Отряд поручика Лермонтова. Гл. 23

Глава двадцать третья

К чему мятежное роптанье,
Укор владеющей судьбе?
Она была добра к тебе,
Ты создал сам свое страданье.
Бессмысленный, ты обладал
Душою чистой, откровенной,
Всеобщим злом не зараженной.
И этот клад ты потерял…

(Из стихотворения М.Ю.Лермонтова «Раскаянье» - автор)
 
Скучна и убога жизнь в крепости, плотно обложенной снегами, которые всякое движение делают немыслимым.
Ветры, налетающие с гор, намели у крепостного частокола сугробы выше человеческого роста, выстудили жилье и солдатские души.
Вот уж две недели кряду ни один обоз не стучался в крепостные ворота, ни один мирный чеченец не вез на продажу или обмен бараньи и коровьи туши.
Жизнь в Грозной, казалось, замерла…
Офицеры собирались на квартирах, пили чихирь, «резались» в карты, чтобы хоть как-то скрасить серые будни.
Лениво двигая по столу карты и ассигнации, офицеры перебрасывались пустыми фразами, пока не вошел, стуча облепленными снегом сапогами, поручик Лермонтов, вслед за которым в саклю паром ворвался клуб холодного воздуха.
Денщик поэта Сердюк поставил на стол корзину и стал извлекать из нее «вкусности»: пару пучеглазых вяленых кутумов, лоснящихся жирными боками, пару бутылок шампанского, полуфунтовую пачку турецкого табака «Izmir», оплетенную виноградной лозой бутыль чихиря и шмат сала, толщиной в пять пальцев.
- Это откуда же такое богатство?! - закричал князь Долгорукий, подхватывая со стола табачную упаковку. - Ты не волшебник ли, Мишель?!
- Нет, господа, не волшебник! - отвечал Лермонтов, смеясь. - Посылка сия от родственников, Шан-Гиреев, кои в станице Шелковской проживают. Павел Петрович Шан-Гирей обоз с провиантом отправил в Грозную, ну, и мне гостинец прислал с этой оказией. А с гостинцем - приказ от 31-го декабря о моем зачислении налицо в Тенгинский полк. Так что, братцы, с этим же обозом отправлюсь я в Шелковскую, а уж оттуда - в Ставрополь.
- Как же пробился обоз в такую непогодь? - удивленно спросил Пущин.
- На равнине до самой Червленной снега чуть, - сказал Лермонтов, присаживаясь к столу. - Это у нас здесь заметь.
- У тебя родня в Чечне? - Долгорукий был поражен. - Вот уж, не мог бы и подумать…
- Да, князь! - ответил поэт. - Родственникам моим принадлежат два имения на Кавказе - Шелкозаводское и Столыпиновка. Шелкозаводское, у станицы Шелковской - на левобережье Терека. Имение сие еще в конце XVIII века приобрел генерал Русской армии Аким Васильевич Хастатов, родом из армян, женатый на родной сестре моей бабушки - Екатерине Алексеевне. А Столыпиновку - имение вблизи станицы Горячеводской основал не так давно - в начале нынешнего века мой прадед Алексей Емельянович Столыпин. Так вот, дочь Екатерины Алексеевны - Мария Акимовна замужем за штабс-капитаном Русской армии, уроженцем Северного Кавказа Павлом Петровичем Шан-Гиреем. Ну а их сын - Аким Шан-Гирей не только родня, но и близкий мой друг. Буду иметь счастье повидаться с ним в доме Шан-Гиреев.
- Так вот по какому поводу пир! - сказал, заметно погрустнев, князь Долгорукий. - Ты нас покидаешь!
- Точно так, mon cher! - Лермонтов же напротив, не скрывал своей радости. - Даст Бог, через неделю буду в Ставрополе, ну а оттуда - в Петербург! Там и дождуся отставки.
- Сердюк, бестия! - Лермонтов обернулся к денщику. - Ты почему до сих пор шампанское не налил господам офицерам?!
- Тю, сами болтають, не знамо про шо, а Сердюк всюды винуватый! - пробурчал денщик, распечатывая бутылку.
- Что ты там бурчишь, Сердюк?! - крикнул Лермонтов.
- Та, подаю вжэ! - сказал Сердюк, подходя к столу с подносом.
После выпитого вина беседа стала оживленней.
- А вы знаете, господа, как Сердюк мою лошадь продавал? - спросил вдруг Лермонтов.
- Расскажи, Мишель! - попросил Пущин, предчувствуя веселье.
- Что ж, извольте, господа! - начал Лермонтов, откидываясь на спинку стула. - Оставляя Петербург и лейб-гусарский полк, чтобы перейти на службу на Кавказ, я оставил свою верховую лошадь, которая обошлась мне при покупке в тысячу рублей ассигнациями, на попечении своего денщика Сердюка, поручив моему товарищу по полку, князю Меншикову, в возможно скорейшее время ее продать. Очень долго не находилось покупщиков. Наконец Меншиков нашел желающего и с ним вместе отправился в полковой манеж, чтобы показать продажную лошадь. Немало времени они ожидали в манеже Сердюка с моею лошадью, и уже начали проявлять беспокойство. Наконец показался за барьером манежа Сердюк, который с веревкой на плече тащил с трудом что-то, должно быть, очень тяжелое; через несколько времени показалась голова лошади, которая, фыркая и упираясь всеми четырьмя копытами, медленно подвигалась вперед и испуганно озиралась на все стороны. Когда Сердюк с трудом втащил ее на средину манежа, то издали она похожа была не на лошадь, а на какого-то допотопного зверя: до такой степени она обросла длинной шерстью; уши, которыми она двигала то взад, то вперед, так заросли, что похожи были на огромные веера, которыми она махала. Князь Меншиков, возмущенный этой картиной, спросил у Сердюка, что за зверя он привел, но Сердюк отвечал весьма хладнокровно: «Так цэ ж лошадь, ваше высокоблагородие!» - «Да что ты с ней сделал, Сердюк, с этой лошадью?» - «Та шо ж, ваше высокоблагородие, с ней я исделать мог?! Она себе корм ест, водицу пьеть, никто ее не трогает; помилуйте, шо с нею исделается?»
Офицеры расхохотались, представив себе картину такой продажи.
- Оказывается, Сердюк весь год, пока я отсутствовал, лошадь не чистил и не выводил из денника, так что она совершенно одичала и обросла! - завершил Лермонтов свой рассказ под общий хохот. - Так что, цена ей была уже не тысячу, а три рубля в базарный день.
- И охота вам, вашбродь, таки глупости рассказывать господам ахвицерам! - обиженно отвернулся Сердюк. - И ще и смиятыся над бедною скотиною…
- Это ты кого сейчас имел в виду, Сердюк? - на полном серьезе спросил Лермонтов, вызвав новый приступ смеха. - Говоря про бедную скотину?
- Так лошадь же ж! - ответил денщик, не понимая причину смеха. - Не князя ж Меньшикова!
Хохот за столом уже грозил превратиться в истерику.
- И шо смишного я сказав? - развел руками Сердюк. - Вы ж сами, вашбродь, не наказували мине гулять ту лощадь! И про то, шо ее надо вычесувать тож ани слова не сказали! А теперь Сердюк вам винуватый, шо та бедная скотинка обросла волоссями, шо той ежик иголками!
- Я больше не могу! - держался за живот князь Долгорукий. - Сердюк, сатана, если скажешь еще хоть слово, я тебя вытолкаю на мороз!
- Та молчу вжэ, молчу! - обиженный Сердюк ушел за печку.
Застолье продолжилось далеко за полночь.
- Мишель, мне будет недоставать твоего общества! - сказал князь Долгорукий, обнимая поэта. - Как же мил ты мне, дружище!
- Ты мне тоже, князь! - отвечал Лермонтов. - Мы ведь дружны с тобою с весны 1838 года, с того дня, как ты пришел в мой родной лейб-гвардии Гусарский полк, выпущенный из Пажеского корпуса. Я ведь тоже, князь, привык к нашему дружескому обществу, и мне жаль покидать вас, други мои. Но…
Офицеры долго прощались, и никто из них не предполагал, что многие из присутствующих никогда больше не увидятся с поэтом в этой жизни.

