Кузнец кн2 ч4 гл10

Глава 10. «Как в сказке!»
       Весть о смерти Ингвара совсем немного опередила Сигурда, он приехал  необычно скоро, учитывая произошедшее событие. Приличествовало побыть с матерью хотя бы неделю. Но они с Торвардом прискакали к полудню третьего дня после сообщения о странной смерти Ингвара. Странной, потому что Сигурд поехал навестить заболевшую мать, а умер его отец. Внезапно и странно. Гонец сказал, что произошёл несчастный случай.
      Я жалела о смерти Ингвара. Он был очень добрым и хорошо относился ко мне. А как радовался появлению на свет Эйнара! Как счастлив был стать дедушкой! Я не слишком хорошо знала его, Из-за разлада со свекровью, все эти годы мы виделись редко, но я не могла не замечать, как он преданно любит Рангхильду, как снисходителен к её недостаткам, как ему не нравилось её отношение ко мне, он ей не перечил, но проявлял ко мне симпатию, ободряюще улыбался, будто говоря: не огорчайся, Сигню, смотри, я уже привык, и ты привыкнешь…   
      Очень славный человек был Ингвар.
      А как он обожал сына, как гордился им! Я видела, с какой любовью он смотрит на Сигурда, с каким восхищением, как радуется всем его успехам. Такого света я никогда не видела в лице у Рангхильды, она всё воспринимала будто на свой счёт. Но, возможно, я просто лучше отношусь, нет, теперь уже относилась к свёкру, чем к свекрови…
       Кому-нибудь покажется странным, но после того, как я узнала, что это она сделала меня несчастной и бесплодной, заставила мучиться сознанием того, что я занимаю не своё место столько лет, я не злилась на неё. Напротив, мне было её жаль, что от ревности и злобы женщина лишала потомства своего сына… А ещё потому, что всё закончилось, дорогой ценой, но закончилось. И вот он, мой сын, здоровый и крепкий, уснул у моей груди, насытившись молоком, а второй скоро станет бить ножками у меня под сердцем. И это счастье было так огромно, что никакая обида, желание мстить не могли родиться во мне. Или потому, что я понимала, чувствовала, что Рангхильда от своей злобы страдает куда больше, чем все её жертвы. Не может быть радостным и благополучным человек, с таким грузом грехов на душе. Нельзя и на миг быть счастливой, когда делаешь столько зла. Оно поселяется внутри и разъедает хуже яда.
      А теперь умер Ингвар, она не может не страдать от этого. Как бы она ни думала, а она его любила. Пусть по-своему, не так, как он был достоин, но сейчас она страдает, я не сомневаюсь.
       Почему же Сигурд уехал от матери так скоро?
       Он вернулся почерневший от горя. Не смотрел ни на кого. Собрали Совет, обсудить, что привёз Гагар, вернувшийся накануне поздно вечером. Сигурд слушал его, не глядя в его лицо, будто отсутствуя…
     …Я не отсутствовал, отнюдь, я слушал. Слушал очень внимательно. И то, что рассказал старый воевода, подтвердило самые худшие мои предположения…

     …Я принял Гагара со всем радушием, на какое был способен. Во-первых: теперь, когда у меня всё уже было готово к наступлению, мне незачем было противоречить конунгу и вызывать его гнев. Поэтому я сходу согласился на все его требования.
      А во-вторых: я хотел по-дружески за кубком хмельного побеседовать с бывшим алаем Эйнара, с тем, кто был свидетелем того, что я ни помнить, ни знать не мог. Как и все старики, Гагар любит пуститься в воспоминания, а мне только это и надо…
      Кроме того, я получил недавно несколько писем Эйнара, адресованных Рангхильде, которые Эрик Фроде выкрал у неё и хранил, чтобы, воспользоваться когда-нибудь к своей выгоде. Письма пришли с такой задержкой потому, что Фроде умер внезапно. И пока его наследники, а это были несколько женщин, что прислуживали ему и сожительствовали с ним, разобрали его вещи, пока сообразили отправить с гонцом запечатанные свитки, подписанные моим именем, прошёл целый год.
