Мемуар. начало пути

После окончания университета в 1972 г. я попал в ИКСИ (Институт конкретных социальных исследований АН СССР), в группу Б.С. Раббота. Вот тут первая остановка.   Социология при социализме была дамой полусвета: обслуживала ВИП персон из райкомов компартии, но за стол с порядочными академиками ее не сажали. Поэтому с колоссальным трудом отбитый от Института философии АН СССР новый институт по социологии ну никак не мог называться институтом социологии. Нет! Социология – псевдо наука, она сплошь буржуазная, стало быть, враждебная, при социализме она выполняет роль троянского коня. Там прячутся объективисты, которые не понимают диалектики современной эпохи. Понимали ее в Отделе пропаганды ЦК, и в Международном отделе, ну и еще в некоторых ведомствах. Субъективисты тоже были не сахар, поэтому все силы были брошены на разработку марксистско-ленинской социологии. На худой конец пусть это будут Конкретные Социальные Исследования, хотя слово «социальные» проходило утверждение несколько лет. Ведь есть же хорошее слово «общественные»!  Не опасно ли переходить на заграничный научный жаргон? И вот с неподражаемой партийной грацией и тактом остановились на ИКСИ. Даже не заметив, что термин «икс» означает «то, не знаю, что». ТО есть возможны сюрпризы. Заправлять этим делом взялся было академик Алексей Матвеич Румянцев, но у него ничего не получилось, и после невнятного руководства социологией Лапиным, ему на смену пришел Мих. Ник. Руткевич. Старший. Вот тут, собственно, социология и обрела свою правильную конфигурацию. В нашей стране. В полгода все порядочные люди и почти все доктора наук перешли из института на другую работу.
Мой диплом был по социальному эксперименту, а Борис Семенович Раббот писал об этом книгу. Ну я и подошел ему по тематике, и по результатам нескольких предварительных разговоров о том о сем. В этой группе работали замечательные и очень симпатичные люди – Михаил Яковлевич Лойберг, Борис Васильевич Орешин, Владимир Рокитянский, Александр Ицхокин. Аспирантами там были Ионин, Кругликов, Лев Соболев, который стал потом учителем литературы – и литературоведом – в школе, где я учился, в 67. Затем появилась Люда Костомахина, которая почему-то стала распространять слухи, что я стукач КГБ. Это, наверное, придавало ей весу в глазах сослуживцев, хотя весу ей и так хватало. Было еще несколько человек, фамилии которых я не запомнил, но в целом компания была очень милая. В секторе шла работа на два фронта – на Дирекцию, потому что Раббот был помощником Алексея Матвеевича Румянцева, академика, директора ИКСИ, и на тематику «социальный эксперимент, его история, методология, методика». Жилось интересно, дружно, со мной мои старшие товарищи держались тепло, опекали, но и спуску не давали, когда надо.
