3 ч 19 гл Медведь в бане ДМБ 80

Часть третья Глава девятнадцатая

Развод с неизвестным полковником — Медведь в бане — ДМБ 80

Помню, как разыграли Назарова и офицеров. Андрей Гизбрехт надел его плащ и фуражку и пошёл от бани в сторону казармы, а командиру по телефону через платок сказали, что идёт проверяющий полковник.
Ну, само собой, все построились у казармы и ждут. Кто-то спохватывается и говорит, что про меня забыли. Послали за мной.
Сашка Чадов влетает на кухню и как заорёт:
— Серёга, срочно на построение, проверяющий из полка прибыл!
Я не удивился его воплю: к нам постоянно кто-то приезжал, но поспешил на построение, с сожалением оставив на плите недожаренную рыбу.
Наш командир и другие офицеры смотрят на высокую приближающуюся фигуру и нервничают: откуда он взялся, этот проверяющий? Вертолёта не было, и самолёта тоже.
Андрей, с поднятым воротником плаща проходя, козырнул всем и скрылся в казарме. Его никто не узнал!
Проходит минут двадцать. Все чего-то ждут. Больше всех нервничаю я из-за рыбы на сковороде и пытаюсь уйти, но меня держат за руки стоящие рядом наши сержанты.
Я с отчаяния им говорю, что у меня рыба горит.
— Не сгорит! — отвечает шёпотом Дьяченко.
Командир смотрит на дверь казармы и не понимает: идти туда или нет? Потом заходит и обнаруживает, что там никого нет! Андрей, пока Назаров находится в канцелярии и не понимает, куда делся проверяющий, успевает вылезти в окно бытовой комнаты и прибежать на построение; на него шикают, и он занимает место в строю.
Командир выходит к нам, на лице сияет идиотская улыбка.
— А там никого нет.
Замполит с недоверием смотрит на него, потом заходит в казарму, обходит все углы и тоже выходит с улыбкой полного идиота. Следующий с такой же улыбкой идёт Азанов, все остальные стоят и ждут.
Ну, тут заговорщики начинают давиться от смеха. Зверев разводит руки в стороны, смеётся и направляется по тропе, идущей на сопку.
Назаров говорит ему:
— Товарищ прапорщик, а вы куда?
Зверев поворачивается и показывает на смеющихся солдат:
— С разводом вас, товарищи офицеры! С разводом!
Только теперь я понял, что меня и всех остальных разыграли; я выхожу из строя и иду на кухню.
— А ты куда собрался? — спрашивает ничего не понимающий Назаров.
— Да ну вас, развели на смехуёчки, а у меня там рыба на сковороде горит!
И тут уже мощный взрыв хохота разрывает тишину построения.
Вскоре во время моей службы приключилась смешная трагикомедия. Местность у нас там была дикая: на многие километры сплошная тайга да сопки; ну, амба где-нибудь прошмыгнёт, а то и целый медведь из кустов вылезет — здорово бывали хлопцы!
Латипов, наш прапорщик, стирающий бельё, вдруг взбеленился: ему, видите ли, стало лень стирать. И начал понемногу барогозить, наезжая то на старшину Мулюкова, то на Назарова — типа, нельзя ему есть свинину, и он типа уже неделю голодает.
Командир рассердился и объявил ему наряд вне очереди: мол, хочет голодать — так это его личное дело, только никто ему здесь барашка не приготовил! В общем, в пятницу на вечернем разводе Назаров объявил, что Латипову, как «потомственному монголу», топить баню, и чтобы он больше не слышал про стоны голодающих.
— Я не монгол, а казах, — обидчиво ответил Латипов.
На что ему Назаров говорит:

