Отряд поручика Лермонтова. Гл. 20

Глава двадцатая

В большом ауле, под горою,
Близ саклей дымных и простых,
Черкесы позднею порою
Сидят — о конях удалых
Заводят речь, о метких стрелах,
О разоренных ими селах;
И с ними как дрался казак,
И как на русских нападали,
Как их пленили, побеждали.
Курят беспечно свой табак,
И дым, виясь, летит над ними,
Иль, стукнув шашками своими,
Песнь горцев громко запоют…

(Из стихотворения М.Ю.Лермонтова «Кавказский пленник» - автор)
 
 3-го ноября 1840 года имам Шамиль, прознав от своих лазутчиков о том, что войско генерала Голофеева, погромив его мюридов, стало лагерем в Алдинском лесу, собрав более двух тысяч наездников, отправил их под Алды, назначив амиром отряда (командующим - автор) одного из самых верных и удачливых своих наибов Шоаип-Муллу.
С помощью местных проводников наиб и его наездники 4-го ноября, на рассвете выбрали и заняли весьма выгодную позицию на гребне холма, прикрытого вековыми буками и грабами, и здесь устроили засаду.
 В 7.00 первым снялся с бивака и двинулся в узком лесном дефиле отряд Лабинского полка при четырех орудиях, командовал которыми Константин Мамацев. Охотники Лермонтова, высланные далеко вперед, обнаружили засаду и, скрытно обогнув передовой отряд наиба, увидели скопище мюридов за холмом. Когда разведчики вернулись к отряду, до холма оставалось ходу с полверсты.
 - Их там не менее двух тысяч, - докладывал поручику Лермонтову разжалованный из офицеров рядовой казак Петр Султанов. - Часть заняла удобные для атаки позиции на холме, а большая часть укрылась за холмом. С холма их не сбить, разве только артиллерией.
- А если вытащить их с холма «вентерем», как мы уже не раз проделывали? - Лермонтов задумался на короткое время, затем обратился к Султанову: - Так, ты, Петр Александрович, готовь охотников к «вентерю», а я мигом слетаю к Мамацеву.
Обсудив ситуацию и согласовав свои действия с командиром лабинцев есаулом Бабиевым и Мамацевым, поручик Лермонтов возвратился к охотникам.
 Сотня построилась в боевой порядок и, осенив груди крестным знамением, а кто и у Аллаха подмоги испросив, на рысях пошла на холм. Когда до подножия оставалось саженей сто, казаки сделали вид, будто заметили засаду и, осыпав холм выстрелами из пистолетов, развернули коней и беспорядочной толпой поскакали обратно, скрывая от глаз горцев узкое пространство просеки.
Горячие горские наездники не смогли сдержаться и, не слушая окриков своих начальников, ринулись в погоню. Но когда они вырвались из лесу на простор, настигая противника, казаки вдруг шарахнулись с просеки в лес, а прямо перед горцами оказались жерла орудий и ощетинившееся штыками войско русских. Залп пушек и казачьих ружей сбил наземь добрую половину из них. Завидев такую картину, с холма с воем и гиканьем понеслась лавина горцев. Завязался кровавый бой.
Понимая важность артиллерии в возникшей ситуации, поручик Лермонтов приказал охотникам защищать орудия и орудийную прислугу всеми силами, ибо вся тяжесть боя легла сейчас на артиллерию. Толпы наездников наседали, не считаясь с потерями, - ведь с ними был верный последователь имама Шоаип-Мулла - один из самых удачливых военачальников Чечни! Пару раз доходило до того, что горцы прорывались к орудиям, и пушкарям приходилось помогать казакам-охотникам, сшибая всадников своими банниками.
 Небольшая балка, пролегавшая как раз между холмом и временным редутом русских, вскоре позволила сдерживать натиск врага. Артиллеристы Мамацева пристрелялись по балке, и теперь можно было споро вести огонь, не снимая перед каждым выстрелом с орудия прицел Бестужева - довольно хрупкий инструмент, но позволяющий вести точную стрельбу по противнику. Как только войско имама входило в балку, конницу тут же накрывали шапки разрывов картечных гранат, и мюриды вынуждены были откатываться.
Бой с переменным успехом длился до полудня, после чего наступило временное затишье. Со стороны холма послышалась долгая заунывная молитва - горцы творили намаз.
Основное ядро отряда, тем временем, подошло к месту боя, однако просека в этом месте была столь узка, что ввести в дефиле дополнительные силы было попросту невозможно. Пришлось ограничиться тем, что с позиций вынесли раненых и убитых, а измотанных длительным боем казаков заменили свежими. Лишь артиллеристы и лермонтовская сотня остались в прежнем своем составе. Наскоро перекусив из одного котла с казаками, поручик Лермонтов предложил есаулу Бабиеву свой план.
- Есаул, я хочу попытаться еще раз обмануть горцев, выманив все их силы на простор, где нам будет проще одержать викторию, - сказал поручик. - Но действовать нам нужно будет сообща.
- Вряд ли вам на сей раз удастся это проделать, господин поручик! - хмуро ответил есаул. - Единожды они уже обманулись…
- Я хочу навязать им такой вариант, от которого они просто не смогут отказаться! Иначе, не горцы, не мюриды они будут в своих же собственных глазах, - Лермонтов подробно изложил есаулу свой план.
- А ведь сработает же! - ухмыльнулся, подумав, Бабиев. - Как пить дать, сработает! Храни тя Господь, поручик! Дерзай!
- И тебе Ангела-хранителя, есаул! Готовь партию казаков!
Подготовка не отняла много времени…