В эту пору на Институт свалилась беда в лице нового директора Руткевича. Не буду повторять известные вещи, что за «реформа» была задумана и как она осуществлялась. В результате из института «ушли» почти все доктора наук, а наша команда попала в отдел промышленной социологии. Руководил им Н.И. Лапин. Отдел был побольше прежней нашей группы, и люди были тоже разные. Самой авторитетной фигурой была Нина Федоровна Наумова, ей под стать были Пригожин, Коржева, Зайцева, особнячком держался В.В. Колбановский. В памяти от кого-то осталось только одно отчество – например, был человек с отчеством Зиновьевич, от кого-то – бирюзовые штаны в обтяжку (Нины Андреенковой), от кого-то седая коса до пят и бархатные платья (Ирина Ивановна Чангли). Частенько заглядывали интересные люди – Шляпентох, Подмарков, Шкаратан, и я помню, как эти разговоры превращались в программные идеи Лапинских исследований. Но работа шла тоже споро, проводились семинары, шли эмпирические проекты, писались отчеты, индустриальная социология доказывала свою полезность, как могла. Но бдительное око партийных руководителей было недреманным, всевидящим и строгим. И несмотря на твердую и принципиальную позицию, которую отстаивали в борьбе с буржуазной идеологией и антипартийной деятельностью (наших же коллег) люди вроде И.И. Чангли, пресс все усиливался. Кстати, Ирина Иванова Чангли меня все время очень интриговала своей загадочностью и красотой. Представьте себе три диванные подушки одна на другой, обернутые в плюш вишневого (некогда) цвета, пастозное лицо и ярко рыжая коса до пят, - и всегда принципиально правильная позиция по всем вопросам. Но когда мне попалась – гораздо позже – ее книга «Труд», очарование исчезло, красота поблекла, а интрига развалилась. В книге было 450 страниц, но других достоинств специалисты там не обнаружили. Она, кстати, хотела привлечь к партийной ответственности Г. Лисичкина за статью в прессе, не согласованную с руководством. Больше таких пассионарий я не припомню. В конце концов и этот отдел рассыпался, а мне Лапин, в ответ на мою робкую просьбу подать документы на конкурс мл.н.с. (а я был старшим научно-техническим) ответил, что рано, мол, надо поработать еще годок – другой. Не помню уже почему, но и в аспирантуру ИКСИ мне тоже не «посоветовали». Это было неприятно, потому что Раббот обещал стремительную карьеру и скорую защиту, если будешь работать как надо. А я старался как надо. 
Команда наша рассыпалась, что подтверждало тезис о вечном движении: Борис Раббот оказался в Америке, став из теоретика социального эксперимента практиком. И по-моему, его эксперимент не очень удался, он не нашел себе место в профессии, поправив дело браком с американкой. Но с горизонта бывших коллег и приятелей исчез. Борис Орешин несколько лет проработал в редакции журнала «Вопросы философии», а потом сделал успешную издательскую карьеру. Лапин через некоторое время оказался директором ИФ, тоже на некоторое время. Кружок Наумова Пригожин Коржева оказался в институте системных исследований, а молодежь остепенилась и тоже «пошла свои путем», толком не попрощавшись.
В это время расширялся ИНИОН, Отдел философии, и меня пригласили туда. Чему я был очень рад.
Про ИНИОН рассказывать надо отдельно, настолько много он для меня значил. Но и здесь путь, усыпанный розовыми лепестками, пролегал по колючкам. Я поступил в аспирантуру без отрыва, работал в реферативном отделе, прошел школу реферирования и редактирования, стал собирать материал для диссертации. А научным руководителем был Ракитов, он же зав. отделом. И в один прекрасный момент, когда мне надо было обсчитывать массив наукометрической информации, которую я собирал целый год, мой шеф мне заявил, что Институт мне ничего считать не будет, чтобы я искал обсчеты на стороне. Нашел. Где-то на окраине города крупная автоколонна имела ЭВМ с программой, которая мне была нужна. Красота! Обернувшаяся слезами – запросили 17 тысяч рублей. Моя зарплата – 120. Но слезы