Отряд поручика Лермонтова. Гл. 17

Глава семнадцатая

… И я на смерть всегда готов!
Теперь, клянуся Магометом,
Клянусь, клянуся целым светом!..
Настал неизбежимый час,
Для русских смерть или мученье
Иль мне взглянуть в последний раз
На ярко солнце восхожденье!

(из стихотворения М.Ю.Лермонтова «Черкесы» - автор)

     Имам Шамиль был мудр и жесток. Сего дня под его началом было около десяти тысяч всадников, а через три дня будет пятнадцать тысяч. Хвала Аллаху и наибу Малой Чечни Ахверды Магоме, усердными стараниями которого прирастало войско! Этот коренастый, рыжебородый, с ясными глазами наиб никогда не суетился, не бегал по лагерю, не громыхал голосом, но каждый воин чувствовал его хваткую, железную руку.
     Окружив себя расторопными наибами, какими были Ахметхан Дышнинский, Байсангур Беноевский, Болат-Мирза, наиб Большой Чечни Джаватхан,  Иса Гендергеноевский, Мааш Зумсоевский, наиб горной Чечни Арсико-Махамаз-оглы, Шоаип-Мулла и многие другие,  он был связан тысячами нитей с войском, помнил каждый свой приказ, в определенный срок проверял исполнение, решительно смещая неслухов и нерадивых наибов, не принимая во внимание при этом ни заслуг, ни рода. Его малое одобрение принималось как награда, самая легкая хула приводила в трепет. Как паук, раскинувший незримую сеть, Шамиль чувствовал вокруг всякое движение, его воля собирала разношерстные толпы прибывающих всадников, разделяла их на отряды, каждому определяя место, накрепко связывая всех ратным порядком, общим делом, коим стала для них война с урусами, вторгшимися в их горы,  и общим котлом.
    Свечерело, и в лагере разгорались костры. Закатное солнце плавило свой край в ледяных брызгах Аксая, с ревом дикого зверя бьющегося о валуны в каменных берегах в двадцати шагах от шатра, раскинутого для имама. Неподалеку, возле нагруженных арб, снаряжались в ночную вылазку две сотни всадников Шоаип-Муллы. Они разведают дорогу, по которой поутру двинутся на урусов главные силы. Вокруг стояли, сидели, лежали отдыхающие воины, всюду торчали жердяные коновязи, лошади похрупывали зерном. От водопоя с фырканьем и топотом катился сотенный табун. Вечерний воздух был пропитан близкими сердцу горца запахами дыма костров, вареной баранины, конского пота, дегтя и сыромятины.
     Погруженный в раздумья, Шамиль медленно шел берегом реки между шатрами и коновязями, вслушиваясь в голоса воинов, конский храп, звон клинковой стали под напильниками и оселками. Гаснущая заря задергивалась плотным речным туманом, пролетная стая гусей роняла с вышины диковатые крики, граяли вороны в заречном лесу, и думал имам, сколь недолог этот перерыв между сраженьями, что страшная рубка лишь на короткое время прервалась, чтобы заутра грянуть с новой силой. Как далеко простерлось ты, владычество урусов, где же конец твой, в каком времени и каком краю? А может, не будет у тебя конца, война, пока не загоним в могилу последних убийц и грабителей, кяфиров - жадных до чужой земли и чужого добра, последних душителей чужой свободы?     Хищное Российское государство, построенное на захватах чужих земель, военных грабежах, обирательстве целых народов несло в родные горы оспину смертельной болезни, которая со временем поразит весь организм горских племен. Чванство и высокомерие начальствующих вельмож, уверенность их в своем неоспоримом праве жить и благоденствовать за счет чужого труда, грабить, обворовывать, брать подношения со всякого встречного - империя обрекала на разложение не только себя. Царствуя в окрестном мире, уже вся покрытая смертельными язвами и струпьями, она, как бродячий мертвец-вампир, заражала гибельным тленом свои жертвы. Конечно, лучшие из вождей, стоявшие у командования урусами на Кавказе, какими были сардар Ермолов, генералы Пестель и Лаптев, чуя эту угрозу своему детищу, изо всех сил боролись за его здоровье, беспощадно уничтожая проявления страшной заразы. Именно Ермолов ввел смертные казни за разбои, предательство, воровство – и головы слетали даже с высоких армейских чинов и вельмож. Именно в пору Ермолова служилым людям, строжайше запрещалось заниматься делами, связанными с наживой – торговать, содержать корчмы, продавать хмельное. Но таких людей в стане урусов было мало…
     Ранним утром войско имама начало движение по направлению к аулу Шали.
