Чайковский. Четвертая симфония - исповедь

          Ах, Петр Ильич, Петр Ильич!
         
          С чего же все это началось? С этой дуры Антонины? Или с моего мягкого характера? Ведь знал же, что ничего хорошего не получится. Как-то стыдно и неприятно за все происшедшее.
          Унынье и хандра владела моим духом и телом, когда создавалась эта симфония, а она являлась отголоском того, что тогда испытывал. Ничего не хотелось –  даже жить не хотелось.
          Бетховен в Пятой симфонии утверждал:
          – Так судьба стучится в дверь. Я хочу схватить судьбу за глотку. Ей не удастся окончательно сломить меня. О, как прекрасно прожить тысячу жизней!
          Я не согласился:
          – Она непобедима, и её никогда не осилишь…
          Судьба определяет путь жизни. Что есть судьба? Что есть фатум? Можно ли изменить направление жизни? Возможно ли убрать все, мешающее прекрасному в жизни?
          Сколько раз я уже пробовал это. И еще одна попытка обмануть судьбу. Почему все так вышло? Хотелось добра, умиротворенности и привычности. Но не получилось. Если бы можно было многое вернуть или изменить ход судьбы. Не было бы этого глупого нынешнего положения с женитьбой.

          Первая часть (Andante Sostenuto – Moderato con anima).

          А, может быть, все началось с этого письма?
           «Милостивый государь Петр Ильич!..
          …Говорить Вам, в какой восторг меня приводят Ваши сочинения, я считаю неуместным, потому что Вы привыкли и не к таким похвалам, и поклонение такого ничтожного существа в музыке, как я, может показаться Вам только смешным, а мне так дорого мое наслаждение, что я не хочу, чтобы над ним смеялись, поэтому скажу только и прошу верить этому буквально, что с Вашею музыкою живется легче и приятнее.
          Примите мое истинное уважение и самую искреннюю преданность.
          Надежда фон-Мекк.»
          Странное письмо, странное. Проигнорировать или ответить?
          Не хочу заставлять ждать ответа.
           «Милостивая государыня Надежда Филаретовна!
          Искренно Вам благодарен за все любезное и лестное, что Вы изволите мне писать. Со своей стороны, я скажу, что для музыканта среди неудач и всякого рода препятствий утешительно думать, что есть небольшое меньшинство людей, к которому принадлежите и Вы, так искренно и тепло любящее наше искусство.
          Искренно Вам преданный и уважающий П. Чайковский».
          Так начался наш странный и яркий роман – роман в письмах. Роман, в котором были и страстная любовь, и жгучая ревность, и нежное обожание, и молчаливый гнев, и многое другое, таинственное, недоговоренное, увлекательное, существующее в любом романе.
          Но есть общее создание, общее творение у этого романа – прекрасная вечная музыка. Музыка судьбы, музыка бессмертия.
          Второе письмо от нее получил спустя почти два месяца.
           «Милостивый государь Петр Ильич!
