Тварь. Прокошин

 Он был страшен, как чёрт.
   Это библейское сравнение пришло ей на ум сразу же, как только мокрая голова парня показалась из воды. Его шаровидное лицо чуть покачивалось на поверхности, будто кривое зеркало на подставке. По нему расплескалась такая неправдоподобная искажённость человеческих черт, что не могло быть и речи о чьём-то людском злодеянии. Нет, нет, нет, с таким убогим обликом злорадства можно появиться лишь из преисподней.
   Его внушительная внешность вызывала спазмы тошноты.
   Казалось, с головы парня содрали недозрелую кожуру кожи, вывернули наизнанку, наподобие наволочки, и снова натянули на старое место - для всеобщего устрашения. Багровую ёмкость лица с застывшей поверху свиной корочкой жира прошивали ещё более кровавые прожилки. Густая россыпь мелких язвочек зрела и немного гноилась. От основания искривлённого носа разбегались мелкие бороздки морщинок, задевая осколки скул, раздавленные дольки губ, обрубок подбородка, щёки, лоб... Чернели прищуренные зрачки, словно две узкие лазейки в ад, безресничные веки изредка вздрагивали, на мгновенье примагничиваясь и снова отталкиваясь друг от друга.
   Между ними колыхалось, уплывая ввысь, марлевое марево. Подогретая вода, словно дневное сновидение, перетекала из небытия в действительность. Болезненная физиономия незнакомца притягивала к себе змеиным гипнозом.
   - О Боже, это ты, - выдохнула Ада, пристально глядя на парня. - Похож... точно, похож... Вот ты и появился... А я ждала тебя не здесь.
   Её странная растерянность показалась ему соблазнительной. Он почувствовал лёгкое возбуждение, словно от случайного прикосновения в тесном салоне автобуса. Однако он не удержался от желания поиздеваться над одинокой женщиной: было в ней что-то от старой девы, затянутой по самые зрачки болотной ряской лет.
   - Адам, - чересчур приторно, слегка растягивая звуки, произнес он. - Мышкин. - И тут же, изменив голос, спросил громко. - А тебя, тётка, как по паспорту? А ну, ****оть, представься по полной форме!
   Петрушевская шумно вздохнула, выбираясь из задумчивости, и вдруг заколошматила руками и ногами, удаляясь от урода и разбрасывая полные пригоршни бисерных брызг. Однако недалеко от бетонного бортика ей почудилось, что снизу её пытается схватить ещё более мерзкое чудовище. Ада завизжала, перевернулась и бросилась обратно к оборотню. Едва коснувшись обнаженного торса парня, она вдруг лишилась сознания и начала медленно опускаться на кафельное дно бассейна.
   - Ну, ****оть, и дела, - опешил Мышкин. - Это что-то новенькое, не по уставу.
   Он стоял столбом, с интересом наблюдая за утопающей женщиной. Ему уже доводилось видеть подобные припадки, но этот отличался от всех остальных какой-то неуловимой близостью, почему-то понятной ему и знакомой. Адам неожиданно вспомнил свою мать, но не теперешнюю, а давнюю - молодую. Слегка смутившись, он медленно погрузился в вонючее прошлое. Там, в дрянном далеке, навеки пропахшем тошнотворными запахами коммунальной кухни и уборной во дворе, ему безумно нравилось забираться среди ночи в родительскую постель. Стянув с себя санные трусики, мальчик прижимался всеми косточками и рыбьими ребрышками к упругому материку матери. Он заранее знал, что утром будет безжалостно отхлестан сырыми трусами по лицу, но не мог отказаться от безрассудного соблазна. Положив голову на голую женскую грудь, сын подстраивал своё слабое, почти птичье дыхание под заматерелое - материнское. Эта эротическая игра, состоящая из одновременных вдохов и выдохов и волшебного зуда внизу живота, уносила очумелого мальчика в такие бредовые дебри неизгладимых наслаждений, из которых он потом, стремительно подрастая, выбирался весь божий день, сводя с ума окружающих своим диким видом и необъяснимым поведением.
