Отряд поручика Лермонтова. Ч. вторая, гл. 1

Глава первая

Две жизни в нас до гроба есть,
Есть грозный дух: он чужд уму;
Любовь, надежда, скорбь и месть:
Все, все подвержено ему.
Он основал жилище там,
Где можем память сохранять,
И предвещает гибель нам,
Когда уж поздно избегать…

(Из стихотворения М.Ю.Лермонтова «На жизнь надеяться страшась» - автор)
 
«Он (Лермонтов – автор) всегда говорил правду. Верил в бога. Мучительно искал пути к свободе и покою для каждого человека. Он ненавидел серость, пошлость, раболепие, трусость, подлость, предательство. Он любил отчизну. Был по-настоящему красивым человеком, гордым, умным, независимым. Он был любящим сыном, заботливым и преданным внуком. Он предсказал то время, до которого мы еще не дожили. Поэтому многое в его творениях остается до сих пор не понятным, или понятным не верно. Он умственно и морально возвышался над всеми, как самая высокая и крутая скала. Он был сирота и был одинок. Тяжести и величия его бытия не могли понять только абсолютно бездушные, черствые, эгоистичные люди. Завистливые и жестокие его ненавидели. Они его подло убили. Они его погубили. Погубили и оклеветали…»

(Н.Н. Ге, русский художник)