       Ещё я получил списки с родовой книги конунгов Брандстана и узнал из них, что Сигурд родился через семь месяцев после свадьбы Рангхильды и Ингвара. Тогда его долго не показывали приближённым, говоря, что он родился недоношенным, но я помню его в первые дни, он был крупным, крепким малышом, меня подпускали к нему, я хорошо помню, как он болтал розовыми пятками, лёжа в люльке на попечении множества мамок и под пристальным присмотром Лодинн и самой Рангхильды. Помню, я так и не понял тогда этого слова «недоношенный».
      А теперь ещё воспоминания Гагара, которые, конечно, всего лишь утвердили меня в том, что я знаю теперь. Так что обижать старика Гагара мне было вовсе незачем. Я отпустил его с полным ощущением того, что он полностью и успешно выполнил своё посольство...

       …Но я понял тебя, Ньорд…
       Поэтому, когда Гагар закончил свой подробный и обстоятельный доклад о том, как смиренно воспринял Ньорд моё распоряжение о низложении его с трона конунга Асбина, я оглядел всех моих алаев и сказал:
       — Готовьте рати.
     Все смотрели на меня изумлённо. Никто не видел того, что мысленно видел.
       — Сигурд, но по всему… — возразил было Гуннар, поглядев на остальных.
       — Готовьте рати, – поворил я. – Ньорд выступит в ближайшее время. Если уже не выступил.
       — Невозможно, Сигурд! Никто в своём уме воевать Свею не пойдёт! – поддержал его и Торвард.
      — Значит, считайте, что Ньорд не в своём уме. Готовьте рати. Рассылайте гонцов, сигнальте по фортам, быть готовыми...
      …Хотя Сигурд сегодня ни разу не взглянул на меня, вопреки обыкновению, я была полностью согласна с его решением. Ньорд никогда бы не согласился мирно сойти с трона и стать фёрвальтером, если бы не предполагал получить больше. Получить всё.
       — Да ещё одно, алаи, должен оповестить вас, наша дроттнинг скоро подарит Свее второго наследника, — сказал Сигурд, опять не глядя на меня. Бедный мой…
      Совет радостно зашумел, все улыбались, поздравляли, шутили, что йофуры «долго запрягали», а теперь всех перегонят. Словом ни траурное бесчувствие Сигурда, ни его приказ готовится к войне, не смогли сбить веселья по поводу ожидания ещё одного наследника…
      …Даже издали, через этот большой стол я чувствую твоё тепло, Сигню. Даже не глядя на тебя, я ощущаю свет твоих глаз, согревающий меня. Я не могу смотреть на тебя, ведь даже так, не глядя, я не могу не испытывать желания. Если же я встречу твой взгляд…
       Нельзя говорить. Нельзя, чтобы она узнала. Чтобы хоть кто-нибудь узнал.
       И нельзя больше спать с ней.
       Но что я скажу… Чем я объясню… Да и как я смогу сделать это?.. Но я должен. Я должен прекратить, как мать это сказала… кровосмешение…
      Мама, ты не посвятила меня в свой заговор, потому что знала, я отвергну его. Я не стал бы участвовать в нём, как бы ни мечтал быть конунгом Свеи. Но ведь я и мечтал, потому что считал себя вправе…
       Если бы я рос как бастард, кем бы я стал тогда? Кузнецом? Или скальдом, может быть? Боги не одарили меня таким голосом и музыкальным даром, каким обладал Боян, но бродить по Свее и сочинять баллады и сказки, я, вероятно, смог бы…
      Но я вырос конунгом. Мама, ты взращивала моё честолюбие, мои устремления к образованию и познанию мира. Я – конунг, я тот, кто я есть и не могу быть никем другим…
      Из горячей бани я пришёл в терем. Надо подумать. Надо подумать. Побыть одному. Как мне совместить в себе то, что я знаю теперь с тем, что я должен. Должен остаться конунгом, чтобы защитить Свею, чтобы защитить Сигню.
      Что Ньорд сделает со Свеей? Он не признаёт моих взглядов. Моих стремлений к просвещению для всех, к преобразованию Свеи в страну равных людей, пусть не происхождением и природными талантами, но имеющими возможность трудом и умом свои таланты развить, подарить их людям, стране, миру. Как я отдаю свои. И хочу отдавать и дальше.