— Вот Тимаев был узбеком, а стал русским, свинину полюбил как родную тёщу!
Ну, солдаты, конечно, новичка успокоили, сказав, что топить баню — это вообще ерунда: загорай да подкладывай поленья. А после припугнули: если он не будет принимать пищу со всеми, прикажут привязать к столбу и будут кормить насильно через шланг, пока всё внутри не рассосётся. И так каждый день до дембеля. Вечером Латипов с голодухи уплетал три порции свиного эскалопа с гречневой кашей, найдя его «восхитительным» блюдом, и получил от Назарова высочайшее одобрение. После чего Латипов получил новое прозвище — Эскалоп, вместо Енота-полоскуна.
Утром будущий истопник ни свет ни заря поднялся по будильнику и вышел на улицу, а там уже я покуриваю папиросу. Поговорили, после зашли на кухню, где я ему дал бутылку с компотом, краюху хлеба и банку с икрой кеты, и он отправился к бане. Кухня находилась с другой стороны казармы, там было моё хозяйство. Когда-то это была жилая рыбацкая изба метров сто в длину, из брёвен. Потом её отдали военным.
После моего дембеля в восьмидесятом она прожила недолго: рядовой состав решил, что до коптильни им далеко ходить, и решил устроить её в дровяном сарае, примыкающем к казарме. Каким образом заполыхала сама казарма, никто так и не понял — смотрели кино. А когда заполыхала уже крыша, тогда тушить было поздно: при хорошем попутном ветре деревянное строение сгорело в один момент. Хорошо, рвущиеся цинки в оружейной комнате никого не поубивали, а то бы Петра Георгиевича снова понизили в звании, и не видать ему полковничьих погон. Вот таких идиотов и воспитывала Советская армия!
Придя к бане, Латипов неспешно перекусил и отправился к печи, располагавшейся с другой стороны банного домика. Там и стал заниматься розжигом первичных дров, чтобы после подложить полутораметровые тощие лесины на всю остаточную часть для увеличения площади углей.
Пока он там ковырялся, из высоченной травы вышел здоровенный медведь и направился к бане. Открыл когтем дверь, сорвав щеколду, и зашёл посмотреть, что там есть вкусненького. В баню часто приходили мишки, потому что мы там с молодыми старлеями пили брагу из огнетушителей и закусывали рыбой. Ну и пахло там копчёной лососиной, соответственно, приятно. Всё было хорошо, да вот с медведями беда: как пойдёт на нерест горбуша, то всё, тушите свет. Река Нельма превращается в большой зоопарк — сплошь одни медведи, можно пройти рядом, на человека они — ноль внимания, заняты рыбалкой.
А тут, как на грех, топить баню назначили Латипова! Ну, наш казах — ещё тот хитрец: раз поручили ему стирать офицерское и солдатское бельё в стиральной машине, так он, чтобы не бегать включать таймер, соединил электропитание напрямую и лежит себе на крыше, загорает. Электромонтёр хренов! Знал бы командир, что Эскалоп учился на электрика, быстро бы пристроил его к делу, но казах оказался не из простачков, прикинулся шлангом: мол, жил в ауле, паровоза не видел!
Спустя полчаса пошёл наш истопник посмотреть, как идёт дым из трубы и нет ли искр. Видит — дверь в баню открыта. Подошёл, смотрит: щеколда сломанная висит, стоит и ничего не понимает, ведь она же, когда он пришёл, была целой.