Так кем же был Михаил Лермонтов - демоном, или ангелом русской поэзии? Мы знаем только то, что был он фаталистом, но испытывал не себя, а других, окружавших его: их человеческие качества. Мало кто выдержал это испытание… Майор в отставке Николай Мартынов не выдержал,.. и жизнь поэта оказалась такой короткой. Жизнь его убийцы — жестокой, как и его выстрел у Перкальской скалы…
Мартынов и Лермонтов. Лермонтов и Мартынов. Они были знакомы с юности и хорошо знали друг друга: привычки, увлечения, достоинства и недостатки. Более того, они были соседями и даже дальними родственниками. Знаменское, имение Мартыновых, находилось рядом с Середниково, имением Столыпиных, где Лермонтов провел три лета подряд (1828-1830 годы - автор), общаясь с семьей Мартыновых. Семнадцатилетний Мишель Лермонтов посвятил старшей сестре Мартынова стихотворение, в котором воспевает ее ум и девичью красоту.
Судьба странным образом вновь и вновь сводила их, вплоть до роковой дуэли.
Лермонтов и Мартынов одновременно поступили в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Там не раз соперничали в силе и ловкости, и вряд ли сильному, рослому Мартынову нравилось, что невысокий, неуклюжий с виду Майошка (так прозвали Лермонтова однокашники по имени горбуна - героя французских карикатур) нередко оказывался и ловчее, и сильнее. Состязались юнкера не только в силе, ловкости, фехтовании и конной выездке, в стрельбе из пистолетов, но и в стихосложении. Все поначалу были равны друг другу. Но со временем крепнущий у всех на виду литературный гений Лермонтова стал все более и более выделяться. Видимо, это и породило первые ростки зависти Мартынова к своему одаренному соратнику, и, надо полагать, что черная зависть со временем только крепла, перерастая в ненависть. Это была ненависть светского обывателя, ненависть высокомерного, но пустого дворянина к высокому таланту. Тем более, что Мартынов проигрывал не только в стихах - Лермонтов превосходил его и по всем воинским наукам: он был метким стрелком, в совершенстве владел холодным оружием, был прекрасным наездником, долго изучал горскую посадку. «Ничем нельзя так польстить моему самолюбию, как признавая мое искусство в верховои; езде на кавказскии; лад», - говорил поэт.
С обычаями и традициями казаков Лермонтов был знаком не понаслышке. Еще ребенком в 1820 и 1825 годах он бывал в станице Шелкозаводскои; (неподалеку от ныне существующеи; Шелковскои;) у своеи; двоюроднои; бабушки Екатерины Алексеевны и, общаясь с местными казачатами, прекрасно усвоил систему казачьих ценностеи;, что сослужило ему добрую службу, когда он принял от Дорохова его «беззаветную» сотню «удалых налетов».
А что же Мартынов? Ротмистр Николаи; Соломонович Мартынов так же, как и поручик Лермонтов служил на Кавказе и тяготел к казачьим войскам, славным своим удальством и воинским умением. По собственному желанию Мартынов был прикомандирован к Гребенскому казачьему полку, сформированному из родовых гребенских казаков, то бишь, из коренных жителей Чечни, впитавших казачью науку с молоком матери.
Его служба на Кавказе продолжалась более восьми месяцев, после чего он вышел в отставку. Ни к каким наградам Мартынов не представлялся, а повышение в чине маи;ора получил, оставив военную службу. Всё! На этом военная карьера молодого майора была закончена: прочь пустые мечты о высоких чинах и штабных должностях, прочь блеск золоченых эполет и крученые шнуры аксельбантов!
Мартынов и Лермонтов - оба оказались в конце службы в казачьих подразделениях, но… будто бы по разные стороны.
Один обладал боевыми качествами, особо ценимыми казаками, и был безоговорочно принят ими. За хрупкои; внешностью поручика скрывалась недюжинная физическая сила, выносливость и, самое главное, несломленный казачий дух вольности. Он полностью разделял жизнь своих подчиненных, ел с казаками из одного котла, спал на голои; земле, ходил в краснои; рубашке и расстегнутом офицерском сюртуке без эполет, командовал сотнеи;, исходя из необходимости, не желая слепо следовать букве воинских параграфов.
Второй же оказался в казачьей среде лишним. Мартынов, не являясь казаком по роду, не смог слиться с казачьей массой до того состояния, чтобы стать «своим» по службе, доказав свою воинскую состоятельность. Он был отвергнут и отторгнут казаками… И вероятнее всего, произошло следующее: казаки разъяснили Мартынову, что в их среде он является фигурои; нежелательнои;. Ротмистром он был, ротмистром и остался (соответствующии; казачий чин - подъесаул). Однако зная, что на Кавказе линеи;ные казаки пользуются значительным авторитетом во всех слоях общества, Мартынов и в Пятигорске продолжал изображать из себя казака: ходил в казачьеи; одежде, ничем не отличающеи;ся от горскои;, надевал черкеску, папаху, кинжал.
Но настоящие казаки, каким стал, безусловно, и Лермонтов, командуя «беззаветной» казачьей сотней, прекрасно знали цену его казачьему виду, и Мартынов не мог не понимать этого. Отверженный казаками, вынужденный из-за этого оставить военную службу, Мартынов после своей отставки, конечно же, переживал в душе определенныи; моральныи; надлом.
Я.И. Костенецкии; в своих воспоминаниях отмечает: «Вместо генеральского чина он (Мартынов - автор) был уже в отставке всего маи;ором, не имел никакого ордена и из веселого и светского изящного молодого человека сделался каким-то дикарем: отрастил огромные бакенбарды, в простом черкесском костюме, с огромным кинжалом, в нахлобученнои; белои; папахе, вечно мрачныи; и молчаливыи;! Какая была причина такои; скорои; с ним перемены, осталось мне неизвестным...»
При всем при этом Лермонтов, несомненно, любил Мартынова. Иначе, чем можно объяснить наличие огромного числа дружеских шаржей и четверостиший на Мартынова, помещенных поэтом в альбомах друзей, множество забавных прозвищ, присвоенных поэтом Мартынову: маркиз де Шулерхофф,  Мартыш, Аристократ-мартышка, Вышеносов?..