   Мышкин стряхнул с себя свежеосвежёванное наваждение детства и, спустя секунду, нырнул под воду. Беззащитное тело женщины лежало на дне в соблазнительной позе. Распущенные рыжеватые волосы, колыхаясь, то прятали, то приоткрывали её лицо - с лёгкой улыбкой на губах. Ухватившись за длинную прядь, парень вытащил утопленницу на поверхность зябкого угасающего дня, и поплыл с ней к каменным ступенькам. Робкая парочка пенсионеров барахталась поодаль и делала вид, что ничего особенного не происходит. Подхватив женщину на руки, он вышел из воды и торжественно понёс к скомканной снегом скамейке. Странно, но сейчас незнакомка не казалась ему такой старой и чужой. Бабий обморок будто сблизил их и стремительно сравнял в возрасте. Адаму казалось, что он знает эту женщину давным-давно, только долгая разлука разъединяла их. Но теперь они вновь встретились и не расстанутся уже никогда... Правая рука Ады, соскользнув вниз, блудливо болталась, задевая его выпуклый пах.
   - Как хорошо-то, ****оть... вот везуха, товарищ капитан, - бормотал он. - Как из КПЗ вышел, даже не верится.
   Кажется, Адам впервые испытал столь сострадательное отношение к себе, уроду. До этого у всех женщин, с которыми он пытался познакомиться, кроме ужаса и омерзения не отражалось в глазах ничего. Да, Ада тоже испугалась, да ещё как - до обморока. Однако не было в её взгляде и намёка на гадливость. Мышкину почудилось, что она испытала чудесное чувство облегчения при встрече с ним, когда вдруг узнаёшь, что не тебя одного одолевают дьявольские страсти. Наверное, её сердце и разум разъедает ржа такого же уродства, что и его лицо. От этой внезапной догадки морозный озноб пробежал по коже, вызывая восторг и возбуждение. Парня охватила сумасшедшая радость, захотелось заорать во всё горло, и, стянув с себя ужасно тесные плавки, нагишом пуститься в пляс перед всем честным народом.
   После слепой теплоты бассейна тело моментально сковало холодом, у Петрушевской возникло щемящее ощущение, что её упаковали в фантастический скафандр. Накрахмаленная простынка снега под ней расползлась, убывая мутными каплями. Лёжа на ледяных досках, женщина все же не подавала вида, что очнулась. Она знала наверняка, что незнакомый парень находится рядом и, радуясь, безжалостно пожирает её жадным взглядом. Внезапное появление монстра, действительно, не удивило Аду, а лишь слегка переполошило, как внезапный приход бывшего любовника.
   Она долго ждала этой встречи, с детства.
   Зачем-то однажды придумав в своём романтическом воображении опасное существо, Ада иногда пыталась оживить его, перенести в настоящую жизнь. Например, купаясь в реке, она начинала представлять, как из глубины к ней подбирается доисторический ящур... как в безлюдном месте её похищают инопланетяне, а в людном помещении её подстерегает представитель параллельного мира... как на тёмной улице на неё нападает вампир, вонзая в шею свои острые клыки... Конечно, ничего подобного никогда не происходило, но нередко, даже повзрослев, Ада доводила себя до такого психозного состояния, когда напружиненные нервы не выдерживали. И тогда она, не обращая ни на кого внимания, выскакивала из воды или срывалась на улице в панический бег, повизгивая от ужаса и мазохистского счастья.
   Но нынче эта встреча произошла в действительности.
   Однако выдуманный ею монстр, ожив, не спешил погубить свою создательницу. Ожидание скорой смерти слизывало сливки с прошлой жизни. Душу свело нестерпимой оскоминой тоски. Нечто подобное Петрушевская уже испытывала, когда девятилетней девочкой впервые попала в областную больницу. В детской памяти запечатлелось обилие белого цвета и света, рвотный вкус лекарств, нескончаемые ночи, больные уколы трижды в день. А главное, девочку изводила обида неизвестно на кого, и никого, кто мог бы пожалеть её, утешить. Мысленно оглянувшись назад, она расстроилась: слёзы подступили к глазам и слегка заиндевевшие веки, оттаяв, приоткрылись.
   Ада сразу наткнулась на крепкие, широко расставленные ноги, скользнула стыдливым взглядом по узким бёдрам, обтянутым синей полоской шёлка, которая не столько скрывала срам, сколько, наоборот, подчёркивала его неприличные размеры, потом пробежалась по плоскому животу с оплавленной пуговкой пупка, пока не добралась до мощной грудной клетки, на которой переплелись мускулистые плети рук. Парень стоял так близко, что разглядеть его целиком не представлялось возможным.