Зашёл внутрь, глядь дверь в парилку открыта, а оттуда пар валит, ну он и прикрыл её на щеколду. Баня у нас была огромная, за раз могло уместиться человек пятнадцать.
Латипов он же казах, жил в степи чего он там видел кроме овец ничего. То, что щеколда на внешней двери была кем-то сорвана, он даже не придал значения, нет, чтобы выяснить, в чём собственно дело ну и хотя бы прибить обратно щеколду на место. Он поступил по-казахски просто взял, да и принёр дверь полешком и отправился добавлять поленьев в печь.  Скоро ему надоело подкладывать колотые дрова и стал запихивать полутора метровые брёвна чтобы надолго хватило. Забив до упора в печь брёвна толщиной со слоновью ногу, он закрыл дверку и ушёл спать в сарайчик.
Проходит минут сорок вдруг он слышит непонятный треск, грохот и вой из бани. Ну, он же казах! Идёт смотреть, что случилось, надо ведь. Открывает первую дверь, заходит, слышит, что кто-то в парилке возится и кряхтит, нет, чтоб спросить через дверь кто там. Он распахивает дверь настежь и всматривается в раскалённый белый клябящийся туман, а там огромный медведь в бешенстве ломает полок. Глаза безумные, язык весит, морда потная. Ревёт так, аж нутро выворачивает!
Латипову бы на крышу, лестница рядом, да куда там и он с разбегу в сапогах махнул в реку и пошёл брасом покорять сто метровую реку на другую сторону. Дверь в парилку на пружине естественно закрывается, медведь не будь дураком всё прочухал и навылет выносит весь с ней косяк и бросается в реку спасаться от перегрева. Эскалоп, видя это, начинает набирать скорость и уходит от разъяренного зверя уже в размашку. Медведь, оказавшись в прохладной воде, успокоился и отправился восвояси. Видевшие это бабы на постирушках на противоположном берегу, сначала в страхе разбежались кто куда, а потом, когда медведь ушёл, побежали звать председателя. Самое интересное в том, что Латив плавать не вообще умел, в ауле до армии жил, где кроме речки по колено ничего рядом не было, а до большого озера вообще сто километров.  Поди, искупрайся!
И вот сидим мы после обеда курим и видим, что на другой стороне реки крыбацкому пирсу какой-то кривой солдат бежит. Кагановский принёс к своим очкам бинокль, глянул и говорит, мама моя да это же Эскалоп! А что он там делает, когда ему поручено баню топить? Ну,  мы бегом к берегу, послали за ним лодку, а этот чудак прыг с мостика и к нам на встречу. Назаров нервничает — в реку из пролива бывает, за косяками рыб заходят акулы, а вдруг, какая его схватит! Подняли этого ненормального на борт и к берегу, там всё и прояснилось. Ну, а когда с медведем разобрались, хохотали до слёз.
Посмотрел Назаров  на Латипова и говорит.
— Эх, Латипов, Латипов хотел я из тебя сделать русского человека да видать так и закончишь Межвежьим эскалопом!
«Дембель 80» — господи, когда он ещё будет, а вот кое-то начал этим озабочиваться уже сейчас. Рисовали альбомы, вклеивали фотокарточки и какие-то эмблемы, всё для памяти об интересно проведённом времени. Кто служил в армии и не вкусил все прелести солдатской жизни наряду с хулиганкой — самоволки, залёты и как следствие кича, то есть гарнизонная губа тот не понял солдатскую лужбу. С офицерами всё понятно армия у них работа, а мы их ежедневная головная боль. Чем руководствовались курсанты будущие офицеры, идя на службу в армию мне понять трудно, ладно бы в СССР была армия на примере европейской или американской, но то, что в Советской армии развели бардак, это было большим минусом.
Честь, Родина, вперёд за нового лидера это одно, а вот служить в такой армии другое.
Кормёжка — отбросы гражданского производства, может, быть где-то было исключение, но это было поголовно везде. Не очень-то заботилась Родина о питании своих солдат, зато у генералов морды одна толще другой. Что же их так с гнилой капусты так разнесло? И то, что дембеля отращивали животики так не от хорошей кормёжки, а от безделья. Солдатам давался год на освоение навыков, ещё полгода для закрепления навыков, а остальное время на баклуши. Вот почему в Европе давно осознали, что служить нужно год и не больше, а то начнётся дедовщина, безделье и преступность.

