Мотылёк

День был жаркий, как бывает летом, перешагнувшим уже свою середину: когда с бескрайних полей Краснодарского края уже собраны остатки пшеницы и в воздухе чувствуется скорое приближение осени. День был душным: разморённые этой духотой, задумчивые люди шли куда-то по своим делам.

Прогретый полднем воздух застаивался в офисе: недвижимый в отсутствии сквозняков, он был густым, нагонявшим головную боль и медленную усталость.
Екатерина, то и дело потирая виски, заканчивала отчёт: ответственная должность заместителя директора совхоза не давала ей уйти на обед прежде чем закончатся все многочисленные дела.

Екатерина была умной, сильной женщиной, и благодаря своему характеру – именно она была гарантом работоспособности всего в давно налаженной системе: отчётность, снабжение, даже уборка. Внешняя хрупкость женщины никак не сочеталась с волевым, прямым взглядом: Екатерина не просила ни у кого помощи, справлялась сама, наученная непростой жизнью. Но даже самый прочный камень изнашивается со временем: и ответственность, которую несла Екатерина, стачивала её здоровье и изрядно портила настроение.

— Екатерина Ивановна, вам письмо! — послышался знакомый голос: местный почтальон снова наведался прямиком в кабинет.

— Григорий Степанович, вы снова за старое? — повеселев, ответила Екатерина. — Я же много раз говорила вам, что сама буду заходить за письмами.

— Да здесь важное, — отмахиваясь, ответил почтальон. — Не утерпел и принёс сам. Знаю, что у вас сейчас много работы.

— Что правда, то правда... — вздохнула Екатерина, но тут же улыбнулась, увидя имя отправителя на конверте. — Благодарю вас!

Григорий Степанович лишь усмехнулся доброжелательно и, смешно помахивая кепкой от духоты, поспешил к выходу из кабинета. Екатерина проводила его взглядом и вернулась к письму: её материнское сердце быстро стучало от предвкушения. Она воспитала двух сыновей, один из которых сейчас заканчивал институт и вовсю готовился к выпускным экзаменам в родном городе, а второй же служил в армии, далеко-далеко от дома. Именно он и прислал это письмо.

— Гришка, родной мой! — взгляд Екатерины, обычно жёсткий и прямой, лучился от непролитых слёз и любви.
Она прижимала конверт к сердцу, баюкала в ладонях, как ребёнка, оттягивала момент, продлевая предвкушение. Письмо было отправлено давно: видимо, залежалось в одном из отделений во время долгой дороги.

Екатерина жадно вчитывалась в каждую строчку, искала нужные слова, переживала. И, наконец – самое важное, самое долгожданное, выведенное неровным почерком сына: «… я приеду в обед, 23 июля, билеты уже у меня. Целую и обнимаю, мамуля!». По спине пробежала дрожь, Екатерина замерла, поражённая.
— Господи, это ведь сегодня! — Екатерина, стряхнув минутное оцепенение, засуетилась. — Господи, сегодня сынок приезжает! А не готово ничего, ничего не готово!

Радость и волнение смешались, женщина тревожно и вместе с тем с предвкушением заметалась по кабинету: хотелось встретить сына подобающе, накрытым столом, громким праздником, любовно убранным домом. Двухлетняя разлука, краткие переписки в виде телеграмм — всё это мигом всплыло в глазах счастливой матери. Она спешно доделала отчёт, собрала вещи, выпорхнула из кабинета в тёплый летний день. Уже на выходе из конторы опомнилась, что не сообщила председателю о намерении взять на сегодня отгул, также спешно вернулась.
 
— Конечно! Конечно, Екатерина Ивановна, милая, идите! — воодушевлённо кивал Константин Петрович. — Такое дело, такое событие! Ступайте же скорее домой!

Константин Петрович был руководителем старой закалки. За свою жизнь он пережил много горя и потрясений, все эти беды научили его простым истинам — ценить и любить. Екатерина уже много лет работала под его руководством, за долгие годы сложились тёплые, доверительные отношения: Константин Петрович буквально нянчил обоих сыновей Екатерины с их младенчества. И, конечно, возвращение младшего из мальчишек обрадовало и Константина Петровича. Все дела вполне могли подождать, а Екатерина была отправлена домой с указом не возвращаться до понедельника и подольше побыть с сыном.