   Петрушевской вовсе не хотелось встречаться ещё раз с уродством незнакомца, поэтому она отвела взгляд в сторону. По дымящемуся квадрату бассейна, как по минному полю, пробирались два деда загробных лет, осторожно разгребая перед собой воду и о чём-то неслышно переговариваясь. Красные резиновые шапочки плавно покачивались, словно поплавки. С небес, подпалённых зимним закатом, осыпались редкие снежинки. За обмороженным полем похрипывал простуженный город. Вконец околевшая Ада всё ещё не решалась пошевелиться, испытывая неуместную девичью застенчивость. Будто догадавшись об этом, Мышкин не спеша отошёл к краю бассейна и принялся демонстрировать купающимся старикам атлетические упражнения. И только тогда она обратила внимание на то, что его великолепная спортивная фигура покрыта аппетитным южным загаром.
   Трясясь крупной дрожью, женщина сползла со скамейки и, пригибаясь, подобралась к лежащей на снегу одежде. Она с трудом натянула на непослушное тело толстые рейтузы и застиранный свитер ручной вязки, как в шкуру убитого животного, влезла в коричневую телогрейку, затем замоталась по-старушечьи в шаль, и, сунув ноги в валенки, потопала, не оборачиваясь, по узкой дорожке в сторону города. Адам так увлёкся упражнениями, что опомнился лишь тогда, когда женщина преодолела едва ли не половину поля. Плюнув со злости в бассейн, он сгрёб в охапку свои нехитрые пожитки и помчался ей наперерез, проваливаясь по колено в сугробы и одеваясь прямо на ходу.
 
  2
 
   Закупоренный на зиму город отстранёно смотрел перед собой менингитными зрачками оранжевых окон. Петрушевская и Мышкин шли по чёрно-белым февральским улицам, не разговаривая и не глядя друг на друга, словно слепо-немые. Сухой снег беззубо огрызался им вслед. Безликие улицы стремительно опустели, а редкие трусоватые прохожие напоминали тени тех людей, что проходили здесь ещё днём. Изредка по дороге катились толстокожие апельсины милицейских машин. Некоторые шофера, заметив на тротуаре траурную пару, отвратительно громко сигналили им и выкрикивали что-то похабное из тёмных кабин. Адам коротко смеялся на это и приветливо взмахивал рукой. А женщина злилась, не понимая его связи с бесстыжими ментами, и ускоряла шаг. Тифозные фонари, изогнув по лебяжьи железные шеи, вглядывались в затоптанные тротуары и ничего не могли разглядеть.
   Ада жила за железнодорожным переездом, вблизи вокзала. Ей казалось, что ранние и поздние поезда, по-солдатски гремящие и по-бабьи голосящие, проносясь мимо её жалкого жилья, растаскивают сорокалетнюю жизнь по кусочкам. Опустошаясь душой, Петрушевская в последнее время всё чаще останавливалась в опасной близости от бешено бегущего состава, представляя, как бросится однажды под колёса какого-нибудь бездомного товарняка. Женщина всё острей чувствовала, что до рокового шага оставалось совсем немного: изболевшееся сердце уже не раз ударялось о райский краешек посмертной чужбины.
   Возвращаясь сегодня домой, Ада изменила привычный маршрут, выбирая улицы потемней и поглуше. Сопровождаемая незнакомцем, она не ведала, что творила. Скопившийся внутри страх держал женщину в тягостном напряжении, и ей не терпелось побыстрей захлебнуться им, довести себя до полного безумия, чтобы в конце концов упасть в изнеможении, обливаясь сладостными слезами.
   Ранние куриные сумерки опускались всё ниже и ниже. Красный столбик ртути на светящемся табло у кинотеатра "Апокриф" атрофировался, съёжившись до отметки -33 градуса. Над заплесневевшим зданием оздоровительных бань бултыхались взбитые клубы пара. Адам и Ада пересекли посыпанный золой городской стадион, по которому с оголтелым лаем носились породистые кобели и суки. Их хозяева сидели, ссутулившись, на принесённых складных стульчиках, любовно наблюдая за своими питомцами и часто косясь на часы. Обогнув угол гостиницы, пройдя мимо института радиологии, застёгнутого ремнём фигурной ограды, они вскоре оказались на противоположном конце города. За бесформенным пустырём с клочковатыми островками колючек возвышалась, переливаясь всеми цветами радуги, семиэтажная громада Дома политпросвещения. Позади, словно лунная тень, растянулся сквер, осквернённый гипсовыми статуями членов правительства. То там, то тут раздавался короткий треск, будто у деревьев разрывались обмороженные сердца.