      А Сигню… Сигню…
      Я вздрогул. Потому что Сигню вошла в горницу. Я не убегу от этого. Я не смогу избегать этого всегда. Мне больно даже думать о том, чтобы взглянуть на неё. Сестра…
       Рангхильда… мама… мама, это отличная месть. Самая лучшая месть. Ты хотела отнять у меня самое дорогое. Ты хотела, чтобы я извивался и корчился. Я корчусь и извиваюсь…
       — Милый… — Сигню обняла меня, подойдя со спины…
       — Сигню, — я накрываю её руки своими, её тонкие запястья… тёплые пальцы, я чувствую их прикосновение сквозь тонкую ткань рубашки… я чувствую её дыхание на моей коже… Боги… Умоляю…
      Я простил бы ей все чудовищные измены, которых не было, только чтобы быть с ней снова. А теперь… Я не поцелую её, потому что кто-то выдумал, что она мне сестра? Как она может быть мне сестрой, если от вожделения к ней у меня мутится ум…
      …Что с тобой, мой Сигурд… Я знаю, что смерть, её дыхание, её напоминание о себе, побуждает к любви. Но сегодня, Сигурд, Смерть будто встала за дверью, так ты горишь… Милый… Мой любимый, горе ты пытаешься утопить в страсти, растворить в любви?
      Жаровни сильно нагрели горницу, на улице лютый мороз, поэтому топят так сильно, лишних две жаровни принесли нам сюда. Сигурд подошёл к окну, к задвижке, чтобы приоткрыть и впустить воздуха немного. Мои груди переполняет молоко, надо взять Эйнара от … Где он, у Жданы или Агнеты, или у Бояна? К нам не принесут, всё тот же непреложный закон «пожар или война»…
      …Сигню поднялась с ложа, я обернулся, она такая красивая, ещё красивее, всякий раз как я смотрю на неё, она оказывается красивее, чем я помню… Тонкая, кажется ещё тоньше, чем была до Эйнара, груди только… не нежные девичьи бутоны, теперь они расцвели материнством….
      — Куда ты? – спросил я, хотя понимаю, что она хочет идти за Эйнаром.
     Но если она уйдёт сейчас, я умру, я не могу сейчас отрываться от неё.
       — Сигню, не ходи.
       — Но…
       — Не ходи, уж ночь, он же не остался голодным. Все спят. К нам нельзя ночью, а к Стирборну и Берси можно?
      В окно влетел ледяной воздух, превращаясь в сухой пар. Такие морозы нечасты, долго простоит, интересно? Или весь остаток зимы теперь так будет лютовать? Лучше бы оттепель, Ньорду было бы не так сподручно по размякшему снегу…
     …Мы не заметили даже, как сильно остыла горница, пока мы вдвоём носились в высотах наслаждения. А оно становилось всё сильнее. Всё отчаянее. Надо остановится… Но почему этого не хочу даже я?..
     …Что я делаю… Боги, что я делаю?! Теперь, когда я знаю всё… я знаю, а она не знает, это нечестно, это всё равно, что воровать…
      Но я скажу, и это проложит границу между нами…
      Я не смогу жить без её любви…
      Моё сердце разрывается от горя, от ужаса, что я должен оторваться от неё…
      …Горячие слёзы из его глаз обожгли мне кожу. Слава Богам… Теперь горе отпустит немного. Я решилась заговорить с ним об этом.
       — Я не знаю, как это, терять родных, у меня никого нет, — я обняла его, пригибая его голову к своему плечу. Он посмотрел мне в лицо внимательно и серьёзно и слёзы просохли разом. Почему он вдруг стал так серьёзен, так…сжался, будто всего себя стиснул в кулак?
       Сигурд поднялся, подошёл и закрыл задвижку на окне. Поднял одеяло с пола и принёс на постель.
        — У тебя есть брат, Сигню, — сказал Сигурд и сел на ложе, теребя пальцами густой мех одеяла, белая лиса…
        — Рауд… Ну, да и тётя.
       — Нет, Сигню, — Сигурд покачал головой и посмотрел на меня так внимательно и напряжённо, что мне стало окончательно не по себе. – У тебя есть родной брат. Сын твоего отца.
      Я сажусь, чтобы лучше его видеть, чтобы понять, почему он так побледнел, так всматривается в меня, будто хочет уловить что-то. Что?!
       — Все мои братья умерли ещё до моего рождения, — сказала я, не понимая.