 Имам Шамиль шел в середине отряда Шоаип-Муллы, который почтительно приотстал от военачальника на полкорпуса своей лошади.
 К ним подскакал всадник из головного отряда, и круто осадив лошадь, закричал:    
 - Имам! Впереди урусы! Наши сражаются!
     - Сколько ты видел урусов?
 - Много их! Пять сотен… А может тысяча!
 - Тебя надо определить менялой – пять сотен для тебя равно тысяче!  Привык пасти баранов, и козел тебе показался волком?
Не привыкший сносить обиды гонец схватился за рукоять шашки, но вовремя вспомнил, кто перед ним. Глаза его полыхнули гневом, но, сдержав себя, он развернул коня и умчался прочь.
Имам хлестнул жеребца нагайкой и помчался на крутой холм, который находился на расстоянии выстрела от дороги. Вслед за ним поскакали всадники его личной охраны.
 Шоаип-Мулла знал свое дело - его тысячный отряд уже несся на рысях туда, где курилась пыль над местом битвы.
С холма виделось далеко. Желтеющие дубравы в полутора верстах впереди переходили в сплошной лес. Между купами деревьев крутилась конная рубка. Тела побитых серыми пятнами и бугорками были широко рассеяны вокруг непрерывной круговерти всадников, сверкающей искрами сабель, по полю носились и стояли, тревожно задирая головы, оседланные кони, потерявшие хозяев. До слуха имама доносился раскатистый чужой рев. От двух сотен передового отряда едва ли осталось пять десятков, и те погибали под штыками и клинками урусов на глазах Шамиля, но он словно не замечал своих, ибо они делали то, что обязаны делать. Внимание имама приковал русский отряд, идущий на рыси той же дорогой навстречу его войску. В то время как голова батальона урусов приближалась к месту боя, замыкающие сотни только показались из дальнего леса. Походный строй урусов сломался – они, конечно же, заметили тысячу всадников, перевалившую водораздел, и спешили развернуться для боя. С левой стороны их сковывала большая дубрава, вдоль которой пролегла дорога, зато справа у них просторно – туда и смещались русские конные сотни, перестраиваясь из колонны в сплошную лаву. Имам видел перед собой до трех тысяч всадников, не считая тех, что добивали его головной отряд и клубились в поле, обеспечивая развертывание сил, идущих на помощь. Из лесу выдавилась тяжелая русская конница, и у имама тревожно екнуло сердце: нелегко будет его всадникам под жерлами пушек.
Передние сотни Шоаип-Муллы уже схлестнулись с казаками, и затухающая рубка завертелась с новой силой. Голова вражеского войска уже прекратила движение, правое крыло его все время вытягивалось – вот сейчас бы врезаться в это изломанное, еще не расправленное крыло! Но одной тысячи Шоаип-Муллы мало для удара, и она занята всадниками русского заслона. Нельзя давать врагу время для тщательного устройства своего порядка, надо быстро использовать превосходство в числе – напасть, охватить, окружить, смять их строй, прижать к дубраве на левом крыле, засыпать свинцом, ни одному не дать уйти из мешка. Шамиль был уверен в победе!
 С ходу сбив казачьи сотни, Шоаип-Мулла погнал их и, кажется, готов был в одиночку напасть на весь полк. Поздно, удалец, – там уже не куча, а стена! Штыки пехотинцев разом умерили его прыть, он стал заворачивать обратно. Русское прикрытие тоже откатилось на обнаженное крыло полка. Ничего, Шоаип-Мулла с ними еще сочтется за побитых, а лишние жертвы имаму ни к чему.
Поручик Лермонтов увидел конный дозор горцев, когда из-за дубрав уже доносился гул битвы. Кличи русских едва различались в угрожающем реве всадников имама, и Лермонтов понял, что нужно спешить. Вражеский дозор сшибли одним ударом и гнали в пяту в полной уверенности, что всадники приведут к ставке имама – рассчитывая, что  одна русская сотня окажется там в западне. На скаку обогнув рощу, скрывшую беглецов, охотники вылетели на дорогу менее чем в полуверсте от высокого холма, близ которого толклись скученные табуны лошадей горцев. Под холмом толпилось множество горцев - спешенных и верховых.
- С нами крестная сила! – крикнул поручик Лермонтов, указывая нагайкой на холм.
