметил проходящий сверху-вниз наискосок по рельефным грудным мышцам шрам. Словно медведь кривой когтистой лапой полоснул его по груди. Боксёр Костя назвал своего напарника одноклассником Ломовым. Что-то во внешности этого Ломова мне не понравилось. Вроде лицо обаятельное. И тут меня осенило! Ломов обладал тяжёлым, пронизывающим до кости взглядом.  Создалось впечатление, что этот мистер пережил драму покруче или равную моей. В телестудии среди зрителей так же находились сыщики из ООО "Великолепная четвёрка". А именно: Ксения Светлова - жена боксёра Кости; компьютерщик Антон Грошев по кличке Гуру. Плюс сам Мишук и Ломов.
              Я оказался настолько "удачливым", что в день моего кулинарного дебюта на телестудию решил напасть мэр наркоторговец Смирнов. Ему помешала журналистка Мария Федотова из Москвы, которую защищал Ломов. Кроме того, на наёмников Смирнова в тот же день и в том же телецентре напали какие-то цыгане. Судя по их виду. И началась привычная "веселуха". Ломов дал мне, Ксюхе и Антону пистолеты и попросил вывести зрителей из здания. Я быстро принял решение встать на сторону Ломова. Когда гражданские оказались в безопасности, я с Антоном вызвался проводить Федотову в безопасное место. А Ломов с Костей и Ксюхой остался в студии. Судя по автоматным очередям и взрывам гранат внутри здания, им не до меня. За мной тоже увязалась погоня. Но это я уже описывал в книге под названием "судьба Ломова". Поэтому подробно останавливать не хочу.
              Так вот, сначала вопреки благостному мнению кулинара Кости, я считал Ломова таким же бандитом и позёром, как и полковник Соловьёв. В нелюбви к Ломову меня поддержала Ксюха. Ей тоже показалась подозрительной связь Серёги с криминалом. В этом мнении я не был одинок. Но моё мнение вскоре изменил один случай. Перед отъездом в Северодвинск, я обедал в кафе. За соседним столиком расположился невысокий, полноватый, круглолицый мужчина с моржовыми усами в военной форме с погонами полковника. Перед ним сидел Ломов. Они разговаривали вполголоса. Но я прекрасно их слышал.
             Офицер встревоженно:
- Серёга, поздравляю с победой. Сегодня ты блестяще отрубил первую голову у тысяче головой мафии.
- Спасибо, товарищ полковник. Я старался, - польщённо смутился Ломов.
- Но работа на этом не закончилась. Моя агентура в криминальном мире донесла, что наркотрафик с Кавказа только усилился с арестом мэра Смирнова.
- Что от меня требуется, Борис Борисович? - осведомился Ломов.
- Нам нужен отряд "Альфа" и как можно скорее, - сообщил толстяк, - у тебя кандидаты есть? Сумеешь их подготовить?
- Не волнуйтесь, Борис Борисович. Я справлюсь. Хотя и нет опыта армейского инструктора, - успокоил собеседника Ломов и пояснил: - я приметил трёх подходящих по физическим параметрам спортсменов. Постараюсь их обучить своему ремеслу. Сколько времени вы мне даёте?
- Три месяца, ну максимум четыре, - ответил усатый толстяк.
- С двумя выходными или без них? - уточнил Ломов.
- Без выходных, - сказал Щепкин и пояснил: - официально у меня нет полномочий восстановить нашу группу после инцидента в "Гамсутле". В Москве всё управление прогнило сверху донизу. Информация об "архитекторах" обязательно попадёт не в те руки. Но эти бравые ребята нужны Родине, народу.
                Услышав знакомое слово, я заволновался, как школьник, которого обещали отвезти на интересный спектакль, о котором давно мечтал.
                Ломов понимающе кивнул. Попрощавшись за руку с толстяком, Ломов остался в кафе. А полковник вышел.  Случайно обернувшись, Серёга заметил меня за соседним столиком. Но не стал ругаться, а приветливо улыбнулся и махнул рукой, приглашая присоединиться. Я пересел за его столик. Ломов пожал мне руку. При этом его веки задрожали; уголки губ конвульсивно задёргались; пальцы стали подрагивать. Когда Серёга открыл веки, его глаза были полны слёз.
- Ну что ж. Бывает и такое. Не грусти, Вадим Сергеевич, - попытался утешить меня Ломов и нараспев произнёс: - Всё пройдёт: и печаль, и радость. Лишь о том, что всё пройдёт, вспоминать не надо.
