Отряд поручика Лермонтова. Гл. 15

Глава пятнадцатая

Прошло два года, всё кипит война;
Бесплодного Кавказа племена
Питаются разбоем и обманом;
И в знойный день, и под ночным туманом
Отважность их для русского страшна.

(из поэмы М.Ю.Лермонтова «Измаил Бей» - автор)

Поручик Александр Баумгартен, ровесник Лермонтова, имел блестящее военное образование - выпущенный прапорщиком из Пажеского корпуса в Лейб-гвардии Измайловский полк, он в 1838 году окончил курс Военной академии, а в 1840-м был переведен поручиком в гвардейский Генеральный штаб и командирован на Кавказ, в отряд генерала Голофеева одновременно с поэтом. Они приятельствовали, хотя непрестанные экспедиции давали мало времени для общения. Но когда изредка выпадала свободная минутка, приятели с удовольствием предавались беседам «для души», избегая, как правило, тем политических и острых. «Жизнь у нас здесь и так далеко не мед, так зачем еще более напрягать ее пустою болтовнею о вещах, нам неподвластных», - сказал как-то Баумгартен, пресекая опасные разговоры.
Октябрьский день выдался на удивление теплым, генерал Голофеев поутру убыл в крепость Внезапную, повелев войску два дня отдыхать от ратных трудов, и компания офицеров уселась на складные стульчики под развесистым дубом, в центр собрания поставив походный стол. В ледяной прохлады ручей денщики опустили несколько бутылок шампанского, привезенного из Пятигорска Пушкиным, на стол выставили нехитрую снедь, состоящую из пучков кинзы и тархуна, лиловых листьев ригана, янтарных кружков ташлынского сыра, оплывающих медом кусков пахлавы, пары свежеиспеченных чуреков и потекла неспешная беседа.
- Мишель, - сказал Баумгартен, весьма заинтересованный новою службой Лермонтова, которая проходила за пределами всяких воинских уставов и наставлений. - Твою сотню уже сами охотники называют «Лермонтовской». Это льстит твоему офицерскому самолюбию?
- Дорогой Александр Карлович! - отвечал Лермонтов. - Не стану лукавить. Для меня честь - командовать этими «головорезами», хотя приняли они меня не сразу. Нужно было показать им, что я родня - такой же рубака как и они.
- Ну, знать, показал, коль сами себя величают твоим именем! - сказал, улыбнувшись, Пущин.
- А то, что твоя сотня действует вразрез с воинским укладом, не смущает? - спросил Баумгартен, раскуривая поданный денщиком длинный чубук. - Вы же, в сущности, партизаны. Партизаны в регулярной военной дивизии. Это же…
 - Это же так здорово! - невежливо перебил собеседника Лермонтов. - Когда голодный волк и хищный горец идут на ночной промысел, казаки выходят из лагеря на обе его стороны и украдкой, вместе с ночными тенями залегают залогой в опасных местах по два-три человека, становясь живыми сетями для ночного хищника. Эта залога - залог безопасности лагеря или колонны. Оставшиеся в лагере охотники держат коней в седле, находясь в готовности по первому выстрелу, далеко слышному в ночи, скакать кратчайшим путем к месту прорыва шайки. Вечером, в полночь и на рассвете выходят и конные разъезды по два-три человека, чутко и осторожно идя невидимыми для иных тропками, известными только им, перекликаясь условным сигналом. Согласитесь, господа, это здорово! Вот - настоящая романтика, достойная пера Вальтера Скотта!
- Говорят, Мишель, твои орлы непревзойденные стрелки, - сказал князь Александр Долгорукий, достойный офицер, но человек неукротимого нрава, как, впрочем, и все товарищи поэта по Кавказской войне. - Верно ли это?
- Что ж поведаю вам одну историю, коей сам был свидетелем, - Лермонтов глубоко затянулся дымком из трубки. - У Герзель-аула просочилась ночью шайка «охотников за ясырем». Кордонные разъезды обнаружили хищников, но, в силу своей малочисленности, смогли только оттеснить горцев от лагеря и загнать их в поросшую лесом балку. На призыв сдаться те ответили выстрелами, ранив двух казаков. Но все же, шайку надежно блокировали, чтобы никто не ускользнул под покровом надвигающейся ночи. В лагерь прискакал казак с донесением о случившемся, и командующий в том походе кавалерией полковник князь Голицын приказал мне с десятью