Зашёл внутрь, глядь — дверь в парилку открыта, а оттуда пар валит, ну он и прикрыл её на щеколду. Баня у нас была огромная, за раз могло уместиться человек пятнадцать.
Латипов, он же казах, жил в степи — что он там видел, кроме овец? Ничего. То, что щеколда на внешней двери была кем-то сорвана, он даже не придал значения: нет чтобы выяснить, в чём, собственно, дело, ну и хотя бы прибить щеколду на место. Он поступил по-казахски просто: взял да и припёр дверь полешком и отправился добавлять поленьев в печь. Скоро ему надоело подкладывать колотые дрова, и он стал запихивать полутораметровые брёвна, чтобы надолго хватило. Забив до упора в печь брёвна толщиной со слоновью ногу, он закрыл дверцу и ушёл спать в сарайчик.
Проходит минут сорок, вдруг он слышит непонятный треск, грохот и вой из бани. Ну, он же казах! Идёт смотреть, что случилось — надо ведь. Открывает первую дверь, заходит, слышит, что кто-то в парилке возится и кряхтит; нет чтобы спросить через дверь: «Кто там?». Он распахивает дверь настежь и всматривается в раскалённый белый клубящийся туман, а там огромный медведь в бешенстве ломает полок. Глаза безумные, язык висит, морда потная. Ревёт так, аж нутро выворачивает!
Латипову бы на крышу — лестница рядом, да куда там! И он с разбегу в сапогах махнул в реку и пошёл брассом покорять стометровую реку на ту сторону. Дверь в парилку на пружине, естественно, закрывается; медведь, не будь дураком, всё прочухал, навылет выносит вместе с ней косяк и бросается в реку спасаться от перегрева. Эскалоп, видя это, начинает набирать скорость и уходит от разъярённого зверя уже в «размашку». Медведь, оказавшись в прохладной воде, успокоился и отправился восвояси. Видевшие это бабы на постирушках на противоположном берегу сначала в страхе разбежались кто куда, а потом, когда медведь ушёл, побежали звать председателя. Самое интересное в том, что Латипов плавать вообще не умел: в ауле до армии жил, где кроме речки по колено ничего рядом не было, а до большого озера вообще сто километров. Поди, искупайся!
И вот сидим мы после обеда, курим и видим, что на другой стороне реки, к рыбацкому пирсу, какой-то кривой солдат бежит. Кагановский приложил к своим очкам бинокль, глянул и говорит: «Мама моя, да это же Эскалоп! А что он там делает, когда ему поручено баню топить?». Ну, мы бегом к берегу, послали за ним лодку, а этот чудак — прыг с мостика и к нам навстречу. Назаров нервничает: в реку из пролива бывают, за косяками рыб, заходят акулы, а вдруг какая его схватит! Подняли этого ненормального на борт и к берегу, там всё и прояснилось. Ну, а когда с медведем разобрались, хохотали до слёз.
Посмотрел Назаров на Латипова и говорит:
— Эх, Латипов, Латипов, хотел я из тебя сделать русского человека, да, видать, так и закончишь «Медвежьим эскалопом»!
«Дембель-80» — господи, когда он ещё будет, а вот кое-кто начал этим озабочиваться уже сейчас. Рисовали альбомы, вклеивали фотокарточки и какие-то эмблемы — всё для памяти об интересно проведённом времени. Кто служил в армии и не вкусил все прелести солдатской жизни наряду с хулиганкой (самоволки, залёты и, как следствие, кича, то есть гарнизонная губа), тот не понял солдатскую службу. С офицерами всё понятно: армия у них — работа, а мы — их ежедневная головная боль. Чем руководствовались курсанты, будущие офицеры, идя на службу в армию, мне понять трудно: ладно бы в СССР была армия на примере европейской или американской, но то, что в Советской армии развели бардак, это было большим минусом.
Честь, Родина, вперёд за нового лидера — это одно, а вот служить в такой армии — другое.
Кормёжка — отбросы гражданского производства, может быть, где-то было исключение, но это было поголовно везде. Не очень-то заботилась Родина о питании своих солдат, зато у генералов морды одна толще другой. Что же их так с гнилой капусты разнесло? И то, что дембеля отращивали животики — так не от хорошей кормёжки, а от безделья. Солдатам давался год на освоение навыков, ещё полгода для закрепления навыков, а остальное время — на битьё баклуш. Вот почему в Европе давно осознали, что служить нужно год и не больше, а то начнётся дедовщина, безделье и преступность.

