Отряд поручика Лермонтова. Гл. 21

Глава двадцать первая

Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать;
И зарево окрасит волны рек:
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь — и поймешь,
Зачем в руке его булатный нож;
И горе для тебя!- твой плач, твой стон
Ему тогда покажется смешон;
И будет все ужасно, мрачно в нем,
Как плащ его с возвышенным челом.

(М.Ю.Лермонтов «Предсказание» - автор)

     Отряд встал на дневку, заняв окрестные холмы. Приказа о дальнейшем маршруте отряда не было, и генерал Голофеев вынужден был остановить движение. На самом высоком из холмов, с плоской верхушкой, поросшей редким кустарником, развевался значок генерала, саперы натягивали палатки, вбивая колышки и подтягивая веревки.
— Вашбродь, вас их превосходительство енерал Голохвеев просють, — подходя к Лермонтову, доложил вестовой. — Оне возля своея палатки дожидають!
Поручик Лермонтов кивнул и пошел к холму, на котором стояла небольшая белая куполообразная, палатка генерала.
— Рад, рад вас видеть в добром здравии, Михаил Юрьевич! Проходите, милости прошу! Закусим, господин поручик, выпьем чайку с коньячком, — вводя поэта в палатку, сказал Аполлон Васильевич. — А тем часом и приказание от командующего придет. Садитесь, — указывая на походный складной стул, предложил он.
Ущелье было полно жизни, движения, звуков. Стучали топоры и молотки, сверкали под лучами солнца лопаты и кирки. Слышались голоса солдат, ржание передравшихся коней, возгласы офицеров, руководивших наспех создаваемыми фортификационными укреплениями.
— Что задумались, Михаил Юрьевич? Может, сомневаетесь, выдержим ли грядущий натиск имама? Не сомневайтесь, голубчик - выдержим! У нас есть все, а главное — казаки и пехота, чего у этих гололобых и в помине не водится. А в нынешней войне, скажу я вам, пехота да пушки решают дело.
— Да, конечно! — находясь под впечатлением своих, далеко не радостных дум, односложно ответил Лермонтов.
     - Михаил Юрьевич, голубчик, - генерал Голофеев прокашлялся. – Хотел бы обсудить с вами один вопрос. По поводу вашего прошения об отставке… Что ж вы так рветесь в отставку, голубчик? Ужель вы полагаете, что государь простил вам и, воротившись в столицу, вы останетесь без строжайшего надзора? Вот уж не думаю! Здесь, в действующей армии, даже коли снова придется служить в Тенгинском полку, вы все же сокрыты от всевидящего царственного ока!
     - Аполлон Васильевич, позвольте быть с вами честным! – ответил поручик Лермонтов. – Мне просто претит уже армейская бытность, и вот по каким причинам. Россия более двух десятков лет ведет войну на Кавказе. Но что изменилось за это время? Ни–че–го! Реки русской крови были пролиты здесь совершенно напрасно! Терские станицы и лежащие за ними русские селения по-прежнему служат приманкой для кровожадных горцев, привыкших жить разбоем, и почти всегда находятся на осадном положении. Вы прекрасно знаете, что не только сообщения между станицами и крепостями опасны, но даже простой выход за ворота укрепления сопряжен с риском для жизни. Войска постоянно находятся в напряжении, и о мирном развитии края всерьез говорить – это полное издевательство. И полное незнание горских нравов и обычаев!
     - Вынужден с вами согласиться, дорогой Михаил Юрьевич! – сказал Голофеев. – Да свои тоже ведь вредят! Из-за скаредности столичных вельмож от Министерства обороны мы наблюдаем, как казаки-линейцы обеспечиваются военной амуницией. Строевых лошадей им не дают, а те, что еще остаются под седлом, пришли в негодность из-за непрестанной сторожевой службы. В результате, чеченцы обнаглели настолько, что ловит ли казак рыбу, отправляется ли на сенокос, он должен быть постоянно начеку, ожидая внезапного нападения хищников. При Ермолове всех попавшихся на разбое вешали прямо на месте преступления! А жилища тех, кто предоставлял разбойникам убежище, сжигались.
     - Но ведь и сегодня наши экспедиции являются по сути карательными. Разве не так?
     - Голубчик, Михаил Юрьевич, а что же делать, коль некомплект солдат и унтер-офицеров в войске составляет треть от наличного состава?! Более того, еще четверть наличного состава – это нижние чины, получающие в полках обмундирование, продовольствие и жалованье, но негодные к службе по причине возраста, ранений и болезней. Вы знаете, что в полках немало малороссов и поляков, сосланных на Кавказ, а они отнюдь не разделяют нашей самоотверженности и всегда склонны к измене. И как же в таких обстоятельствах удержать мне в повиновении целый народ, настроенный к нам крайне враждебно? Только лишь непрестанными карательными экспедициями! И главная моя надежда – казаки! Сей воинствующий народ ведает, что после воскресения Господня жало смерти уничтожено, а значит, выполняя свой христианский долг по защите ближних, страшиться ее не стоит и можно смело идти в бой на врагов, сколько бы их пред тобою не стояло. Казаки свято верят в то, что истинное Отечество – на Небеси, а здесь, на земле мы всего лишь гости, и всем нам предстоит когда-то обратный путь домой – к Отцу Небесному. Вот на них я могу смело положиться, оне не подведут!
     - Ваше превосходительство, Аполлон Васильевич! – воскликнул Лермонтов. – Прошу простить мне мою дерзость, но почему же вы…