      Он покачал головой:
       — Не все. У тебя есть брат, сын твоего отца от другой женщины, не от твоей матери. И он жив и здоров. Уж можешь мне поверить… — и снова, по-прежнему, напряжённо и, не мигая даже, Сигурд сверлил меня глазами. — У тебя есть брат, и у меня есть сестра. Дочь моего отца.
      Сигню смотрела на меня, ещё немного и она начнёт думать, что я рехнулся. Она не понимала ничего. И я бы не понял.
       — Мы брат и сестра, Сигню. Моя мать зачала меня от твоего отца, — говорю я, будто бросаясь в пропасть…
       Всё, Сигню. Теперь объяви меня ублюдком, больным ублюдком и прогони к чёрту. Ты одна по закону на этом троне.
      — Это она сказала тебе?! Орле?! – вспыхнула Сигню, прикрывая наготу одеялом из белой лисы. Вот так сейчас скроется навсегда от меня… — Неужели ты поверил?! Да она выдумает, что угодно, только бы разлучить нас!
      Ох, если бы это было так! Если бы это было так, Сигню…
       — Сигню…
       — Прости, что я так говорю о твоей матери. Но я не понимаю, почему она так ненавидит меня! Ладно, раньше, пока не родился Эйнар, она считала меня никчёмной, но теперь… Что ей опять неймётся?!…
      Я молчал, ждал, пока она перестанет сердиться и поверит. Я знаю, что Рангхильда не солгала на этот раз. И Сигню должна знать правду. Мы вместе должны решить, что с этой правдой делать… Не я. Мы вдвоём. Я не в силах решать. Я не могу отказаться от неё, иначе я бы просто сел в драккар и уплыл за горизонт навсегда…
     …Я смотрела на него… Боги, он верит в то, что сказал. Это…
      Как говорили Хубава и Ганна… Из ревности Рангхильда убила всех… Из ревности… мне стало дурно, я сорвалась с постели в уборную…
      …Её стошнило. Её теперь от меня тошнить будет из-за того, что я…
     — Брось мне рубашку, Сигурд! – попросила она.
     Я встал и подошёл с рубашкой к ней. Умылась. Волосы намокли у лица.
       — Не хочешь, чтобы я смотрел на тебя теперь? – спросил я, когда она, уже в рубашке, вышла и села на лавку возле стены, устало сложив ладони на коленях.
       — Смотрел… Холодно. Выстудил всю горницу... — проговорила она тихо и буднично, так  будто и не произошло никакой катастрофы.
      Я сел рядом:
       — Ты когда-то говорила, что мне нужна новая дроттнинг. Теперь я скажу, тебе нужен новый конунг.
       Сигню посмотрела на меня.
       — Скоро явится новый конунг — Ньорд. Ты хочешь, чтобы я его взяла в конунги Свеи?
      — Мы не можем быть…
      — Мы не можем… мы не можем…  у нас скоро будет второй ребёнок, что мы сделаем с этим? – произнесла Сигню.
       — Я не могу быть тебе братом, Сигню. Я не знаю, как быть братом. Но тебе… тебе и… не хочу…
       Сигню взяла мою руку своей маленькой, горячей рукой, накрыла второй. Она гладила мои большие жёсткие ладони, будто это Эйнар, ребёнок, который плачет, которого надо успокоить, утешить.
       — Знаешь… Я влюбилась в тебя ещё в детстве, когда не знала, кто ты, как тебя зовут, чей ты сын... Даже мой отец, кажется, был ещё жив тогда. Ты и Рангхильда приезжали в Сонборг… Ты… Ты приходил ко мне в мечтах. Сколько себя помню… А потом ты посватался ко мне…
       — И ты отказала! —  засмеялся я.
       — Ещё бы! Видел бы ты себя в тот момент… — она засмеялась тоже. — Я решила выбросить тебя из сердца, потому что ты оказался не таким как я мечтала… Это потом ты явился, как Прекрасный Бог. Влюблённый Бог. Я… — она вздохнула, — я не знаю, Сигурд, думай, что хочешь обо мне, но я влюбилась бы в тебя, брат ты мне или нет… Я не знаю, что такое брат, твоя мать отняла у меня всех моих братьев, чтобы потом моего мужа, отца моих детей, превратить в моего брата…
       Я посмотрел на неё, теперь я не сомневался, что Сигню верно подозревает мою мать в убийстве своей семьи.