А вот таких юных натуралистов, как я, потянуло на изучение близлежащих окрестностей. И как жаль, что в наше время не было высококлассных фотоаппаратов и видеокамер, а то чёрно-белое литьё фотографий уже задолбало. Это красиво на персональной фотовыставке, но как передать всю цветовую гамму пейзажей в окрестностях моего места службы? Да никак. Что снял, то и спрятал, а то чокнутый начальник штаба Олешко отнимет и будет разглядывать чужие дембельские альбомы, посмеиваясь над дембелями. Якорь ему в глотку!

И вот однажды меня посетила муза с подсказкой, что надо как-то увековечить здесь моё пребывание, и я стал думать. Писать «ДМБ-80» на крыше казармы, как кто-то предлагал, я счёл полной ерундой. Поменяют шифер — и что дальше? Ничего. А надо что-то эдакое придумать, чтобы всех удивить и память оставить, мол, был такой сорвиголова. И я придумал! Было дело, задержали как-то наши погранцы японский сейнер с браконьерским грузом краба. Привели его к нам в бухту и поставили на якорь. Команду «япона-мамы» заперли в сарай для дальнейших разборок, предупредив, что за побег у нас полагается расстрел на месте. Пугнули для понта, чтобы эти козлы не дёргались.

Если к нам амеры практически не ходили, то японы хозяйничали вовсю. А всё потому, что амеры чуть что открывали шквальный огонь по нарушителю, а наши начинали опираться на международное рыболовное право да выяснять, что, собственно, японы у нас делали. А пока выясняли, нарушители весь груз успевали выбросить за борт: не пойман — не вор. А лучше бы шарахнули из крупнокалиберного пулемёта, чтобы японы обосрались по-крупному и поняли, что с советскими пограничниками лучше не связываться.

Кроме того, японы забрасывали к нашему побережью сейнеры-ярусоводы для ловли рыбы и прочей морской живности специальными ярусами на поплавках (стеклянных шарах или на пенопласте) длиной до десяти километров. И вот тащится неспешно такое японское судно, а рыба хватает крючки с наживкой и висит, пока её не начнут выбирать на палубу. И что остаётся нашим рыбакам? Да ничего: гулькин нос да хрен от кальмара в придачу. А с японами кобенятся, штрафы такие мизерные, что они снова идут в море отбивать своё. А вот если бы их сажали лет на десять, вот тогда бы охотников до наших вод поубавилось.

Пока японы сидели в сарае погранцов, до выяснения обстоятельств к арестованной посудине вечером приставала лодка. На борт поднимался какой-то чел и срывал с двигателей все накладки из цветного металла; особенно ценились пластины из рандоля — «цыганского золота». Из таких пластин делались всякие кораблики, самолётики на дембельскую форму, а также медальки под золотые звёзды Героев Советского Союза, но в уменьшенном виде — едва ли не на четверть из-за дефицита металла. Но как это шикарно смотрелось! Такой молодой сержант, а уже пять героических звёзд — почти принц!