мои мой шеф вытирать не собирался, а стал потихоньку создавать атмосферу – а он был мастер этого дела – без воздуха и упований. Я был не первый и не последний, с кем Ракитов развлекался на свой лад, вынуждая бежать без оглядки. Намек я понял, пытался испытывать различные тактики выживания, но – куда там! Шеф не оставлял мне шансов. Он не мог простить мне своей ошибки – ведь тему по наукометрии одобрил он, и он обещал помочь с обсчетами. Придирался как мог, давил, да еще и пытался перекрыть мне возможности трудоустройства по специальности, в случае моего ухода из ИНИОНа, обзванивая конторы, куда можно было сунуться, с ядовитыми рекомендациями. Я даже возгордился тогда – знать, стоил того, экой фронт против меня! Но в результате я стал молчать о своих поисках и обхитрил шефа, договорившись обо всем с Издательством «Наука». А хитрость заключалась в том, что обмолвился, что ухожу в издательство «Мысль». Так вот сразу же Ракитов позвонил зав. редакцией Розе Кузьминичне Медведевой и предостерег ее от страшной кадровой ошибки. Незамысловатая двухходовочка удалась, хотя в заговоре состояли три человека – Медведева, Могилев и я. Философская редакция, заведующий – Андрей Иванович Могилев, личность легендарная и выдающаяся. По соседству трудились Валерий Шухов – зав. ред. социологии, и Борис Мареевич Чубайс – зав. ред. государства и права.  Какие люди! Чуть позже подвалил Юра Гнедков. Кстати, свой стол я несколько лет делил с Кондаковым, Ник. Ив., человеком интересной судьбы и непрямой биографии. Он был автором знаменитого «Логического словаря», но попал в опалу и трудился простым редактором. Прости-прощай социология, наукометрия и вообще планы на исследовательскую работу! 7 лет я редактировал чужие книжки, а дело это трудоемкое, хотя иногда и интересное. Естественно, я тесно общался с сотрудниками ИФ АН СССР, учеными из других Институтов академии, и они время от времени манили меня сладкими перспективами перехода в академию. Но я считал, что поезд мой уже ушел, я потерял годы, так нужные для учебы, позабыл оба языка, которые учил в университете, приобрел навыки, полезные редактору и вредные ученому: короткую память, которая стирает сразу всю информацию по предыдущей книге, как только начинаешь работать над последующей. И главное – всеядность и покорность по отношению к текстам. Всеядность – потому что невозможно просто захлопнуть рукопись, если она тебя бесит, и покорность, потому что всегда остаешься в круге, нарисованном автором. Даже если этот круг цветастый.
В 1983 г. Юрий Константинович Плетников пригласил меня к себе в сектор истмата после нашей совместной работы над секторским трудом «Марксистско-ленинская теория исторического процесса». То есть они писали, а я редактировал. Я был очень польщен, но испугался фундаментализма, который был чужд мне и характерен для этого сектора. И пока я решал, что делать, вышло постановление партии и правительства: узнать, в каком мы живем обществе. Это заинтересовало Андропова, и ИФ АН СССР откликнулся созданием сектора изучения общественного сознания, руководить которым был приглашен Борис Андреевич Грушин. Может, он меня помнил по ИКСИ, а может что-то еще – но он позвал меня к себе, с потерей в зарплате и в должности – а я уже успел подняться до старшего научного редактора! – и я без колебаний согласился. Это было уже в начале1984 года.
Борис Андреевич дал понять, что он видит мои проблемы, и мягко, доверяя мне делать свои первые шаги в исследовательской работе, помог мне встать на ноги. Это было нелегко. Помню, первую работу я делал как доклад к семинару – это был обзор нашей советской литературы по общественному сознанию, листа на 3, и он был издан как препринт в нашей институтской типографии. Это было почти то, что мне доводилось делать еще в ИНИОНе, но уже с критической авторской позицией, разработкой основания классификации, теоретическими выводами. Получилось нечто среднее между объективным обзором и критикой «невзирая на лица».