          Не знаю, право, как и благодарить Вас за Ваше милое снисхождение к моей нетерпеливости. Если бы не мои задушевные симпатии к Вам, я боялась бы, что Вы меня избалуете, но я слишком дорожу Вашею добротою ко мне, для того чтобы это могло случиться.
          Хотелось бы мне много, много при этом случае сказать Вам о моем фантастичном отношении к Вам, да боюсь отнимать у Вас время, которого Вы имеете так мало свободного. Скажу только, что это отношение, как оно ни отвлеченно, дорого мне как самое лучшее, самое высокое из всех чувств, возможных в человеческой натуре. Поэтому, если хотите, Петр Ильич, назовите меня фантазеркою, пожалуй, даже сумасбродкою, но не смейтесь, потому что все это было бы смешно, когда бы не было так искренно, да и так основательно.
          Искренно Вас уважающая и душою Вам преданная Н. фон-Мекк».
          Потом были еще письма, были откровения, признания и взаимное понимание.
          А однажды Надежда Филаретовна предложила мне ежегодную пенсию.
          – Для того чтобы Вы могли спокойно работать, не отвлекаясь для заработка ни преподаванием, ни заказами.
          – С глубокой благодарностью принимаю Вашу помощь, без ложного стыда, зная, что при огромном богатстве эта сумма не нарушит бюджета.
          Без этой помощи не было бы многих произведений. Не то чтобы я голодал или (не дай Бог!) был бы нищим. Нет! Нашел бы на что жить. Но она дала время на произведения. Нельзя не отблагодарить ее.
          – Никогда, ни на одну секунду, работая, я не позабуду, что Вы даете мне возможность продолжать мое артистическое призвание. А много, много еще мне остается сделать.
          – Петр Ильич, есть ли определенная программа этой симфонии? – спросила меня Надежда Филаретовна, слегка улыбнувшись.
          – Вы спрашиваете меня, есть ли определенная программа этой симфонии?.. – я пытаюсь достойно и объективно ответить. – В нашей симфонии программа есть… и Вам, только Вам одним, я могу и хочу указать на значение как целого, так и отдельных частей его. Разумеется, я могу это сделать только в общих чертах.
          Это фатум, это та роковая сила, которая мешает порыву к счастью дойти до цели, которая ревниво стережет, чтобы благополучие и покой не были полны и безоблачны, которая, как Дамоклов меч, висит над головой и неуклонно, постоянно отравляет душу. Она непобедима, и ее никогда не осилишь. Остается смириться и бесплодно тосковать.
          Безотрадное чувство делается все сильнее и более жгуче. Не лучше ли отвернуться от действительности и погрузиться в грезы.
          О радость! По крайней мере, сладкая и нежная грёза явилась. Какой-то благодатный, светлый человеческий образ пронесся и манит куда-то.
          Как хорошо! Но грёзы мало-помалу охватили душу вполне. Все мрачное, безотрадное позабыто. Вот оно, вот оно счастье!.. Нет! Это были грёзы, и фатум пробуждает от них.
          Вся жизнь есть непрерывное чередование тяжелой действительности со скоро проходящими сновидениями и грезами о счастье… Пристани нет… Плыви по этому морю, пока оно не охватит и не погрузит тебя в глубину свою.

