Отряд поручика Лермонтова. Гл. 22

Но очи русского смыкает
Уж смерть холодною рукой;
Он вздох последний испускает,
И он уж там — и кровь рекой
Застыла в жилах охладевших;
В его руках оцепеневших
Еще кинжал, блестя, лежит;
В его всех чувствах онемевших
Навеки жизнь уж не горит,
Навеки радость не блестит…

(Из стихотворения М.Ю.Лермонтова «Кавказский пленник» - автор)   

В конце ноября 1840 года отряд разделился: часть войск осталась в крепости Внезапной, сторожа границу с Дагестаном, а большая часть ушла в крепость Грозную.
Казаки-охотники ходили в разъезды, выискивая шайки хищников, вступали в мелкие стычки, но скоро зима вступила в свои права, завалив окрестности толстым слоем мокрого снега, и просеки стали непроходимыми.
Наступила серая, скучная жизнь в казармах, отупляющая своим однообразием.
Противник ушел, но тому нужно было подтверждение, и сотня Лермонтова получила свой, как оказалось, последний приказ …
Поручик Лермонтов и двадцать казаков с ним отправились к развалинам хутора в лесистой части Терского хребта, в трех с половиною верстах от Грозной. Мирные чеченцы сообщили о том, что в развалинах остался довольно крупный отряд «хищников», который мог угрожать обозам и воинским командам в пути следования в крепость и из нее.
Ночь была темной, из тех, о которых в народе говорят «темно, хоть глаз выколи». Холодный ветер дул в лицо охотникам, и это облегчало их задачу подойти к хутору незамеченными. У кромки леса Лермонтов приказал оставить лошадей и разделил группу на две части - с первой пошел сам, а вторую повел Петр Султанов. Он рассчитывал, что, обойдя хутор с двух сторон, обе группы одновременно выйдут к развалинам. Чтобы бесшумно двигаться по каменистой почве, сапоги обмотали лентами, нарезанными из овечьих шкур.
Вскоре Данила Чуб и Петр Свиньин, двигавшиеся в головном дозоре на некотором удалении от группы, привели пленного.
- Трое их было! - доложил Свиньин. - Тропу стерегли. Двоих мы зарезали, а этого взяли с собой. Уж больно бойкий на язык оказался.
- Э-э, господин апчер, Саид тибе жизнь спасат будит! - осклабился пленный. - В аул низзя твоя ходит! Тама пят десяток увоинов - ох, и сыльный увоинов! Твоя казаки мала-мала сапсэм, погибать увсе будишь!
Поручик подробно расспросил пленного и задумался, а затем, подробно проинструктировав Свиньина, отправил его к группе Султанова. Он решил атаковать неприятеля, невзирая на численный перевес горцев.
Дальше, к строениям аула продвигались ползком, «по-пластунски», в полной тишине. Для казаков такой способ передвижения был вполне привычным, чего нельзя было сказать о Лермонтове, больше привыкшем гарцевать на коне. Вскоре ему уже казалось, что он не сможет выдержать это испытание, что ему не проползти и ста метров. Но нужно было терпеть! Стиснув зубы, он полз и полз, превозмогая себя. И, о чудо! Когда ночное светило нечаянно выглянуло из-за плотных туч, поручик увидел полуразрушенную саклю в двадцати шагах от себя.
Казаки быстро изготовились к броску, ожидая сигнала от второй группы, заходившей с другой стороны хутора, и вскоре он прозвучал. Трижды проухал филин, разорвав тишину, и охотники разом ринулись в тесные улочки аула.
Внезапность нападения и ярость, с которой казаки крушили врага, сыграли свою роль, но лишь на первых минутах схватки. Саид не обманул - наездники имама оказались опытными воинами, которым не знакомы были слабость и трусость в бою. Никто из них не стал спасать свою жизнь бегством. Они быстро оправились от первых потерь и встали в круг, сражаясь с упорством обреченных.
Скрежет металла о металл, редкие пистолетные выстрелы, предсмертные стоны и всхлипы рвали тишину в течение двадцати минут. Потом все стихло…
Чтобы собрать и обиходить раненых, пришлось разжечь костры.
Поручик отправил пятерых казаков за лошадьми и глазами поискал место, куда можно бы было присесть.
К нему направился старый казак Чуб.
- Что, казаче, много ль наших погибло? - Лермонтов, тяжело дыша, сидел на крыльце сакли, вытирая клинок белоснежным платком.
- Для такой рубки немного! - сказал Данила Чуб, присаживаясь рядом с поручиком. - Четверо убиты, семеро ранены. Но двоих из них мы до крепости не донесем - помруть в дороге.
- А татары? - спросил поручик. - Никто не ушел?
- А никто из них и не думал уходить, ваше благородие! - тихо ответил казак. - Все как один бились насмерть. Пять десятков, как и обещал Саид…
- А где пленный? - Лермонтов огляделся. - Неужто не сберегли?
- Дык, снес я ему башку! - ухмыльнулся Чуб. - За предательство, значить. Негоже воину, даже в таких обстоятельствах жизнь себе покупать ценою жизней товарищей. А он ить весьма подробно обсказал вам все расположение хищников. Ему благодаря, мы и одолели супостатов, побив их изрядно нежданным наскоком. Прости, Господи, мя грешного!
Чуб широко перекрестился.
Так закончился крайний поход поэта во главе «беззаветной» казачьей сотни…
В середине декабря пришел приказ командующего Кавказской линией генерал-адъютанта Граббе о расформировании Лермонтовской сотни «за ненадобностью», и поэт загрустил…
Вопрос с отпуском оставался открытым, хотя его решения Лермонтов мог бы дожидаться и в Ставрополе, но из-за непогоды оказии в ту сторону все не было и не было.
Так, тихо и незаметно пришло Рождество нового 1841 года - самое невеселое Рождество в жизни Михаила Лермонтова. С тихой грустью вспоминал он праздники из детства - такие сказочно прекрасные, добрые и запомнившиеся надолго…