   Заложив руки за спину, как осуждённый за преступление, Адам бодро шагал за Петрушевской, беззаботно озираясь по сторонам. Невдалеке послышался шпионский перестук скорого поезда, и сочный женский голос объявил по громкоговорителю:
   - Третий путь занят... Тише, Набиев, не спеши... Товарищ, зайди в диспетчерскую... На четвертый, туркменская твоя рожа, как будто не знаешь!
   - Да замолчи ты! - рассердилась Ада. - Надоела до чёртиков.
   - Ей, ****оть, может, больше твоего надоело, - заступился за невидимого диспетчера парень.
   - Ты-то откуда знаешь?
   - Оттуда... Это же моя мать.
   Петрушевская резко остановилась и, в упор глядя на изуродованное лицо, неожиданно расхохоталась. Её весёлость раскрутилась каруселью: женщина кривлялась, корчила рожи, давясь уже каким-то рыдающим смехом, и никак не могла остановиться. В отчаянии она набросилась на парня с кулаками:
   - Так вот кто мне столько лет житья не даёт! А я-то, дура, думала... Мало мне матери, теперь, твари, и сынка подослали! Что вылупился? Ну, ударь меня, да, ударь! Ну, надругайся, скотина! Или убей, убей, убей...
   Мышкин молча сгрёб её в охапку и прижал к груди, терпеливо дожидаясь, пока Ада успокоится.
   - Прости, пожалуйста, - всхлипнула она в его крепких объятиях.
   - Ничего, ничего, - прошептал парень, наклонившись.
   Не сдержавшись, он ткнулся в её полуоткрытые губы, чувствуя, как сиропная истома обжигает его внутренности. Но он тут же отстранился от женщины, словно вспомнив о чём-то или испугавшись чего-то. Ада, едва усмехнувшись, двинулась дальше. Пройдя сквозь унылый туннель под железнодорожной насыпью, они приблизились к автозаправочной станции. Возле бензоколонки, выпучив горящие фары, тарахтела пара тракторов. Чуть в стороне азартно матерились два мелких мужичка в одинаковых кожаных куртках и кепках. Петрушевская остановилась, с брезгливым выражением на лице вслушиваясь в непонятную перебранку.
   - А хочешь, я их опущу? - неожиданно предложил Мышкин. - В твою честь.
   - Куда? - не поняла она.
   - А туда, - усмехнулся он, - откуда этим петухам потом сроду не выбраться.
   - Смолин, я сначала пассажирский пропущу, а потом - ты... Повторяю, товарищ, срочно зайди в диспетчерскую... Да, Смолин, да.
   - Как хочешь.
   Она равнодушно пожала плечами и направилась к уединённому зданию пожарного депо. С торца трёхэтажного дома прилепилась нелепая деревянная пристройка, ярко освещённая коротконогим фонарём. Стайка изувеченных ёлочек робко жалась к дороге. Около крыльца пристройки Ада остановилась, явно не торопясь заходить внутрь. Парень стоял рядом, низко опустив голову.
   - А почему я тебя раньше в бассейне не встречала? - поинтересовалась Петрушевская. - Ты что, первый раз там?
   - Да нет, просто редко хожу, в основном, утром. - Мышкин приподнял голову, но смотрел в сторону, стараясь, чтобы сучий свет фонаря не попадал на лицо. - Сегодня день какой-то паршивый был, как после вытрезвителя: мальчонку машиной насмерть задавило, два убийства, три изнасилования... "Коробейники" грабанули, нападение на инкассатора, двенадцать квартирных краж... ещё что-то. Вот, ****оть, и решил немного развеяться.
   Они снова замолчали, растягивая неловкую паузу, словно резинку. Ада всё не могла поверить, что они расстанутся сейчас просто так, будто обыкновенные люди. Непонятная неудовлетворённость мучила её ум, тяготила тело.
   - Послушай... Адам, - она впервые назвала своего спутника по имени, - а тебе когда-нибудь хотелось совершить что-то безумное?
   - Не знаю. А что?
   - Убирай "башмак", Аускас... Товарищ, я жду тебя в диспетчерской. А то потом будешь из меня дуру делать... Да, да, быстрее, Имантас.