- В смысле? Ты о чём? - удивился я.
            Я ещё не знал о приобретённой Ломовым способности видеть прошлое собеседника через рукопожатие.
- Проехали. Не бери в голову, ефрейтор-танкист, - отмахнулся Серёга с деланным равнодушием и вытер носовым платком слёзы.
- Как узнал, что я ефрейтор бронетанковых войск в запасе? - опешил я, - кто тебе рассказал?
         Серёга загадочно улыбнулся, поднял вверх указательный палец на левой руке и возразил:
- Секрет. Много будешь знать, скоро состаришься и седым пойдёшь домой.
- От чего ты плачешь? Я тебя чем-то обидел? - пытался я быть вежливым.
- У меня конъюнктивит. Не бери в голову. На тренировке пыль в глаза занёс. Не бери в голову, - отмахнулся Ломов и нерешительно начал, тщательно подбирая слова: - понимаешь, Вадим, тут такое дело...
- Я всё слышал. Готов попробовать, - перебил я Серёгу.
- Тем лучше, - хмыкнул Ломов, оставляя деньги на столике, и вышел во двор.
               Осеннее небо 2005 года затянуто тяжёлыми серыми, предгрозовыми облаками, сквозь которые с трудом пробивается тусклый солнечный свет.
                На улицах стоит лёгкий туман,  придающий городу загадочный и немного меланхоличный вид.  Опавшие листья деревьев уже покрывают густым ковром сырую от бесчисленных дождей землю. В глубоких лужах отражаются свинцовые облака.  Дождь непрерывно моросит, создавая сырость и прохладу. Капли воды стекают по окнам домов и витринам магазинов. Люди, одетые в тёплые пуховики, вязанные шапки и валенки, прячась за открытыми зонтами или капюшонами, уныло бредут куда-то по их делам.  Городские улицы Оренбурга кажутся пустынными, несмотря на привычную суету. Люди стараются избежать длительных прогулок под непрекращающимся проливным дождём.
                Пронизывающий до кости ветер шелестит голыми верхушками деревьев и с протяжным свистом проносится между зданиями. Воздух заполнен озоном, выхлопными газами проезжающих мимо автомобилей вперемешку с ароматом свежей выпечки и кофе из ближайшей закусочной.  Этот хмурый осенний день создаёт особое настроение - тихую грусть и сонливость, располагая к размышлению о прошедшем лете, ожиданию зимы и переосмыслению разных бытовых ситуаций.
              На заброшенной в 1998 году базе спецназа "Альфа" собрались новоиспечённые детективы из ООО "Великолепная четвёрка". Опытный командир отряда "архитектор" Сергей Ломов, вальяжно заложив руки за спину, стоял на краю тренировочного полигона, окружённого густым смешанным лесом. Его взгляд был сосредоточен и строг, а обаятельное лицо выражало решимость. Сегодня ему предстояло научить трёх новобранцев (боксёра Костю Миронова, его жену - биатлонистку Ксению Светлову и меня) основам диверсионной работы; слаженным действиям в команде; навыкам обращения с огнестрельным и холодным оружием, оказанию медицинской помощи раненным союзникам, ориентированию на местности и другим полезным для выживания навыкам, которым сам Ломов годами проб и ошибок учился сам. Трое бывших спортсменов были молоды, амбициозны и  полны сил. Но никто из них не предполагал, какие испытания им предстоит пройти.
       Серёга пристально осмотрел каждого из новичков и задумчиво произнёс, обращаясь к каждому из них по очереди:
- Костя, ты семи кратный чемпион С.С.С.Р и мастер спорта по боксу. Но этого недостаточно для того, чтобы выжить, вопреки сложившимся обстоятельствам. В реальном бою важна не только сила удара, но и умение  стратегически думать.
       Миронов со вздохом кивнул, чувствуя в душе лёгкую неуверенность в себе. Он привык побеждать на ринге. Но там всё не по-настоящему. С жёсткими турнирными ограничениями. В жизни всё более сурово, жёстко и без сантиментов.
         А Ломов продолжил:
- Борьба с собственными эмоциями, такими, как страх увечья, смерти или тюрьмы, является приоритетом для психологической подготовки. Вы должны быть заранее готовы к тому, что выстроенная Горбачёвым при перестройки юридическая система вас осудит и накажет после того, как вы спасёте вашу жизнь и жизнь ваших близких от бандитов, чья роль в современном мире, каким я его знаю, является главенствующей.