      Лермонтов и Столыпин ехали долго, недели две. После Ставрополя увидели горы. После большой казачьей станицы Александровской с вышины вдруг открылось все Пятигорье. Ехали, ехали… Сначала открылся в полной красе  повитый голубой дымкой Бештау, а за ним словно облачка забелели вершины Большого Кавказа. Там угадывались легкие очертания двуглавого Эльбруса, - он, то скрывался за горами и скалами, то возникал снова. Проехали аул Бабуковский - черкесское поселение. Поэт вновь увидел плоскокрышие сакли с узкими щелями окон, сложенные из камня ограды, толпу детей, с любопытством глядевших на проезжающий обоз. Дальше ехали по каменистому берегу горного Подкумка. Вскоре показался конический, поросший лесом Машук, скрывающий дома станицы Горячеводской. Правее широко растянулся Бештау, вздымая к облакам пять острых, покрытых лесом скалистых вершин.

    И вот пред ними широко раскинулась станица Горячеводская. Горячая гора, вся в известковых потеках, дымится от бегущих по ней серных ручейков... Прямо за нею возвышается остроглавый Машук. На одной из открытых площадок его – казацкий дозорный пост. От подошвы Машука начинается главная улица Пятигорска, пересеченная несколькими переулками. Дома почти все из тонкого леса, отштукатуренные и выбеленные, с камышовыми крышами. Несколько казенных каменных зданий, несколько только строится – солдаты пилят известняк здесь же, на Машуке. Городок охраняют егеря и казаки, расположившиеся с двумя пушками у каждого из въездов в город.
 
     Далекие горы молчат, в степи только изредка промелькнет, проскачет конный казачий разъезд. Но в воздухе висит тревога и велит всегда быть начеку. Мальчик, поднявшийся с гувернером-французом к казачьему пикету на Машуке, смотрит вдаль… Вот плавно пролетел, раскинув огромные крыла, орел. В тишине раздался выстрел – прокатилось эхо... Тень тучи бежит по кустарнику и траве – словно отряд казаков летит с близких – только ладонь протяни  гор.

     Базар – торговище возле солдатской слободы у подножия Машука. Небольшая площадь уставлена телегами и арбами. Шум стоит: гортанный говор горцев, наехавших из близкой Кабарды, крик, стук, звон кованых подков... Блеют овцы, ревет верблюд, хлопают крыльями извлекаемые из корзин куры и индюки, которыми торгуют черкесы, приехавшие из ближних аулов. Немцы-колонисты продают хлеб, вино, молоко, масло. Тут увидишь и грузина, и калмыка, и армяна, и перса с крашенной хною бородой... Среди толпы невозмутимо проезжают наездники в папахах. Какие под ними кони! Их шаг – словно медленный танец! Гремят бубны, верещат зурны... На улицах, у открытых источников – дамы в белых платьях, офицеры в белых фуражках и в парадных мундирах. В городке кипит бурная жизнь - «на водах».
     Здесь, в Пятигорье не так  давно Михаил Юрьевич Лермонтов впервые прочитал "Кавказского пленника"  Пушкина. Большая удача, большое счастье было прочитать поэму здесь, в виду снежных гор, – именно там разыгрывается трагедия Пленника и Черкешенки...
Здесь же он впервые перелистал альбом Марии Акимовны Шан-Гирей, в котором было много записей его матери – Марии Михайловны Лермонтовой, – не только французские записи, но и стихи на русском языке. В этот альбом по просьбе "тетеньки" (так называл поэт Марию Акимовну Шан-Гирей - автор) он впервые нарисовал акварелью кавказский вид.
 