У Грушина в секторе собралась в основном молодежь. Это и по возрасту, и по статусу. Причем этот статус в институте поддерживался очень устойчиво: даже оперившиеся ученые долгое время были «старыми мальчиками», которым не все было позволено. По поводу моего первого опуса – доклада об общественном сознании, где я попытался объективно (в смысле бесстрашно) и субъективно (в смысле так, как считал нужным) оценить положение дел в этой области, мне наши аксакалы – Грушин и Михайлов – сказали: не по чину берешь! В этом обзоре я «впервые в марксистской литературе» обозвал истмат «категориальщиной» и противопоставил ему «генетически-содержательный подход» наших ведущих фрондеров – Ю.А. Замошкина, Д.Е. Фурмана, Б.А.Грушина… Неостепененный м.н.с., где это видано! Какая самонадеянность! И т.д.  Такая вот геронтократия, забавная, конечно, но вполне уважаемая. Молодежь – это Михаил Рыклин, Владимир Филатов (пришел чуть позже, и вскоре ушел в РГГУ), Александр Рубцов, Ася Сыродеева, Алла Семченко и я. Зрелая молодежь, так скажем. Григорий Мереминский был постарше, он был человек без возраста. Феликс Трофимович Михайлов был сверстником Грушина, настоящий мудрец, известный философ, с богатой биографией и с богатыми идеями. И вот взялись мы все вместе, а теперь я понимаю, что и все порознь, изучать сознание нашего общества. Задумали два больших труда, один назвали «Бытие сознания», а другой – «Субъекты и типы общественного сознания». Года два очень активно работали по общему плану, который разработал Грушин, постепенно углубляясь от общего замысла к частным темам и задачам, раскладывая тематику на два тома. Грушин уже был известен как автор книги «47 пятниц», в которой описан опыт бесконечной (почти) серии семинаров по таганрогскому проекту – дело было еще в ИКСИ. Потом были книги по Таганрогскому исследованию, - одному из самых больших в мировой социологии. Любил он семинары, и умел делать их очень эффективным способом коллективной работы. Сколько у нас было семинаров – никто не считал, но в течение двух лет – через неделю, это точно. Режим работы был бодрый, и дело шло весело и радостно. Кстати, именно в это время у меня написалась диссертация, статьи, сколько нужно было для защиты, и защитил я ее как-то на ходу, не вылетая из графика общей работы.
Еще вспоминаю, что начинал писать свою диссертацию ручкой, потом появилась почти запретная по тем временам печатная машинка «Волна» еще военных времен – с широкой кареткой, которую надо было как-то разместить на рабочем столе. Потом появилась «Ятрань», уже не криминал, а большая редкость, но текст диссертации все равно пришлось отдавать печатать машинистке, потому что 5 экз. эта машинка не брала.
В это же время защитил докторскую и Феликс Трофимович. Не без приключений, кстати. Защита уже началась, и вдруг выяснилось, что не собрался кворум на УС, и Грушин – единственный, у кого была машина – понесся за нужным членом УС, а в это время Владимир Петрович Зинченко травил анекдоты, занимая трибуну оппонента. Ограничений по времени не было, и паузу он заполнил к удовольствию всех присутствующих.
Михаил Кузьмич Рыклин был знаком мне еще по ИНИОНу, потом он ушел в аспирантуру и попал к Мамардашвили, об этом я узнал много позже. Он был всегда чуть отстранен, выступал по тематике и плану Грушина очень лаконично, и вдруг в один прекрасный день развернул такую интересную и своеобразную доктрину собственного производства, что всем стало ясно: он один может написать нашу коллективную работу, но совсем не так, как она виделась нам, и прежде всего - Грушину. У Грушина и с Михайловым тоже были несогласия – один – социолог, другой – философ, один – эмпирик, другой – диалектик, терпеть не мог эмпирию, - «они все позитивисты», а позитивисты мыслят мир в позитивном ключе. Это я утрирую. Но суть та же – позитивизм для Михайлова был синонимом «адаптации» человека к условиям жизни. А Михайлов не согласен был адаптироваться сам, и считать адаптацию основой теории происхождения человека и его сознания. Главное – творчество, а не приспособление. Так потихоньку общий замысел двух трудов стал растрескиваться. Мы, то есть «молодежь», старались найти свои варианты исследования, но тоже расходились все дальше и дальше друг от друга. Это не мешало нам писать и публиковать свои статьи, работать на общий замысел, соотноситься друг с другом… Но общей платформы уже не было, и это чувствовали все.