День подступил к середине, жара усилилась: южное солнце Краснодарского края щедро посылала свои лучи прохожим, золотило их кожу летним загаром. Асфальт раскалялся, прожигая подошву обуви – но Екатерина не замечала изнуряющего зноя. Счастье и предвкушение от скорой встречи окрыляло, наполняло энергией и радостным энтузиазмом. Женщина бегала по магазинам, скупала продукты, в голове прикидывая всё необходимое к праздничному столу. Едва не опоздала до обеденного перерыва в продуктовый — впрочем, знакомая продавщица, работающая здесь уже более четверти века, понимающе щурилась и кивала, помогая собирать покупки в пакет. Екатерина суетно делилась своим счастьем и со знакомой, и со встречными людьми — а в голове раз за разом представляла встречу и тёплые объятия. Горячо благодарила Господа за окончание долгих двух лет, в которые она так тосковала по сыну, проливая немало слёз во время молитв за его здравие.

— Сынок, Витенька, — с порога радостно начала Екатерина. — Брат твой сегодня приедет, представляешь? Радость какая!

— Как же так? Так быстро? Чего заранее не предупредил? — Витя, старший сын, вскочил со стула и принялся помогать матери разбирать покупки.

— Да предупредил, предупредил, — Екатерина продолжала суетиться, бегала по дому и старалась успеть всё и сразу. — Письмо на почте завалялось, неделю назад должны были его доставить, а пришло только сегодня. Давай, нужно подготовиться скорее!

Виктор был человеком собранным и ответственным, времени никогда зря не терял. Всегда помогал своей матери поддерживать порядок в доме, знал её тяжёлые будни и прошлую неспокойную, трудовую жизнь, полную испытаний и перемен. Поэтому сейчас, не дожидаясь указаний, без слов принялся за подготовку.

Екатерина готовилась вдохновенно: достала кружевную белую скатерть и праздничный сервиз, в доме запахло выпечкой. Дом преобразился: стал нарядным и радостным. Хоть и жили они небогато — две маленькие комнатки, кухня, прихожая – всё было опрятным и уютным. Эти помещения под жилые переделывались из бывшего свинарника: однако благодаря чутким рукам Екатерины и помощи сыновей ничего не выдавало в доме такого прошлого. Конечно, роскошествовать не приходилось: но жили они втроём дружно, с Богом, не унывали никогда, довольствуясь тем, что имеют, и радовались даже мелочам.

На кухне кипела жизнь: счастливая мать не замечала, как пролетает час за часом. В этой радости Екатерина не замечала ничего, даже боль в ногах: тяжёлое детство, крайне сложная физическая работа, особенно для женщины, не прошли даром. Неоднократные операции на какое-то время помогали, но болезнь всё равно возвращалась. Периодически Екатерина страдала рожистым воспалением: её левая нога наливалась кровью, поднималась температура. Но, несмотря на это, сейчас Екатерина не обращала внимания на лёгкий жар, все её мысли были с ним, младшим сыном Гришей.

Минул уже пятый час вечера. Погода сменилась, палящее солнце медленно катилось к горизонту, его лучи нежно высвечивали силуэты деревьев и домов, удлинялись тени. Стол в доме Екатерины был заставлен самыми разными блюдами: и супы, и котлеты, и салаты. Для такого стола Екатерине пришлось брать деньги из своей шкатулочки, куда она терпеливо складывала небольшие накопления: но ради долгожданной встречи с сыном Екатерина не жалела ничего.

— Мамуля, уже половина шестого, где же он? — Витя начал беспокоиться.

Екатерина неподвижно сидела за столом, всматриваясь в каждое блюдо, думала, не добавить ли чего ещё.

— Задерживается, я уверена, задерживается. Ты же сам знаешь, как бывает сейчас с транспортом, — Екатерина не унывала, пребывая в крайне радостном расположении духа.

Виктор нахмурился, пожал плечами, но спорить не стал: прошёлся туда-обратно по комнате, включил радио. Голос диктора, сначала фоном звучащий для Екатерины, был размеренным, но строгим. Когда наконец смысл слов, звучащих набатом, стал ясен — Екатерина вскочила, ошеломлённая, подбежала к радио. Радость растворилась, лопнула мыльным пузырём — слова диктора заставляли руки дрожать, земля ушла из-под ног.

В новостях твердили о начале тяжёлых военных действий в ужасающей близи от их дома. Ощущение неотвратимости горячим ужасом пробежало по позвоночнику: решалась судьба не только семьи Екатерина, но и целой страны.

Гриша, её милый, любимый сын: неужели его отправили на фронт? Неужели он едет не домой, в тепло, уют и праздник, а туда – в целую вереницу зла, ужаса, невероятного горя? Екатерина больше не думала об опоздавшем транспорте, не думала о том, что её Гриша просто где-то задержался в пути. Перед глазами стояли картины взрывов, слышалась в голове канонада выстрелов.

Успокоиться не получалось. Екатерина не могла перестать думать о судьбе сына, представляла его раненым, в окровавленной гимнастёрке, напуганным, но твёрдо идущим вперёд, на верную смерть. Эти яркие образы ввергали Екатерину в страшное, тёмное отчаяние. Оно льдом сковывало тревожно бьющееся сердце, заставляло биться по комнате пойманной в силки птицей. Женщина плакала безутешно, в порыве рвала на себе волосы, металась из комнаты в комнату, с плача срывалась на крик.