          Вторая часть (Andantino in modo di canzone)
         
          Швейцария.
          Легкий прохладный ветерок зарябил гладкую поверхность синего озера и потревожил бело-черных чаек, сидящих на воде. Они недовольно закричали, захлопав крыльями, но взлетать не стали. Волны при неожиданном исчезновении ветерка, вновь стали меньше, монотонно набегая на серо-желтый песок. А там, где белый снег, лежащий а песке, соприкасается с водой, образовалась узкая полоска мокро-кристальной шуги.
          Было покойно, тихо и надежно. Казались вечными голубое небо, с медленно текущими округленными белыми облаками, синяя холодная вода с крикливыми чайками, большие черные горы, окружающие озеро.
          Где-то далеко, во вчерашнем мире живут другие люди, которые воюют, голодают, любят, строят большие дома и корабли. Это надуманный и параллельный мир, навязчивый и чужой сейчас возле этого мирного озера.
          Медленно иду по снегу вдоль берега, оставляя  за собой вереницу неглубоких следов. Глубоко вздыхаю холодный воздух, задерживаю дыхание и шумно выдыхаю. На снегу тростью рисую ничего не значащие геометрические фигуры, ни о чем не думая, рассеянно смотрю на них и иду дальше.
          Навстречу, медленно гуляя, идут швейцарцы или путешественники. Вот красивое молодое лицо.
          – Guten Tag! – лицо вежливо улыбается.
          – Guten Tag! – отвечаю в ответ и тоже вежливо улыбаюсь.
          Вот еще красивое и милое лицо.
          – Guten Tag! – и это лицо тоже здоровается и тоже вежливо улыбается.
          – Guten Tag! – и этому тоже улыбаюсь.
          Почему они так не похожи на русские лица? В них с давних времен какая-то ухоженность внутренняя и внешняя. Лица спокойны и безмятежны. Эх!..
          Зимний вечер в Швейцарии так не похож на зимний вечер в России.
          В маленьком сказочно-уютном швейцарском домике тихо потрескивают дрова в камине. Мягкое тепло заполнило всю комнату. Мне нравится сидеть в кресле-качалке, накрывшись теплым шерстяным пледом в крупную красную клетку, и мелкими глотками отпивать ароматный горячий чай из большой глиняной кружки с большой изогнутой ручкой. Хочется думать о добром, теплом и приятном.
          Никого нет, я один. Мне кажется, что никого нет и во всем мире, так тихо и покойно.
          Устал от работы и взял почитать книгу. Но она вдруг стала так тяжела, что выпала из рук на пушистый ковер. Поднимать ее уже не хотелось. Она так и лежала с открытыми страницами, похожая на человека, снявшего верхнюю одежду и завалившегося на постель в ожидании чего-то.
          Кружка с вкусным чаем тоже пытается выскользнуть из рук, но я ее вовремя ставлю на столик и чувствую, как дремота ослабляет мое тело, и я закрываю глаза.
          Через щелки глаз вижу, как вместе с потрескиванием дров и пляшущими отблесками огня появляются тени недавнего и милого прошлого с целым роем воспоминаний.
          И грустно, что так много уж было, да прошло, и приятно вспоминать молодость… Были минуты радостные, когда молодая кровь кипела и жизнь удовлетворяла. Были и тяжелые моменты, незаменимые утраты. Все это уже где-то далеко. И грустно и как-то сладко погружаться в прошлое.
          Из далекой памяти медленно и тихо выходят воспоминания, становясь реальностью. Вот одна фигура, вот другая, а вот образ, который любил и с кем был счастлив.
          – Помнишь ли ты нас еще? – вопрошают они.
          – Да, – отвечаю я, – помню всех и обо всем, что было связано с вами, мои дорогие и любимые!
          – И мы тебя помним и любим!
          Они так близко окружают меня, что, кажется, протяни руку и дотронешься до каждого из них.
          – Пока я жив, вы всегда будете в моем сердце!
          Тягуче-нежное состояние наполняет все тело и приятное тепло – то ли от ароматного чая, то ли от далеких воспоминаний – разливается по телу.
          Ах, милые воспоминания, милые воспоминания! Объятья, поцелуи, шепот, ночь, любовь…
          Шепот, робкое дыханье,
                Трели соловья,
          Серебро и колыханье
                Сонного ручья,
          Свет ночной, ночные тени,
                Тени без конца
          Ряд волшебных изменений
                Милого лица,
          В дымных тучках пурпур розы,
                Отблеск янтаря,
          И лобзания, и слезы,
                И заря, заря!..
          Меланхолическое чувство, овладевшее мной, вызывает появление слезы.
          Зимняя черная ночь тиха и беззвездна. И, кажется, что и она сочувствует моему настроению.
          Милые вечерние образы незаметно ушли обратно в потаенные уголки памяти. На смену им вместе с бессонницей пришли черные, навязчивые образы, наполнившие ночную комнату и сознание. Они похожи на демонов, принесших что-то нехорошее, ужасное и ждущих своего часа.
          – Почему в жизни, в судьбе не может быть только хорошее? Почему плохое всегда рядом?
          Опять в России неспокойно: война, волнения, террор. Эх!.. Эх!.