   - Я имею в виду самоубийство... или убийство. Какая разница. - Ада вплотную приблизилась к парню, пытливо всматриваясь ему в глаза. - Да, потом можно как угодно, даже очень правдоподобно, объяснить этот поступок. Однако до конца всё равно никто не поймёт. В пятый или десятый раз будут переспрашивать самих себя: почему? зачем? И ничего. Потому что безумство необъяснимо. Но самое удивительное, Адам, знаешь, что? - Она порывисто схватила его за руку, сжала в своих ладонях. - Когда два таких человека вдруг встречаются в одном и том же месте, в одно и тоже время, с одной и той же целью. Например, на перроне. Один решил броситься под поезд, а другой испытывает жуткое желание спихнуть человека на рельсы. Понимаешь?
   - Это же преступление, товарищ капитан!
   - Ты не бойся, скажи. Я отнесусь к этому нормально, честно, потому что...
   - На шестом, Баграмян, на шестом. Забыл, что ли?.. Заходи, товарищ, присаживайся... Пусть проверят.
   - Чтобы кого-нибудь под поезд, - он задумчиво, словно перелистывая засаленные страницы своей жизни, покачал головой. - Такого со мной отродясь не было.
   - Не обязательно под поезд, но что-то подобное, - занервничала она.
   - Что я, ****оть, дурак.
   - Может, и дурак, откуда я знаю.
   Женщина развернулась и легко вбежала на крыльцо. Ключ в её руке дрожал и она никак не могла справиться с замёрзшим замком. Мышкин нерешительно топтался внизу. Ей казалось, что урод ждёт - не дождётся, когда она зайдёт в дом, чтобы побыстрей расстаться с ненормальной тёткой. Петрушевской захотелось сказать ему на прощание что-нибудь язвительное насчёт его рожи. Неожиданно она вспомнила двух пьяных трактористов и прыснула девичьим смехом.
   -Ткаченко, Ткаченко... Не надо, товарищ, не сейчас... Ткаченко... Отстань ты... На третьем опять стрелку заклинило.
   Наконец замок поддался, дважды лязгнув металлическими зубами. Ада вздохнула, не то с облегчением, не то с сожалением. И тут же истерично взвизгнули обледеневшие ступеньки. Адам схватил женщину за плечо и с силой развернул к себе. Его глубокое дыхание ударилось ей в лицо приятным мужским теплом. Она обомлела, обмякла, будто получила удар поддых. Дурная дрожь с размаха подкосила ей ноги больничной слабостью. Заведённая с рожденья золотистая пружинка памяти сорвала предохранительный рычажок и нежно зажужжала, стремительно раскручиваясь в обратном направлении, вызывая пьянящее головокружение. "Наверное, так бывает перед смертью", - легко подумалось ей. Не в силах стоять, Петрушевская вцепилась в парня цепкими пальцами. В наступившей тишине дверь протяжно заскрипела, приоткрываясь.
 
  3
 
   - Товарищ, ты совсем сдурел! Нет, нет... нет, не надо... Асфатулин! Салават! Чёрт татарский, хватит бездельничать!.. Ну подожди, аккуратней же... Убирай вагоны с четвёртого!
   Он крепко и в тоже время осторожно поддерживал обмякшую женщину, с каким-то детским умилением всматриваясь в её бледное лицо. Тонкая прядь русых волос, выбившись из-под шали, рассыпалась по щеке. Полуприкрытые зрачки, как парочка порочных мальчиков, медленно угасали за хрупкими решётками ресниц. Чуть вздёрнутый курносый носик смешил своей игрушечностью. В борозде влажных губ зрели кукурузные зёрна зубов.
   Мышкин неожиданно обнаружил, что Ада чем-то смахивает на старшую пионервожатую, которая однажды в пионерском лагере застала его онанирующим в кустах малины, и потом до конца смены заставлявшая его проделывать это перед ней, и одновременно - на медсестру из армейского госпиталя, разрешавшую поласкать себя между ног за мелкие солдатские деньги. От этого сдвоенного образа он вновь почувствовал зудящую тяжесть внизу живота и безобразное желание. Ему захотелось подхватить женщину на руки, внести в тёмный незнакомый ему дом и, пока она находится в невменяемом состоянии, овладеть ею - зло, грубо, по-собачьи. Адам с большим усилием обогнал мерзкую фантазию и лишь еще крепче прижал Петрушевскую к себе.
   - Я тебя напугал, да? - участливо спросил он. - Знаю, знаю, я тебе не понравился, это точно. Естественно... Понятно, е