Виктор старался утешить мать, хотя и сам был напуган: шептал успокаивающие слова, тревожно смотрел в окно, старался говорить убедительно, но сам не знал, верит ли в то, что говорит.

— Мама, мамочка, молись, — Витя подвёл безутешную женщину к красному углу, — Господь не оставит Гришку.

Как же отчаянно потянулась к иконам Екатерина! Упала на колени, умоляла Бога и Пречистую Деву о том, чтобы помогли её младшему сыну! Виктор, видя такие чистые, горячие слёзы и молитвы матери, не смел дышать рядом: столько силы, правды и искренности было в вере матери в этот момент. Виктор неслышно вышел из комнаты, про себя тоже прося у Господа помощи брату.

Диктор не замолкал: война становилась уже не просто новостью, она обрастала подробностями, обретала вид и форму. Виктор с тяжёлым сердцем слушал радио, стараясь убавить громкость до минимума, чтобы не мешать молящейся матери. Однако Екатерина не замечала ничего и никого: её слова, её молитвы были все увереннее, всё жарче — и в тот миг рядом с ней был и Господь, и весь сонм святых откликался на отчаянные просьбы матери. Так летели часы — Екатерина всё молилась, всё просила о заступничестве для раба Божьего Григория, пока, обессиленная, не упала на пол, сражённая усталостью и потрясением.

Виктор, тоже не спавший и не прекращающий молиться о брате, аккуратно уложил мать в постель, накрыв одеялом. Сторожил её сон до тех пор, пока Екатерина не проснулась и не вернулась к иконам. Страшная ночь, наполненная тревожным ожиданием и ужасом, подходила к концу.

Светало. Первые лучи солнца по-хозяйски заскользили по маленькой комнатке, пробиваясь сквозь занавески. Екатерина, почти не спавшая всю ночь, скользила мутным от слёз взглядом за светом, то и дело возвращаясь к часам. Стрелки отсчитывали секунды, минуты, часы, унося за собой дату возвращения сына — Гриша так и не приехал. Екатерина прошлась по дому — вдруг всё же пришёл поздно, а она не заметила — но нет, в доме было пусто и как будто холодно.

— Мама, он не приезжал?.. — сонно позвал Виктор, услышав шаги матери. Собирался подняться, но Екатерина ласково обняла сына, прошептала, целуя в макушку, как в детстве:

— Рано ещё, сынок. Поспи.

Витя, измождённый бессонной ночью, снова уснул. Екатерина снова молилась, готовила завтрак, вновь плакала — и всегда, слыша звук мотора, подскакивала к окну: вдруг Гриша, сынок, вдруг вернулся? Но то машина проезжала мимо, то слух выдавал желаемое за действительное — надежды не оправдывались, а тоска всё сильнее сковывала сердце.

Минул полдень, близился вечер. Екатерина мучилась от боли — вернулось воспаление, ногу будто резали без наркоза — но душа болела сильнее. Страшные мысли не оставляли женщину: она отвлекалась лишь на приготовление еды, заботу о старшем сыне и, конечно, молитву. День стремительно заканчивался, но Екатерина, погруженная в страдания и тревоги, не замечала времени.

В какой-то момент зашла соседка: Вера Ильинишна, грузная, неповоротливая женщина, чем-то похожая на важную гусыню. Окинула взглядом бледную Екатерину, поникшего Витю, покачала головой, нахмурилась. Упёрла сильные, мозолистые от работы руки в бока, посмотрела строго и, не стесняясь в выражениях, высказала:

— Ещё не знаешь ничего, а уже страдаешь так, будто похоронила сына. Нечего распускать нюни, давай-ка соберись и делом займись.

Вера Ильинишна принесла свежее парное молоко, яйца — хозяйство у неё было большим, а родных никого не осталось. Вот и делилась с соседями всем щедро, считая их своей семьёй, проявляя свою суровую, немного грубоватую любовь таким способом.

— Ну что, Катерина, — уходя, заявила Вера Ильинишна тоном, который не терпел возражений, — Завтра утром тогда чебуреки испечём. Давненько не пекли.

— Давай, давай, — переминаясь с больной ноги на здоровую, отвечала Екатерина, не находя в себе сил спорить. — Утром приходи.