     Что ж, так вот закончился период боевой жизни поручика Лермонтова. С одной стороны, надо признать, что поручик Лермонтов не вносил в историю Кавказской войны вклада, подобного тому, который внесли, действуя в том же самом направлении, генералы Бакланов, Засс, Слепцов. Но с другой стороны, за то короткое время, когда Лермонтов себя проявил на Кавказе как военный, как офицер, он оказывается буквально в гуще событий.  Генерал Василий Александрович Потто, один из лучших дореволюционных экспертов по истории Кавказской войны сказал об этом периоде жизни Михаила Лермонтова так: «Как замечательный поэт, Лермонтов давно оценен по достоинству, но как об офицере о нем и до сих пор идут бесконечные споры. Впрочем, Лермонтов никогда не сделал бы на этом поприще блистательной карьеры – для этого у него не доставало терпения и выдержки…» 
     В ходе двух военных кампаний, летней и осенней-зимней 1840 года, русский поэт участвовал в огромной величины историческом деле. У нас нет оснований подозревать, что этот экзамен не был им сдан на отлично, как и большинство других экзаменов. В каком-то смысле это даже не вопрос науки, а вопрос чести. Взамен высоких наград, которых этот доблестный офицер не получил, Отечество, в конце концов, должно отплатить ему признанием его военных заслуг.