В это время в секторе появлялись и исчезали и другие сотрудники – Витим Кругликов, Владимир Майков, Владимир Филатов, – замечательные люди, своеобразные исследователи, работящие и профессиональные – но они тоже не слишком вписывались в РОС («Реальности общественного сознания») и в СиТОС («Субъекты и типы общественного сознания»). Может быть, дело в том, что в ту пору Грушин загорелся идеей создать Всесоюзный центр по изучению общественного мнения, а если Грушин чего-то захотел, Грушин это сделает. Другое дело, что он может и расхотеть. Мне вот кажется, что ему показались бесперспективными наши общие замыслы, да и Андропов к тому времени уже умер, так что некому было интересоваться, что это за общество такое у нас за окном. К тому же выяснилось, что основной корпус наработанных представлений Борис Андреевич уже изложил в лекциях в Ленинградском Политехе. Мне это показалось странным, но тот факт, что работа хоть как-то была доведена до сведения широкой общественности, грел душу. Хоть и не льстил самолюбию. Я так и не знаю до сих пор, были ли в этих лекциях ссылки на нашу команду. Грушина увлек новый проект, и ВЦИОМ был создан, и дело поначалу шло весело и споро, а чем все кончилось – знают все.
Чуть позже в сектор влилась еще одна сотрудница – Алла Семченко, из рабынь Митина. Там была в Научном (!) совете при Президиуме группа товарищей, которая писала труды Митина: П.С. Гуревич, А. А. Королев, А. Т. Семченко и М. А. Султанова. Когда земля разверзлась под Митиным, эта группа попала в наш институт. И выяснилось, что они нормальные, профессиональные ученые, интересные люди и совсем не похожи на своего бывшего шефа. Вот к нам пришла Алла, она уже до этого написала и издала книжку про социальный апокалипсис (как идеологическое течение, тогда все были полны дурных предчувствий, но не знали с какой стороны ждать беды). И пришлась очень кстати, потому что «лишь бы не было войны» - до сих пор распространенная фигура народного сознания. Не помню точно, в каком году она появилась у нас, но помню точно, что Грушин довольно скоро заприметил ее для своего нового проекта – ВЦИОМа. Я тоже проработал там пару дней, и когда мое заявление о приеме на работу во ВЦИОМ подписала Заславская (Грушин уговорил ее возглавить центр из дипломатических соображений), и соответственно, я подал заявление об уходе из ИФ, меня не пустило начальство. Сделали меня старшим научным сотрудником и прибавили зарплату. И тут я дрогнул, и согласился, и остался в институте, и правильно сделал. Я уже знал, что во ВЦИОМ пришла команда Левады, с которой у меня были терки еще в ИНИОНе, и я бы с ними не ужился. Это точно. Но вслед за фиаско с этим ВЦИОМом Грушин создает еще один центр по изучению общественного мнения – Глас народа, Vox populi, куда и последовала за ним Алла Семченко. И поначалу все было прекрасно, как всегда, и потом тоже все было замечательно, но кончилось тем, что через несколько лет успешной работы Грушин решил продать свое детище Березовскому. С людьми. И кончилось все развалом конторы и конфликтом начальства и сотрудников.
После Б.М. Кедрова, кажется, директором стал академик Смирнов Георгий Лукич. Он был хорошим человеком и хорошим директором, написал книгу «Советский человек», ее все читали и почти все цитировали, искренне считали ее хорошей – по тем временам. Наверное, цитируемость была частая. Кто считал. Тогда критерии научной значимости были попроще, очевидны и бесспорны. Помню, была очень важная конференция по проблемам мировоззрения в эпоху. Смирнов сделал обстоятельный доклад, все правильно объяснил. А содоклад делал Феликс Трофимович, все запутал, ничего не отверг, но все поменял местами и на место незыблемых основ водрузил динамичную креативность. Поставил в затруднительное положение коллег, ясное дело. Но не всех. Михайлову указали, что тут никакого противоречия нет, а есть диалектика. С чем он мудро согласился. «Столкнулись два мировоззрения» - шепнул я на ушко Борису Андреевичу, и заслужил от него взгляд с поднятой бровью.