     - Полноте, голубчик! – прервал поручика генерал Голофеев, предугадав вопрос. – Писал, mon cher! Причем, неоднократно! Но господа «маниловы» из столицы отвечали, что надобно мне не об армии заботиться, а мирный порядок в крае налаживать! А чем заканчивается «мирный порядок» вы знаете, Михаил Юрьевич. Заигрывания с уцмиями и нуцалами – суть фальшивый путь! Мирные переговоры и договоры с ними ведут к тому, что победоносная Россия почему-то постоянно оказывается у них данницей! Вам ведь известно, что не только дагестанским князькам, но и чеченским старшинам, которые все как есть, являются разбойниками, могущественная империя платит жалованье, поддерживая в одних алчность и вынуждая других набегами получить от России такие же привилегии.
     Лермонтов вдруг рассмеялся.
     - Простите, ваше превосходительство! – он учтиво склонил голову. -  Просто вспомнилось известное в офицерских кругах письмо крошечного Ауховского общества к генералу Ермолову. «Мы желаем, - писали они, чтобы ты также делал то, что делал эмир Ираклий хан, и чтобы ты, подобно ему, платил нам дань».
     - Да-да, отлично помню сей рескрипт! – Голофеев улыбнулся. – Взамен ауховцы обещали жить в мире с Россией! На что Ермолов ответил: «… теперь Кавказом владеют не цари грузинские, но могущественный российский император, коего власть и неодолимая сила столь же много превышает власть прежнего Грузинского правления, сколько далеко отстоит солнце от земли». Здесь, пожалуй, добавить нечего! Да, я писал императору, что  золото не может быть надежной охраной для хищников – оно только приманивает и развращает их. В свое время Алексей Петрович Ермолов заставил горцев ценить крепкую сталь выше золота! Он-то прекрасно знал, что снисхождение в их глазах – признак слабости. Они нашу вежливость принимают за слабость, представьте! Но петербургские вельможи полагают, что армия здесь излишне воинственна, что русские вполне могут смирить горцев христианской кротостью.
     - И что же, эта стена непробиваема? – голос Лермонтова погас. - И до императора не достучаться, как до небес?
     - Скупой всегда платит дважды! – ответил генерал. – Пророчество Ермолова подтвердилось уже в наши с вами дни. Вновь на Кавказе возобновились беспокойства, вновь утесняемы горцы, хранящие верность России. Вновь проливается кровь с обеих сторон. И конца этому кровопролитию, увы, не видно!
     - Но ведь горцы утверждают, что они всегда были свободны! И пока не пришел на Кавказ русский солдат-завоеватель…
     - Да полноте, mon cher! – Голофеев невежливо перебил собеседника. – Даже к своим соплеменникам они относятся гораздо жестче, чем любой из офицеров российской армии относится к открытым и явным врагам империи! Шамхал Тарковский бросает провинившихся пред ним соотечественников в глубокую сырую яму – так называемый «зиндан», предварительно выколов им глаза. Аслан-хан Кюринский отбирает у местного населения красивых девушек и обменивает на лошадей у соседей-чеченцев. Аглар-хан Казикумухский применяет к своим соплеменникам, прогневавшим его, средневековые пытки. Каленым железом пытает, отрезает им уши, льет на головы кипящее масло… И разве кто-то на Кавказе называет их садистами? Да нет же, просто таковы здесь нравы! Так стоит ли говорить о жестокости русского солдата, который выше всего ставит не свои личные, а государственные интересы и отстаивает их бесстрашно и самоотверженно! Согласен, мы иногда жестоки! Но это ведь Ермолов первым нашел в себе мужество отказаться от лицемерия и фальши в отношениях с кавказскими народами и решительно пошел на хирургическую операцию запущенного донельзя воспаления, исход которой для России не подлежал сомнению. И мы лишь следуем по его пути…
     Поручик Лермонтов вдруг взорвался гневной тирадой.
     - Ваше превосходительство, Аполлон Васильевич, прошу простить меня, но смолчать не могу. А у нас за спиной, в родном Отечестве, не таковы ли нравы? Разве у нас народу легче живется?! Разве почитаем у нас труд воина, или того же пахаря, который Русь-матушку хлебом кормит? Много ведь не нужно, чтобы государство погибло - достаточно сделать презираемым труд пахаря, кузнеца и воина, а сделано ведь куда большее! Если же кто-то пытается поднимать голос против всеобщей бездуховности, против продажности чиновников, пошлых и убаюкивающих народ песнопений, против сплоченного сообщества тайных и явных изменников, против начальствующих лодырей и дураков, его либо тихо устраняют, либо яростным хором обвиняют в очернительстве, опасной агрессивности, даже в бунте и подрыве устоев империи. И тогда – одна дорога – на Кавказ! В действующую армию! А там уж… как Господь управит: или грудь в крестах, или голова в кустах.
     - Михаил Юрьевич, голубчик! – Голофеев молитвенно сложил руки у груди. – Я этого не слышал, а вы этого не говорили! Обещаю: я приложу все свои силы, призову все свои связи, чтобы исхлопотать вам отпуск. Но бабушка ваша Елизавета Алексеевна тоже пусть руку приложит! Она ведь вес немалый в светском обществе имеет. Хотя, вряд ли это случится скоро… Вы ведь знакомы с оперативной обстановкой на нашем участке, а она весьма и весьма непростая.