охотниками выбить горцев. Когда мы прибыли на место, я понял, что «в шашки» здесь лучше не ходить, ибо в ночном мраке очень просто будет людей своих потерять. Мы сообща решили ждать рассвета. Со мною были три «застрельщика» со своими штуцерами. «Не извольте беспокоиться, ваше благородие. Ни один не уйдет!» - сказал мне самый опытный из них - казак Егор Хрущ. А я к тому времени еще не имел счастия видеть их в деле, потому слегка был обеспокоен. Но, оказалось, зря. Как только начало рассветать, хищники попытались вырваться из кольца. И вот тут-то застрельщики показали свое умение: постоянно двигаясь и приседая на колено, они начали стрельбу, как выразился Хрущ, «на хруст». Солнце еще не взошло, господа, как вся шайка из шестнадцати хищников была уничтожена. При этом, господа, как ни пристально вглядывался я в заросли, я не видел там даже тени человека, а застрельщики произвели ровно шестнадцать выстрелов, я считал специально. Не знаю, как это возможно, но, повторяю, сие событие произошло на моих глазах.
 - Однажды я тоже был свидетелем работы охотников, - голос Баумгартена изменился, став более теплым. - Ты, Мишель, мог бы и сам об этом рассказать, но позволь уж мне. Так вот, было это под Темир-Хан-Шурой, когда имам Шамиль вознамерился захватить селение и подчинить народ своей власти. Мы встали у какой-то деревни, не помню уж названья. Назначив для прикрытия вагенбурга 1-й батальон Куринского егерского полка, командовавший в этот день арьергардом подполковник Зорин с остальными войсками, безо всяких тяжестей, двинулся к Шуре с тем, чтобы разбить возмутителя, или, если он уклонится от боя, то чтоб показать горцам невозможность вредить отряду, и тем уничтожить в них всякую надежду найти себе в Шамиле защиту. Но как только основные силы скрылись из поля зрения, на укрепление горцы навалились со всех сторон, осыпая нас выстрелами. И вскоре противник стал заметно стягиваться, окружая нас. Охотники, без всякой суеты ушли вперед, к деревьям, нанесенным паводком, и расположились там. Я видел, господа, их работу… Они били на выбор, спокойно, не торопясь, не расходуя зря ни единого заряда. Горцы не могли их взять ни силой, ни хитростью, ни в конном, ни в пешем строю. После двухчасового боя, положив самую активную часть абреков, горцы вынуждены были отступить. Я не погрешил против истины, Мишель?
 - Нисколько! - качнул головой Лермонтов. - Я ведь и сам там был, и могу подтвердить, что так все и было. Такой прием называют они, то бишь охотники, «отсиживание», и он весьма действенен в подобных ситуациях.
 - Мишель, вы ведь, вероятно, написали что-то в связи с последними нашими событиями? - совершенно не в тему разговора спросил вдруг князь Урусов. - День сегодня такой чудесный, просто располагает для поэзии. Не соблаговолите ли порадовать нас стихом?
 - Господа, декламатор я никакой! - Лермонтов сложил руки пред грудью. - Вот если только Лев Сергеевич возьмется. Тем более, что он знаком уже с моим новым твореньем, кое назвал я «Завещание».
 - Что ж, извольте, господа, я готов! - сказал Лев Пушкин, поднимаясь. - Я знаю «Завещание» наизусть, и… Возможно, стих сей и не ко времени, однако крепко берет за душу. Слушайте же, господа!

Наедине с тобою, брат,
Хотел бы я побыть:
На свете мало, говорят,
Мне остается жить!
Поедешь скоро ты домой:
Смотри ж... Да что моей судьбой,
Сказать по правде, очень
Никто не озабочен.

А если спросит кто-нибудь...
Ну, кто бы ни спросил,
Скажи им, что навылет в грудь
Я пулей ранен был;
Что умер честно за царя,
Что плохи наши лекаря,
И что родному краю
Поклон я посылаю.

Отца и мать мою едва ль
Застанешь ты в живых...
Признаться, право, было б жаль
Мне опечалить их;
Но если кто из них и жив,
Скажи, что я писать ленив,
Что полк в поход послали,
И чтоб меня не ждали.

Соседка есть у них одна...
Как вспомнишь, как давно
Расстались!.. Обо мне она
Не спросит... все равно,
Ты расскажи всю правду ей,
Пустого сердца не жалей;
Пускай она поплачет...
Ей ничего не значит!

Пушкин, прокашлявшись, уселся на стул. Еще долго-долго над столом висела мертвая тишина…