Зато на другой день после ночного налета на борту арестованного японского корабля обнаружилась надпись из огромных букв: «ДМБ-80» и приписка: «Привет японским пионерам!». Кто такой там умный нашелся — естественно, никто сознаваться не хотел. На вопросы Назарова я скромно промолчал, тем более что мою украденную лодку чуть не раздавило приливной волной о корпус японской посудины. Тут уж не до лягушачьего геройства: «Это я, это я!». Но дело было сделано, и мне оставалось только наблюдать из окна столовой за проделанной работой.
— Кто это сделал? — домогался до меня с расспросами Дьяк.
— Делать мне больше нечего, как по ночам выходить в открытое море! Я тебе кто, Сорвиголова? — отвечал я возмущенно.
— Ну, уроды! Вы у меня еще попляшете! — гудел из окна канцелярии Назаров.
Мне этого показалось мало: ведь японцев с их корабликом увезут не сегодня-завтра во Владивосток на дальнейшие разборки, и что останется? Да ничего. Тут нужно что-то сделать покруче. Кто это сделал — поди найди, никто опять не сознается. Ну, как в школе.
— Кто разбил стекло?! — наливаясь гневом, выпаливал препод по черчению и завуч ЮрВас, обходя классы. — Если он человек чести, пусть встанет и сознается!
— Ага, держи карман шире! — подумает каждый из учащихся.
Только поднимись — и тут сразу потащат на дыбу и предадут всем средневековым мучениям, а потом, как в кино:
— Отрекись, Жанна! — скажет генеральный инквизитор Жан Бреаль.
— Отрекись, Жанна! Отрекись, Жанна! Простим! — вторил ему хор инквизиторов.
Жанна, конечно, отреклась…
И всё, сожгли эту дуру на педсовете инквизиторов. А ЮрВас думал, наверное, его требование проканает. Не проканало. И все остались живы и здоровы. А я после долгих раздумий и разглядывания отвесных стен мыса Безымянного всё-таки придумал, как себя увековечить в его цветном граните. Нужно было только найти темную плиту, чтобы белые буквы четко выделялись на её фоне.
Но для начала всей затеи я обозрел весь мыс Безымянный сверху и снизу, в смысле — как будет смотреться надпись на скальной стене. Ведь написали же какие-то черти на стене одной из скал Татарского пролива внушительную надпись:
«Кто был в хабаровской учебке, тому не страшен Бухенвальд!»
— Классно придумано! — подумал я и стал прикидывать, как бы и мне подобное сотворить.
Достал я через Бессонова зимостойкую белую краску и отправился выполнять свою задумку. Для начала отмерил веревку до места своего будущего рисунка, а потом связал веревки в обвязку и, укрепив доску для удобства сидения, спустил всё это вниз. Потом сходил вниз и посмотрел: так ли всё, как я и задумывал.
После обеда я закончил все дела, взял ведерко с краской и кисть и отправился вершить свое дело. Переодевшись в подменку, я подошел к краю отвесной стены и посмотрел вниз. Там, внизу, в страшной бездне разбивались о прибрежные скалы бирюзовые волны, отчего мне чуть не стало плохо. Хотя до этого я уже смотрел вниз и всё было нормально, а тут меня охватил ужас: боже, что я делаю?

Но я взял себя в руки и уже хотел надеть обвязку, как появился военный вертолёт. Он пролетел в сторону мыса Демби, и я решил переждать. До армии я уже лазил по местным скалам и был знаком со всей теорией на практике. Спускаться дюльфером вниз, на первый взгляд, было делом нелёгким: нужны были крепкие руки и устойчивость, а вот подниматься наверх без страховки снизу было делом сложным. Обвязав ствол дерева верёвкой, я связал булинь, закрепив его на всякий случай вторым узлом, пропустил верёвку через пах на плечо и стал вывешиваться на стену. Далее стал стравливать верёвку до нужной высоты; там была полка достаточной ширины для комфортного стояния, но только при наличии страховки. От первоначального плана красить, сидя на доске, я отказался из-за трудности маневрирования на весу.