- И что делать? - подал голос Костя.
- Делай, что должен. И будь, что будет, - уклонился от прямого ответа Ломов и пояснил: - у советского спецназа две основные задачи: 1) защищать невиновных любой ценой и 2) по возможности соблюдать закон. Запомните, товарищи "архитекторы": хороший бандит - мёртвый бандит. Если гопник выживет, то побежит в полицию и напишет на вас донос. И тогда стараниями оперуполномоченного Петкина из потерпевшего вы превратитесь в обвиняемого и уедете в Магадан лет так на сто пятьдесят. А если у налётчика вдруг окажется отец "авторитетный бизнесмен", легально торгующий запрещёнными препаратами, то судьба каждого из вас заранее предрешена.
- Можно подумать, что ты УК РФ соблюдаешь, - презрительно фыркнула Ксюха, внешне похожая на актрису Эмилию Спивак в молодости, зная о незаконных методах Ломова бороться с бандитизмом.
- С волками жить - по-волчьи выть, - без эмоционально возразил ей Серёга и продолжил: - Ксюха, у тебя отличное зрение и навык стрельбы из снайперской винтовки по мишеням. Но хватит ли у тебя решимости вышибить мозг обкуренному отморозку, прижимающему нож к горлу школьнику?
          Светлова неопределённо пожала плечами.
          Костя  же удивлённо заявил:
- Ты что-то путаешь, Серёга. Как можно по закону торговать запрещёнными препаратами?
          Одноклассник Миронова сдержанно улыбнулся и прежним тоном ответил:
- Элементарно, Ватсон. Есть такое лекарство от астмы под названием "прогипнол" (название вымышлено автором). Вызывает моментальное привыкание и стойкие галлюцинации. В совокупности вот с этими препаратами, - инструктор вынул из левого кармана джинсов смартфон и набрал что-то на экране, - запрещёнными в Евросоюзе, входит в состав амфетамина. Вот тебе и легальная торговля запрещёнными препаратами.
              Костя удивлённо присвистнул. А я поинтересовался:
- Как же такое безобразие допустили в России?
             Ломов вздохнул и пояснил:
- На твой вопрос отвечу цитатой из выступления сатирика Михаила Задорнова. Однажды в одном из интервью он поделился очень любопытным наблюдением. На рынке в овощном ряду висел ценник: "морковь немытая Россия". Запятые ставь по вкусу.
               Я крякнул от неожиданности и почесал себе затылок. А Ксюха сдержанно хохотнула.
- Очуметь не встать! - воскликнул я.
                Ломов кивнул и продолжил:
- В реальном бою, Ксюша - хрюша, тебе придётся преодолеть внутренних демонов, мешающих тебе отправить к праотцам законченного подонка, живущего лишь для того, чтобы творить зло и нарушать закон. Готова ли ты встать на тернистый путь борьбы с криминалом?
             Светлова, хрупкая, невысокая, длинноволосая брюнетка 1980 года рождения с миндалевидными карими глазами робко ответила:
- Я попробую, но не обещаю.
- Если сомневаешься, Ксюша-хрюша, то лучше отказаться прямо сейчас, чтобы потом не подставлять коллектив в экстремальной ситуации, - сурово сказал Ломов.
- Я готова, - уже уверенно отозвалась Ксюха.
- Молодец, - Ломов кивнул и продолжил, обращаясь к последнему участнику - ко мне: - ты, Вадим, обладаешь необходимыми навыками ментовской работы в городе. Но нам придётся действовать на разной местности. В том числе в горах, в лесу, в болоте; терпеть экстремальную жару и холод. Готов ли стать настоящим бойцом спецназа "Альфа", которого мой армейский инструктор майор Новиков в шутку называл словом "архитектор"?
       Услышав знакомый позывной и упоминание о "Гамсутле", в котором по рассказу полковника бронетанковых войск Соловьёва погиб почти полностью весь предыдущий отряд "Альфа", я заволновался. "Не ужели Ломов последний чудом уцелевший на Кавказе настоящий "архитектор"?! Да быть такого не может! Сбылась мечта идиота! Если это правда, то мне повезло встретить верного друга. И не одного, а целых трёх!, - восторженно подумал я, украдкой вытерев потные от волнения ладошки о собственные камуфляжные брюки. Кажется, вместо привычного кнута судьба в этот раз дала мне чёрствый пряник. Уже прогресс, тысяча африканских чертей!"