Как только с вершины холма двинулись наездники имама, а пешие, обтекая холм, стали выходить на просеку, поручик Лермонтов махнул рукой, и его сотня лавой пошла на врага. Когда горцы увидели редкую цепочку из ста казаков, молча, без единого звука скачущую на них, так, что только земля гудела под лошадиными копытами, Шоаип-Мулла глазам своим не поверил. И боялся лишь одного, как бы русские не отменили атаку. Он даже запретил стрелять по казакам, а наипаче в ухаря, скакавшего впереди всех в кроваво-красной рубахе, пока они, пройдя балку, не появятся на гребне. И вот тогда их сметут одним залпом. Но охотники, перестроившись в мгновенье ока, вынеслись на холм уже сомкнутым кулаком и врезались в правый фланг врага, сломав его строй. А тем временем казаки-лабинцы, обойдя просеку лесом, ударили по левому…
Бой продолжался еще два часа, но инициатива постепенно переходила к русским, атаковавшим снова и снова, оттесняя противника от холма. В довершение дела около ног коня наиба Шоаип-Муллы разорвалась граната, забросав его землей и сбив с головы шапку. Мюриды тут же окружили его и отвели с поля боя. Наездники вынуждены были отступить, унося раненых и убитых. Пока они собирали тела, со стороны казаков не раздалось ни единого выстрела…
- Вот так-то лучше! - сказал Лермонтов, остановив коня около есаула Бабиева. - Мои молодцы сегодня всем показали, что безвыход - это когда человека уж нет! Пока он жив, всегда есть выход из любой ситуации, есть верная тропа к достойному офицерскому решению.
- Ваши слова, поручик, следует в скрижали воинской науки вписать! - улыбнулся есаул. - А лично я с вами полностью согласен! Храни тя господь, поручик!
Уходя из-под Алды, наиб приказал разорить и уничтожить несколько опорных пунктов русских с малочисленными гарнизонами, что и было сделано наездниками.
С 8 ноября были проведены две карательные экспедиции в Малую и Большую Чечню. Разрушив ряд аулов, в том числе и Баташ-Юрт - резиденцию наиба Шоаип-Муллы, Граббе надеялся развить успех. Но природа, казалось, была на стороне горцев - повсюду в горах начались сильные снегопады, и 30-го ноября русские войска вынуждены были отправиться на зимние квартиры. Привести в покорность Чечню снова-таки не удалось. Изменилось и поведение горцев - русские карательные экспедиции только ожесточили их, и после зимы 1840 года горцы перешли к новой тактике. При встрече с русскими регулярными войсками они стали действовать главным образом шашками и кинжалами, стремились сойтись в рукопашной схватке, тогда как прежде предпочитали сражаться огнестрельным оружием.
  Не лучше обстояли дела и в Дагестане. Уход русских войск на зимние квартиры оставил арену действий полностью в руках Шамиля. Отряды из Чиркея и Чечни беспрепятственно прорывались за Сулак и доходили вплоть до Темир-Хан-Шуры. В эту зиму связь между крепостью и линией могла осуществляться только в сопровождении сильного конвоя. В зиму на рубеже 1840 - 1841 годов наибы Шамиля совершили ряд дерзких набегов. 8 января Ахверды-Магома и Шоаип-Мулла перешли Терек и совершили глубокий рейд на Владикавказ, вызвав панику среди карабулакцев и ингушей.
А поручика Михаила Лермонтова ожидали хлопоты с оформлением отпуска, после которого он должен был вернуться в Тенгинский пехотный полк, оставив в Чечне своих товарищей по оружию.
В наградном списке на поручика Лермонтова, приложенном к рапорту от 24 декабря 1840 года, полковник князь Владимир Сергеевич Голицын, командовавший кавалерией на левом фланге Кавказской линии, писал: «Во всю экспедицию в Малой Чечне с 27 октября по 6 ноября поручик Лермонтов командовал охотниками, выбранными из всей кавалерии, и командовал отлично во всех отношениях, всегда первый на коне и последний на отдыхе, этот храбрый и расторопный офицер неоднократно заслуживал одобрение высшего начальства. 27-го октября он первый открыл отступление хищников из аула Алды и при отбитии у них скота принимал деятельное участие, врываясь с командою в чащу леса и отличаясь в рукопашном бою с защищавшими уже более себя, чем свою собственность чеченцами; 28-го октября, при переходе через Гойтинский лес, он открыл первый завалы, которыми укрепился неприятель и, перейдя тинистую речку, вправо от помянутого завала, он выбил из леса значительное скопище, покушавшееся противиться следованию нашего отряда, и гнал его в открытом месте и уничтожил большую часть хищников, не допуская их собрать своих убитых; по минованию дефиле поручик Лермонтов с командою был отряжен к отряду генерал-лейтенанта Голофеева, с которым следовал и 29-го числа, действуя всюду с отличной храбростью и знанием военного дела; 30-го октября при речке Валерике поручик Лермонтов явил новый опыт хладнокровного мужества, отрезав дорогу от леса сильной партии неприятельской, из которой малая часть только обязана спасением быстроте лошадей, а остальная уничтожена. Отличная служба поручика Лермонтова и распорядительность во всех случаях достойны особенного внимания и доставили ему честь быть принятым г.командующим войсками в число офицеров, при его превосходительстве находившихся во все время второй экспедиции в Большой Чечне с 9-го по 20-е число ноября».