Спустившись до полки, я нашёл её ногами и осторожно приземлился. Чуть стравив верёвку с ведёрком, я обмакнул кисть в краску и стал мазать стену. Иногда меня раскачивало порывами ветра, и я прижимался к стене, хватаясь пальцами за щербатые уступы. Под надписью «ДМБ-80» я хотел написать свою фамилию буквами, вполовину меньшими, чем сам метровый заголовок, но, очканув разоблачения, решил оставить это на потом.

Скоро пришло время заканчивать, как я услышал протяжный сигнал в охотничий горн. Я понял: это был сигнал от Бессонова, находящегося «на шухере», как мы с ним и условились. Хотя он меня всячески отговаривал от рискованной затеи, я отказываться не стал: пусть хоть так меня помнят. Скажут, служил тут один скалолаз-самоубийца, отмороженный на всю голову.

Я сунул кисть в ведро и, закрепив на верёвке жумар, стал подниматься наверх. Когда я выполнял это действие, мне было, конечно, страшно: а что, если старый жумар не удержит меня? Конечно, у меня была страховочная верёвка, но всё же было очень жутко, когда внизу все двадцать этажей пропасти. Но прибор справился и держал как надо. Выбирался я на край стены уже с дрожащими от напряжения руками и долго ещё лежал, приходя в себя после опасного предприятия.

Новый сигнал был коротким и двойным, что означало, что пора смываться, и я, быстро отвязав все верёвки, схватил мешок с формой и стал уходить к маяку. По пути чертыхнулся, вспомнив про висящее ведёрко с кистью, и, оставив всё барахло, побежал обратно. В несколько приёмов я вытянул злосчастное ведёрко и помчался к маяку. Зря я тогда так гнал: Бессонов хоть и предупредил меня, но погони за мной не было, просто к берегу приходил Зверев — проверял, на месте ли его брёвна, привезённые катером на дрова. Поскольку он находился под острым углом к скальному обрыву, то надписи он не увидел. А я тем временем смывал бензином с рук краску и приводил в порядок форму и подменные сапоги, чтобы ничто не бросало на меня тень улик. После совершения моей акции Бессонов мне посоветовал подкрашивать надпись, чтобы в новом слое укрепить поверхность краски. — Эта краска быстро не сползёт, уже проверено годами, — заверил меня Бессонов.

Примерно недели через две рыбаки из артели, плавая на баркасе за рыбой в ловушках и рассматривая в бинокль торчащие из воды скалы под мысом Безымянным, увидели моё художество. Вечером они рассказали Назарову, что видели, и он помчался в казарму драть виновнику уши, но какому? Народ только и делал, что таращился на него, ничего не понимая, а я так вообще прикинулся кривым да горбатым: знать ничего не знаю, ничего не видел и Пизанскую башню не я повредил.

А свои инициалы я всё же поставлю, но когда на мою скальную открытку никто уже не будет обращать внимания. «И кто же он, этот загадочный живописец?» — прикидывал командир. И всё вроде сходилось на мне: я и скалолаз, и имею альпинистские навыки (он видел, как я тренировался, спускаясь дюльфером по стене рядом с гостиницей), но доказать ничего не мог, только ждал, когда кто-то ещё что-то добавит. А я молчал как рыба об лёд. — Зря отменили розги в армии, ой, зря, — приговаривал Назаров. — Так то было в царской, а сейчас кто сечёт? — отвечал на разводе Юрка Дьяченко. — Ничего, крапиву ещё никто не отменял! — сказал старший лейтенант Щегольщин. — Ваш повар уже в курсе. Это он сказал по поводу воровства из его курятника яиц для теста: я тогда хотел напечь пирожков, а офицеры зажались, позорники, ну и пришлось лезть. А там подстава — ну, меня и попотчевали крапивой, сволочи!

Зато потом наша контрразведка устроила подкоп из кустов шиповника. Дело было нервное, хлопотное, но это стоило того. Как говорится, не хотите поделиться по-хорошему — будет по-плохому, зато мы всегда были при офицерских яйцах.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 10.10.2026 г.