- Погоди-ко, сотник! – казак Хрущ остановил Лермонтова. – Табуны!
Лермонтов не сразу понял, чего хочет казак, но тот сам распорядился за него.
- Софрон! Пужани-ко коней. Живо!
Два десятка охотников, взвыв по-волчьи, рассыпанным строем ринулись к табунам. Первым, припадая к гриве коня, скакал зверовидный кабардинец Адильгери.
- Когда этот бусурмен, - Хрущ кивнул бородой в сторону кабардинца, - рявкнет медведем, табуны имама придется собирать от Аксая до Сулака.
Охотники погнали табун на холм, и там сразу же началась суматоха: две ближние сотни стали разворачиваться к русским.
Лермонтов вырвал шашку из ножен, раскручивая ее над головой, разогревая кисть.
Охотники стали расходиться веером в широкую лаву. Поручик во весь опор мчался к неприятелю, кураж предстоящей рубки захватил его. Ударились – вражеские сотни враз смешались.
- Хрущ! – закричал он возбужденному казаку. – Обходи их слева, отсекай от табунов и дороги! Я ударю на холм!
В глазах ошарашенных врагов казачья сотня теперь была бессчетной. Знакомо загудел ветер, врываясь под козырек офицерской фуражки, остужая разгоряченный лоб, седая трава понеслась под копыта, закрутилась, закачалась, разрастаясь, темно-бурая тьма горских сотен. Припадая к гривам, крутя над головой сверкающие клинки, скакали рядом чеченец Галуб, Данила Чуб, Ворящинский и Свиньин. Позади гудел чугунный гул лошадиных подков увлеченных в атаку охотников.
И вдруг конница врага распуганным стадом диких коз, в середину которого прыгнул горный барс, шарахнулась в стороны, редея, разорвалась на две части: меньшая кинулась назад, к долине Аксая, – под клинки охотников, ведомых Хрущом; большая, обтекая холм, устремилась к скопищу горцев, которые из-за холма не видели русских и, сметая своих, внесла в их ряды панику.
«Чудны дела твои, господи! – изумился Лермонтов. – Всадники имама, числом превосходя охотников в несколько раз, побежали, показав спины, словно козы от волка».
Часть врагов при развороте скучилась, и сотня охотников ворвалась в их задние ряды. Пред поручиком были только незащищенные спины, и он крестил эти сгорбленные спины с незнаемым прежде мстительным злорадством: «За Глебова! За Лихарева! За Трубецкого! За всех павших в боях русских воинов!»
Зеленое знамя имама Шамиля металось вдали, сигналя какие-то приказы, но бегущие уже не могли остановиться, понять, что же происходит, – они мчались на скученные толпы своих конных, обступивших пеший полк. Охотники Лермонтова глубоко вклинились в раздерганные порядки бегущих, сотня распалась на десятки, враги теперь скакали не только впереди, но и с боков, и даже сзади. 
Имам Шамиль видел картину боя… Видел как побежали пред сотней русских, которую вел какой-то удалец в красной шелковой рубахе, сидящий верхом на белом коне, его отборные, проверенные в боях, наездники.
Кипя гневом, имам Шамиль кивком головы подозвал к себе наиба Ахверды.
- Это разгром! – сказал имам. – Командуй отход!
- Но как же…
- Никак! – отрезал Шамиль. - Я не хочу погубить здесь еще больше людей! Наши силы не бесконечны. Иншаллах, урусы еще ответят за мой сегодняшний позор!
Ахверды-Магома почтительно склонил голову…
Сотня поручика Лермонтова, увидев отход главных сил имама, не стала преследовать задних. Поэт опасался ловушки…
Потом долго будут гулять по равнинам и горам Большой и Малой Чечни множество предположений и версий объясняющих, почему имам Шамиль покинул поле боя, уклонился от решающего сражения, имея значительное превосходство в силах, в частности, в коннице.
Истину знал только сам имам, и она была проста, аки вода. На самом деле имам, отлично понимая, какой резонанс вызовет его победа над русскими войсками, хотел продолжать поход, но начавшийся ропот чеченского ополчения, взволнованного вестями о карательных походах урусов на аулы равнинной Чечни, и серьезная размолвка по этому поводу имама с влиятельным среди чеченцев и андийцев шейхом Ташов-хаджи заставили Шамиля в корне пересмотреть свои планы и уйти в аул Саясан, где должна была состояться его встреча с посланником персидского шаха.