Поэту предстоял новый этап в беспокойной жизни, который приведет его в итоге к гибели.

Не смейся над моей пророческой тоскою;
Я знал: удар судьбы меня не обойдет;
Я знал, что голова, любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдет;
Я говорил тебе: ни счастия, ни славы
Мне в мире не найти; настанет час кровавый,
И я паду, и хитрая вражда
С улыбкой очернит мой недоцветший гений;
И я погибну без следа
Моих надежд, моих мучений,
Но я без страха жду довременный конец.
Давно пора мне мир увидеть новый;
Пускай толпа растопчет мой венец:
Венец певца, венец терновый!..
Пускай! я им не дорожил.

(М.Ю.Лермонтов «Не смейся над моей пророческой тоскою» - автор)

А пока устало тянется по дороге, по раскисшей ноябрьской хляби колонна войск, только-только вышедших из кровопролитного боя, продолжавшегося восемь часов. Впереди своей сотни едет, склонившись к гриве своего любимого коня Черкеса, совсем еще молодой офицер, переживший уже не одно сражение, и волею Господа, оставшийся в живых и сего дня. Застыли в молчании окрестные вершины, зажигаются первые звезды. И угасают дневные заботы, мелочными кажутся земные страсти, тревоги и желания… Где-то там, в непроглядной темени вражьего леса остается война со всей ее мерзостью. И приходит отчего-то ощущение бренности нашей жизни на земле. «Подожди немного, отдохнешь и ты…» - подумал поручик Лермонтов, кутаясь в бурку и натягивая на уши шапку.