Екатерина проводила соседку, упала на кровать, предаваясь снова тревогам и грустным мыслям. Приход Веры Ильинишны отвлёк от уныния, но сейчас оставил лишь досаду — какие тут чебуреки…

Часы пробили десять. Солнце ещё цеплялось за макушки гор, что виднелись на горизонте, окрашивало их величественные вершины в розовое золото. За окном зажигались редкие фонари. Екатерина тяжело поднялась, чиркнула спичкой — затеплилась лампада у образов. Сил на то, чтобы подняться на молитву, уже не осталось: страшная боль в ногах не давала покоя, отдавала набатом в голову. Екатерина устроилась на кровати, тихо шептала молитву Серафиму Саровскому, который был покровителем ее рода. Акафист святому уводил от страшных дум. Каждое слово, каждое предложение — что словно роса поутру, глоток родниковой, живой воды в знойную погоду. Екатерина вчитывалась внимательно, не упуская даже крупицы смысла: верила, искренне верила в то, что произносит, умывалась раз за разом собственными слезами, вновь просила, ждала, надеялась…

И ничего не было более чистого, чем её молитва, в ту минуту. Не было ничего более важного, чем неугасающая надежда — она теплилась в страдающем сердце, как зажжённая лампада.

Что-то сильно ударило в окно, словно постучались с той стороны — мол, открой, смотри, это к тебе. Екатерина отвлеклась, выглянула в окно — но за ним была только освещённая фонарём улица, недвижимые деревья и большой мотылёк. Он бился о стекло своими широкими, прозрачными крыльями, будто летел, влекомый светом лампады.

Екатерина, заворожённая, смотрела на мотылька, наблюдала, как блестят его крылышки, отражая тусклое пламя. И снова предалась молитве, ещё с пущей горячностью. Слёзы обжигали щёки, облик сына стоял перед глазами.

Ровно через полчаса в окно снова постучали: кажется, ещё сильнее, настойчивее прежнего. Будто призывали обратить внимание. Екатерина вновь взглянула за занавески — никого, только тихая улица и тот же мотылёк, непривычно большой и красивый.

Отчего-то Екатерина забеспокоилась: в голове появилось смятение, предчувствие. Непонятный страх сменял тревогу. Екатерина казалась сама себе уязвимой, хрупкой: дунет ветер — она и надломиться, не выдержит. И только вера в Господа поддерживала её, не давая окончательно упасть духом.

Ещё десять минут спустя снова раздался тоненький звон стекла — третий раз постучали в окно. Екатерина, движимая страхом и благоговением, снова раздвинула занавески. Опять тот же мотылёк настойчиво бился снаружи своими крыльями о тонкое стекло.

— Господи! Знак ли ты мне так посылаешь? — вопрошала Екатерина. — Преподобный Серафим, что ты мне показываешь этим?

Екатерина плотно задвинула занавески и снова вернулась к молитве. Сама не заметила, как задремала — ненадолго, сон ушёл, когда на часах стрелки показывали без четверти пять утра. Не прошло и пятнадцати минут, как в дверь позвонили.
Вздохнув, Екатерина поднялась с постели, вспоминая обещание соседки прийти утром — а вставала она с рассветом…
— Ну, Ильинишна, только рассвело. Как будто позже нельзя испечь эти чебуреки, так рано! — хромая, ворчала под нос себе Екатерина, идя открывать.
Звонок громко, настойчиво звенел. Екатерина, беспокоясь о том, что проснётся Витя, продолжала немного ворчать вслух — впрочем, скорее для приличия, чем действительно из раздражения.

Отперев все три замка, Екатерина с трудом открыла старую, тяжёлую дверь и — обомлела. Вздохнула судорожно, прижала руки к сердцу и воскликнула, не веря своим глазам:

— Сыночек! Гришенька! Господи! Спасибо Тебе, Боже!

Вся боль, болезнь и душевные муки отступали, высыхали слёзы в уставших от бессонницы глазах — перед ней стоял Григорий. С ровной спиной, военной выправкой, с букетом красных роз — в парадной форме, с аксельбантом и беретке. Екатерина почувствовала, как ослабели ноги: она упала на колени, плача, но на этот раз от всепоглощающего, тёплого счастья.

Мысленно благодарила Екатерина Серафима Саровского, услышавшего её в страшную минуту и сберёгшего младшего сына. Утешил материнское сердце, помог, не оставил. Счастливая, Екатерина не заметила, как подняли её на ноги уже оба сына — услышавший голос брата и матери, Витя поднялся и вовсю суетился в коридоре, обнимал и мать, и Гришку.

Снова порхала Екатерина по кухне, а сама не могла наглядеться на младшего сына и счастливого старшего: вымолили Гришеньку у страшной войны, вернулся, родной! Тихо радовалась мать, чья семья снова собралась под крышей дома. Благодарила всех святых, Бога и Богородицу-заступницу. И поглощённая этим счастьем, не заметила Екатерина, как снова прилетел тот самый мотылёк, посидел на подоконнике, будто наблюдая за семейством, а потом — пропал так же неожиданно, как и появился.