          Третья часть (Scherzo: Pizzicato ostinato

          Это капризные арабески, неуловимые образы, которые проносятся в воображении, когда выпьешь немного вина и испытаешь первый фазис опьянения.
          На душе не весело, но и не грустно. Ни о чем не думаешь; даешь волю воображению, и оно почему-то пустилось рисовать странные рисунки. Среди них вдруг вспомнилась картина подкутивших мужичков, как у Достоевского в Первом сне Раскольникова.
           «Особенное обстоятельство привлекает внимание: на этот раз тут как будто гулянье, толпа разодетых мещанок, баб, их мужей и всякого сброду. Все пьяны, все поют песни, а подле кабачного крыльца стоит телега... Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая, саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам… Но вот вдруг становится очень шумно: из кабака выходят с криками, с песнями, с балалайками пьяные-препьяные большие такие мужики в красных и синих рубашках, с армяками внакидку. «Садись, все садись! — кричит один, еще молодой, с толстою такою шеей и с мясистым, красным, как морковь, лицом, — всех довезу, садись!» Но тотчас же раздается смех и восклицанья:
          – Этака кляча да повезет!
          – Да ты, Миколка, в уме, что ли: этаку кобыленку в таку телегу запрег!
          – А ведь савраске-то беспременно лет двадцать уж будет, братцы!»
          Не хочется вспоминать, что было дальше в романе. Жуть!
          Где-то вдали прошла военная процессия. И военная музыка. Тоже музыка, как и у меня. Какая из этих музык нужнее?
          Это совершенно не связанные образы. Они не имеют ничего общего с действительностью; они странны, дики и несвязанны.
           «Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа...»
          Черная ночь подходила к концу. Кошмары и навязчивые мысли стала растворяться и исчезать.
          День родился сразу, без рассвета, с серым зимним небом. Все, как обычно: такой же день был вчера, будет сегодня, и наверняка будет завтра.
          Но вдруг какое-то неясное предчувствие наполняет воздух и душу. Неизвестно откуда появившийся ветерок разрушает хрустальность неподвижного холодного воздуха, ненамного поднимая снег завихрениями и поземкой подметая по дорогам.
          Затянутое плотными облаками, серое небо светлеет, в нем появляется неровная прореха, в которой показывается бледно-желтое солнце. Снег вспыхивает желтыми, красными, синими, фиолетовыми искорками так неожиданно и красиво, что хочется улыбаться и смеяться. Заблестели окна в домах, засверкала позолота, солнце отразилось в глазах людей.
          Но вскоре солнечная дыра вновь затянулась серыми облаками и разноцветные искорки на снегу потухли. Но радостное настроение не покинуло людей. Солнце породило легкость, беззаботность - впереди был целый день с уверенностью и надежностью.
          В голове звучит песня. Вот привязалась! Целый день звучит эта музыка. «Во поле берёза стояла…
          Во поле берёза стояла, Во поле кудрявая стояла.
          Некому берёзу заломати,
          Некому кудряву заломати.
          Я ж пойду погуляю,
          Белую берёзу заломаю.
          Срежу с берёзы три пруточка,
          Сделаю три гудочка.
          Четвёртую балалайку,
          Четвёртую балалайку.
          Пойду на новые, на сени,
          Стану в балалаечку играти.
          Стану я старого будити,
          Встань ты, мой старый, проснися.
          Борода седая пробудися,
          Вот тебе помои умойся.
          Вот тебе рогожа утрися,
          Вот тебе лопата помолися.

Четвертая часть (Allegro con fuoco)

          – Петр Ильич, как Вам живется вдали от России? Нужна ли моя помощь? – вопрошает меня мой ангел и мой друг Надежда Филаретовна.
          – Я здесь останусь до тех пор, пока получу, благодаря Вам, возможность уехать в Италию, куда меня тянет неудержимо, – отвечаю я ей.
          И вскоре сообщаю, что поглощён работой над Четвёртой симфонией.
          – Buongiorno – смуглый, черноволосый итальянец улыбается мне во весь рот. Он молод и красив, у него вся жизнь впереди. Ему радостно жить, он хочет любить весь мир, и чтобы весь мир любил его.
          – Buongiorno – отвечаю я, улыбаясь в ответ. Я и весь мир любим его молодость и его красоту.
          Италия – это уже не грустная России и не прекрасно-равнодушая Швейцария. Сам воздух здесь насыщен легкостью, радостью и весельем. Всюду запах вкусной еды и хорошего вина. Много солнца и синего моря. Мрачные думы о жизни народа в России здесь становятся легче и прозрачнее.
          Что-то древнее, таинственное, страшное есть в этом безрассудном русском веселье, возникшем из дремучих лесов славянского язычества. Так, наверно, вокруг жарких больших костров плясали в далекие времена перед безмолвными деревянными идолами, чтобы умилостивить силы непонятной природы. И со страхом приносили кровавые жертвы. Не является ли и нынешнее веселье воззванием к высшим силам о милости к людям?
          Могучая волна народной жизни сметает впечатление грозной непобедимости «Дамоклова меча» и утверждает победу светлого начала.
          Если ты в самом себе не находишь мотивов для радостей, смотри на других людей. Ступай в народ…
          Но другим до тебя нет дела. Они даже не обернулись, не взглянули на тебя и не заметили, что ты одинок и грустен. О, как им весело! как они счастливы, что в них все чувства непосредственны и просты. Пеняй на себя и не говори, что все на свете грустно. Есть простые, но сильные радости. Веселись чужим весельем.
          Жить все-таки можно.
          Вот и все. Произведение закончено. Ушло в прошлое еще одна страница жизни. Как и должно быть. Грустно. Грустно автору расставаться с произведением, в которое вложено много раздумий, много сил, часть своей жизни. Оно уйдет, как уходят любимые дети в мир, и будет жить своей жизнью. Как и должно быть…