- Всегда готов, - кивнул я,  вспомнив о своей недавней трагедии в Северодвинске, лишь горестно ухмыльнулся. Видимо, на роду моём написано терять дорогих и близких мне людей.
       Ломов кивнул и скомандовал:
- Ставлю боевую задачу: пробежать через огонь на полосе препятствия; подняться по лестнице на второй этаж; кувыркнуться через голову; любым доступным способом поразить ряд мишеней; схватить руками канат, перелететь на нём на другую сторону здания и снова стрелять и метать ножи до посинения.
- До чьего посинения? - не понял Мишук.
- До твоего посинения, Костя, - с полуулыбкой на губах ответил Ломов и неожиданно рявкнул: - в бой!
        И началась суровая тренировка, максимально приближенная к боевой.  Я с Костей и Ксюхой бегал по пересечённой местности, прыгали, метали ножи и гранаты, преодолевали полосу препятствия, разбирали завалы, вытаскивали из-под обломков стен манекен, обозначающий раненного союзника; учились оказывать "пострадавшему" первую медицинскую помощь: извлекать пули, вправлять вывихи и переломы; зажимать кровоточащие раны на шее, туловище, руках и ногах; учились разводить костёр; охотиться на зайцев в лесу; ставить капканы на лисиц и медведей; потрошить туши убитых животных и жарить из них шашлык; ставить палатку в лесу; копать ямы-ловушки с остро заточенными осиновыми кольями и маскировать их ветками. Одним словом - выживать. По тактике и стратегии обучения, по которой меня тренировал в 2001 году полковник Соловьёв в армии, я всё сильнее убеждался, что Серёга Ломов и правда офицер супер секретного подразделения "Альфа". "Ох и тяжко же ему пришлось в "Гамсутле", бедолаге!"- мысленно посочувствовал я Серёге, хотя сам на настоящей войне не был. А только на бандитских разборках.
       А Ломов, невозмутимый и без эмоциональный, как скала, стоял с секундомером в левой руке. По команде остановив бой, он удручённо подвёл итог:
- Очень плохо. Сегодня вы все трупы. Враг победил. Но не отчаивайтесь: с годами у вас обязательно получится.
- Может, лучше найдёшь себе профессиональных вояк? - сквозь отдышку спросил Костя у друга.
       Одноклассник кулинара Кости Ломов вздохнул, покачал головой и возразил:
- Не вариант. Те люди, с которыми я служил, либо погибли, либо сидят в тюрьме по ложным обвинениям. Придётся работать с тем материалом, который есть. То есть с вами.
- Я сейчас сдохну, - обливаясь потом и слезами, стонала Ксюха, - пристрелите меня.
- Ты реально этого хочешь? - не удержался от колкости Ломов со знакомой ухмылкой на губах, - могу посодействовать в крайнем случае.
       Сочетание приятной обаятельной внешности с ледяным, пронизывающим до глубины души взглядом, не оставлял сомнений в том, что Ломов способен на большее, чем пустые слова и обещания.
- Перерыв две минуты. И перейдём к самому любимому - рукопашному бою.
      Я, вопреки физической усталости и боли в мышцах, молча растянулся на полу и закрыл глаза. Мой камуфляж пропитан пылью и потом. В том же состоянии находились вещи на телах боксёра Кости и его жены Ксюхи.
      Когда отдышка у курсантов закончилась, Ломов вновь заговорил будничным тоном, словно речь шла о сардельках:
- Ксюша-хрюша встаёшь в пару с мужем и отрабатываешь серию ударов ногами в прыжке в голову; броски и подсечки, которые я вам троим сегодня показывал.
- Издеваешься, гад?! Этого бугая невозможно даже с места сдвинуть; не только перебросить! - зарычала от злости Ксюха.
- А ты постарайся, Ксюша-хрюша, - не удержался от колкости Ломов и уточнил: - или ты в бою соперника по весовой категории подбирать будешь?
- Сомневаюсь, что нам твои уроки пригодятся, - произнёс Костя, качая взъерошенной головой.
- Надеюсь, что так, но надо быть готовым ко всему заранее, - не стал спорить со кулинаром Ломов и продолжил: - могу ошибаться, но люди делятся на две категории: охотник и жертва. К какой принадлежишь ты, Костя, решать только тебе. Навязывать своё мнение не имею право. Мы все тут находимся на добровольной основе. Мы не в армии.