        — Давно ты знаешь… знаешь, что это моя мать убила всех твоих близких?
       Сигню посмотрела на меня.
       — С тех пор как узнала, что беременна Эйнаром... Год.
       Я изумлённо покачал головой, глядя на её бледное немного лицо в обрамлении мелких золотистых кудрей, завившихся от влаги наего любовного пота...
       — И ты не потребовала, чтобы я отомстил? Чтобы наказал преступницу?!
       Сигню покачала головой со вздохом:
       — Зачем мне месть? Она приносит только опустошение и горе, ещё большее, чем то, что вызывает её. А преступления… Ни одно не уходит от наказания. Если не люди, то Боги и совесть настигают преступников. Всех.
       — Но за то, что сделала Рангхильда… — начал я, намереваясь сказать, как я наказал бы преступницу. Как следовало бы…
       — Оставь её, — выдохнула Сигню. — Её яд и так сжигает её.
      А потом Сигню посмотрела на меня с улыбкой, которая зажгла её глаза весёлыми, лукавыми огоньками:
       — Знаешь, что, Сигурд… что будет лучшей местью Орле за то, что она сделала с нами?
       — Продолжать быть счастливыми? — улыбнулся я, мне будто отворили и выпустили больную кровь. Её улыбка мой лекарь.
       Сигню кивнула:
       — Как в сказке, — и прыснула смехом.
       — Как в сказке! – я счастлив, как ещё не был никогда.
       — И плевать мне кто ты, потому что тобой можешь быть только ты!
       — Как в сказке…

  Я — воздух, который вдыхаешь ты.
  Я — воздух, который ты выдыхаешь.
          Позволь мне этим воздухом быть…
  Я – вода, что течёт из кувшина на твою кожу.
          Позволь мне водой этой быть…
  Я – капли, что стекают с кончиков твоих кос.
          Позволь мне этими каплями быть…
  Я – мёд, который ты пьёшь
  Я — мёд, что втекает,
  Я — мёд, что услаждает,
  Я  – мёд, что утоляет,
  Я – тот мёд, что утомляет тебя.
  Я – тот мёд, что у тебя на губах.
  Я чувствую твой мёд.
      Позволь мне остаться твоим мёдом!
Я – ветер, что обтекает тебя.
Я – ветер, что ласкает тебя.
Я – ветер, что спутает твои косы.
       Позволь мне остаться этим ветром!
Я – огонь, что согревает тебя.
Я – огонь, что разжигает тебя,
        Позволь, я хочу быть этим огнём всегда!
Ты – жизнь, что дышит во мне.
Ты – кровь, что бьётся во мне.
Ты – всё, что есть во мне!
Ты – всё, что есть вне меня!
Ты – сердце, что стучит во мне!
Ты – мысль в моей голове!
Ты – кровь, что кипит во мне!
Ты – сердце живое во мне!
Ты – всё, что есть, всегда будь во мне!..

      Несколько дней мы не расставались ни на час. Мы забрали Эйнара и своим миром существуем втроем, а правильнее – вчетвером, потому что наш второй сын уже живёт во мне. Мы говорили о них, о детях, и Сигурд удивлялся, откуда я знаю, что снова будет мальчик.
      Мы говорили и о Свее, о том, что мы отразим притязания Ньорда. О том, что не может быть иначе, что никто и ничто никогда не победит нас. Я рассказываю ему о том, что сказал мне кудесник, что, что бы ни произошло, мы построим новый город.
      Мы говорили о том, что в подземный ход надо спустить казну, на случай, если всё же придётся спасаться по нему из города, а если не придётся, там она всё равно будет сохраннее. Мы говорили об алаях, об их жёнах и детях. Мы говорили о нашей рати, о Золотой Сотне. Мы говорили обо всём. Только не о том, что нам нельзя быть вместе, нельзя любить друг друга…
      Потому что о любви мы говорили больше всего. Словами. Телами.  Мыслями. Вихрями энергий, что закручивались вокруг нас.
       — Я всегда буду с тобой, что бы ни говорили тебе, что бы ты ни думал. Ты вывел меня из пещер Хеллхейма, и я не уйду туда, пока ты не отпустишь меня.
       — Я никогда не отпущу тебя… Ни в Хеллхейм, ни к другому. Даже, если ты захочешь уйти, я не отдам...