В первый же день приезда в Пятигорск Лермонтов, узнав, что Мартынов находится в городе, несказанно обрадовался. Потирая руки от удовольствия, он сказал Столыпину:
- Ведь и Мартышка, Мартышка здесь. Я сказал Найтаки, чтобы послали за ним.
Но обрадовался ли приезду поэта Мартынов? Не так давно вышел в свет роман «Герой нашего времени», и… Мартынов, в силу своей выдуманной им же самим ущербности, немедленно стал отождествлять себя с Грушницким.
- Не я ли послужил тебе прототипом Грушницкого? - грозно нахмурив брови, вопрошал Мартынов. - Это мне ты предсказал фатальный рок быть убитым на дуэли?!
- Эй, Николя, - отвечал поэт, - «на свете места много всем»! И не стоит, право, тебе примерять на себя одежды Грушницкого! Хотя, не скрою, Веру в романе я писал с твоей сестры Наталии.
- Разве не княжну Мери? - удивился Мартынов. - Я думал…
- Вот уж нет, Николя! - воскликнул Лермонтов. - Ты, вероятно, не очень внимательно читал роман! Или не читал совсем… Сестра-то твоя Наталия, как говорят, радуется, когда ее связывают с героиней моего романа.
- Ты снова за свое… Не сметь бы тебе трогать мою семью, моих сестер! Даже пером в твоих романах! Ох, чувствую я, что нам с тобою на свете вдвоем места нет!
- Николя! - Лермонтов внимательно посмотрел прямо в глаза Мартынову. – Ты приземлен, и потому обидчив, ровно дитя малое. Воспрянь над суетой, мой друг, взгляни на мир, окружающий тебя, другими глазами. Восторженными ли, иль скорбящими, не столь важно! Но другими! Не опуская глаза долу, Николя! Ты долго уже на Кавказе, но видел ли ты хотя бы единожды перевязочный пункт после сражения?
- Нет! Но ты снова хочешь меня уколоть, полагаю! К чему этот вопрос? - Мартынов удивленно распахнул глаза.
- Я видел, Николя! - Лермонтов грустно улыбнулся. - Это было в Герзель-ауле, о котором ты писал свои стихи. Позволь, я расскажу тебе… После тяжелого боя все было пропитано запахами гари и пороха, и я вышел из чудом уцелевшей сакли на улицу. За полуразрушенной каменной оградой темнели руины строений селения, которое было разрушено нами почти полностью. Яркие звезды сияли над головой. В стороне, под холмами дрожали, то исчезая, то появляясь вновь, мерцающие огоньки. Оттуда, с той стороны, доносились какие-то стоны, и, не знаю зачем, я пошел туда. Сперва я увидел большой костер. Черные клубы дыма, прорезанные языками огня, метались над майданом, озаряя развалины мечети - высокие, мрачные стены, устоявшие при артиллерийском обстреле. У развалин и по всей площади была набросана солома, собранная, видимо, во дворах, и не успевшая сгореть, на которой лежали раненые. Много раненых. Большинство лежало тихо, молча перенося страдания, некоторые метались, крича и стеная. Кто-то говорил в бреду, прерывая несвязные слова воплями. Один из раненых, вероятно уже в агонии, судорожно метался по земле, издавая протяжные стоны. Свет от пылавшего костра и быстрые, изменчивые тени, перебегая по искаженным лицам раненых, придавали им страшное, фантастическое выражение.
- Зачем ты мне это рассказываешь?! - перебил поэта Мартынов. - Перевязочный пункт! И что?! Мало ли страданий было на войне?!
- Тяжелые стоны, болезненные вздохи, выкрики и плач, больше похожий на вой, оглушили меня, Николя! - Лермонтов тяжко вздохнул. - А между ранеными, словно привидения, ходили две сестры милосердия, что-то кому-то поправляя, кому-то промокая горячие уста салфетками, смоченными в воде, кому-то говоря пару добрых слов…
 - Ты зачем об этом?! - Мартынов вновь крайне невежливо перебил Лермонтова. - Разжалобить меня хочешь?!
- Вовсе нет, Николя! - Лермонтов порывисто сжал руку Мартынова. - Вовсе нет! Я хотел сказать тебе, что после увиденного мною там, в Герзель-ауле, я понял, что все, что было до этого, - суета сует! Не настоящее! Вот там, на перевязочном пункте, там было настоящее! Ничем не прикрытые человеческие страдания, возведенные до космических… И я… Я понял, Николя, что все написанное мною до этого - мелко и невзрачно. Я понял, как нужно писать! Все теперь будет по-другому.
- И ты прекратишь свои вечные подтрунивания надо мною? Вот уж ни за что не поверю!
- Да полно тебе, Николя! - Лермонтов открыто улыбнулся. - Ты ведь тоже не щадишь меня в своих памфлетах! Так что, мы квиты! Но послушай! Я хочу закончить свою мысль. Девицы эти - сестры милосердия, я о них хотел тебе сказать: быть там, на перевязочном пункте ежедневно, ежечасно, спасая молодые жизни, - вот подвиг воистину апостольский, освященный Божиим чудом Лазаря четверодневного. Руки этим мадоннам, подвижницам, постоянно глядящим в обезображенное и изуродованное лицо последствий войны, надо целовать и низко кланяться до земли. А мы с тобою теряем время на мелочные обиды и уколы, не разумея, как ненадежна и иллюзорна жизнь человека. Не разумея, насколько неутолима в нас духовная жажда неземных сокровищ. Мы никак не можем понять, что пройдут бесследно года, а с ними - благополучие, власть, деньги, слава - все это, вместе с бренным телом, в прах обратится. Лишь Дух бессмертен, Николя, несокрушим и вечен… Вот, послушай сей стих:

В теснине Кавказа я знаю скалу,
Туда долететь лишь степному орлу,
Но крест деревянный чернеет над ней,
Гниет он и гнется от бурь и дождей.
И много уж лет протекло без следов
С тех пор, как он виден с далеких холмов.
И каждая кверху подъята рука,
Как будто он хочет схватить облака.
О если б взойти удалось мне туда,
Как я бы молился и плакал тогда;
И после я сбросил бы цепь бытия,
И с бурею братом назвался бы я!

(М.Ю.Лермонтов «Крест на скале»)

Потрясенный глубиною и мощью лермонтовского творенья, Мартынов удивленно посмотрел на него, но не нашел слов и, резко развернувшись, пошел прочь… 
Да, пока ничто не предвещало скорой беды, и друзья жили в Пятигорске по соседству, ежедневно встречаясь…
Мартынов по-прежнему важно шествовал по городу в черкесском одеянии, раскланиваясь с дамами, за что Лермонтов окрестил его «горцем с большим кинжалом».
«Тогда у нас на водах он (Мартынов - автор) был первым франтом. Каждый день носил переменные черкески из самого дорогого сукна и все разных цветов: белая, черная, серая и к ним шелковые архалуки такие же или еще синие. Папаха самого лучшего каракуля, черная или белая. И всегда все это было разное, - сегодня не надевал того, что носил вчера. К такому костюму он привешивал на серебряном поясе длинный чеченский кинжал без всяких украшений, опускавшийся ниже колен, а рукава черкески засучивал выше локтя. Это настолько казалось оригинальным, что обращало на себя общее внимание: точно он готовился каждую минуту схватиться с кем-нибудь... Мартынов пользовался большим вниманием женского пола».
(С.Н. Филиппов. Статья «Лермонтов на Кавказских водах» (журнал «Русская мысль», декабрь 1890 г.).
А Михаил Лермонтов, проживая в Пятигорске  летом 1841 года, вероятно, ощутил высокий прилив вдохновения. Словно предчувствуя близкую гибель, он торопился писать, и на листки его записной книжки, подаренной Владимиром Одоевским, ложились небольшие по объему, но исполненные высокой поэзии и глубокого смысла стихотворения, каждое из которых стало впоследствии подлинной жемчужиной русской поэзии: «Дубовый листок», «Нет, не тебя так пылко я люблю», «Выхожу один я на дорогу», «Пророк»...

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чем?

Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы...
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Темный дуб склонялся и шумел.

Читая эти поистине волшебные, преисполненные высокой душевной музыки строки, понимаешь, сколь страстно поэт желал жить и творить. Видимо, так уж случилось, что сама пятигорская земля подвигла Михаила Лермонтова на создание таких шедевров, потребовав в уплату его жизнь. И никто, никто не мог даже предположить, что столь обожаемый им Машук, впитавший в свое каменистое ложе капли его горячей крови, очень скоро сделается нерукотворным памятником поэту…