- Вот именно. Хватит навязывать нам казарменные порядки, - сердито заворчал Миронов и продолжил: - лично я отношу себя к третьей категории - умных граждан. Я предпочитаю сидеть высоко на дереве и смотреть за тем, как под деревом дерётся охотник с жертвой.
- И это правильно, - одобрил Ломов, - ты окажешься в безопасности до поры до времени. Пока сук, на котором ты сидишь, не треснет. Или пока дерево не срубят те, что внизу дрались друг с другом. И ты не упадёшь на голову к охотнику и его жертве. Что тогда сделаешь?
- Не знаю. Ещё не решил, - вздохнул Костя.
- Вот, - многозначительно протянул Ломов и распорядился: - Ксюша-хрюша, Костя - к бою!
      Тяжело вздохнув и томно закатив глаза к потолку, Светлова на дрожащих ногах встала в боевую левостороннюю стойку. Я подтянул кулаки к подбородку и приготовился защищаться. Спарринг прошёл вяло. Оба устали. Вадим в этот момент вёл учебный бой с Ломовым и тоже был на пределе физических возможностей. Но не жаловался, а молча терпел. Вновь упав на пыльный пол без сил, Ксюха прошептала:
- Всё. Не могу больше. Сил нет. Ноги ватные. Голова кружится. Мышцы болят. Пристрелите меня кто-нибудь!
        Ломов беззвучно засмеялся и помог девушке встать на ноги. Он надел на левое предплечье мешок с песком, привязал его ремнём и приказал:
- Бей!
- Серёга, ты глухой или тупой?! НЕ-МО-ГУ! - зло огрызнулась Ксюха.
- Нет такого слова: "не могу", - бездушно возразил Ломов, ухмыльнувшись уголками губ, - есть термин: "надо смочь". Настоящее выживание не тогда, когда сытый, здоровый и выспавшийся стреляешь в тире по мишеням или колотишь грушу в спортзале, а когда раненный, в крови, пыли и собственном дерьме, со сломанными рёбрами бежишь из плена в посёлке "Гамсутль". А твои соперники - сытые, здоровые, отдохнувшие, вооружённые до зубов упыри, прошедшие не один десяток "горячих точек". И надо не только их победить, но и выполнить поставленную задачу, при это уцелев.
            Ксюха издала нечленораздельный звук, издали напоминающий рёв медведя и вой шакала одновременно и снова закатила глаза. Всё с той же полу улыбкой на губах Ломов хитро прищурился и спросил:
- Хочешь, докажу, что сил у тебя предостаточно?
- Ну попробуй, - с апломбом заявила Ксюха.
             А зря. Ломов незаметно отстегнул от нижнего края рубашки булавку и воткнул её в бедро девушки. Заорав от возмущения, Ксюха сбила Серёгу с ног мощным хуком справа в челюсть. Искры из глаз, фонтан крови из разбитых губ инструктора и два выбитых зуба стали результатом её труда. Потеряв равновесие, Ломов торпедой отлетел назад и с грохотом втемяшился спиной в каменную стену, медленно сползая вниз и оставляя позади себя кровавую полосу. Ксюха завизжала от страха. Но вот Ломов открыл глаза, потёр шишку на затылке, сплюнул под ноги и удовлетворённо произнёс:
- Молодец, Ксюша-хрюша. Ты всё правильно сделала. А ныла: "не могу! Устала!" Всё ты можешь. Если захочешь. Зря по вас, баб, говорят: "слабый пол", - с улыбкой заворчал Ломов с помощью Вадима и Кости поднимаясь на ноги и улыбнулся опухшими губами.
- Про нас, девушек, - поправила Ксюха.
- Не суть, - небрежно отмахнулся Ломов.
            Не стану долго описывать всё это. Скажу одно: постепенно у Кости, Ксюхи и меня стало получаться всё лучше и лучше. Не зря Ломов на полгода заперся с подопечными на заброшенной в 1998 году базе расформированного спецназа "Альфа".
                Так закончилась судьба человека по имени Вадим Сергеевич Малышев. И начался тернистый, но героический путь спецназовца с позывным "архитектор".
             Примечание автора. Надеюсь, что не переборщил с трагизмом этой истории. А то получится не приключенческий рассказ, а целая мелодрама. Приятного чтения. Отзывы, замечания и пожелания пишите в комментариях. Или не пишите их вовсе. Мне без разницы.
             Закончил писать: 11.11.2024.
             С уважением, автор.