Глава 18 Ксения ч. 6

    «Повидались, повидались» - ответила я резко. Меня начал раздражать тон Фрэда. Он что, не понимает, как я нервничаю. «Уж больно ты грозен, как я погляжу» - съязвил муж, в ответ на мой гневный взгляд. Вот ведь негодяй! « Если ты будешь продолжать смотреть на меня, как Ленин на буржуазию – невозмутимо продолжил он- то я не буду тебе помогать при встрече с Ксенией». Вот и все. Он не оставил мне выбора. Придется быть любезной, хотя очень не хочется. Я изобразила улыбку и пошла переодеваться для полета в Смутное время.
    Выбрала длинное черное платье из тонкой шерсти с рукавами- раструбами. Откуда у меня такое взялось? Ах да, на похороны Лаврентия Палыча покупала в известном бутике. На голову надела темный шифоновый шарф с серебристою каймой. Не могу же я с открытой головой появиться, не девушка ведь незамужняя. Вдруг Ксения будет не одна. Теперь на шею - длинную цепь с большим стилизованным крестом, украшенным хризолитами. Я его в Италии купила, не смогла удержаться. Сразу пронеслись в голове картинки Италии. Стоп, стоп, стоп. Не время сейчас для воспоминаний. Тем более подходящий  образ создан, ни дать, ни взять, мать-настоятельница. Я выдохнула и вышла к Фрэду. Он продолжал сидеть в кресле, но уже нервно покачивал ногой. Ага, значит, тоже переживает. «Во всех ты, душенька, нарядах хороша» - разрядил он обстановку.
- Я сам себе удивляюсь. Одними цитатами говорю. Это, наверное, потому, что своих слов не могу выразить. А что будет, если Кирилл узнает о твоем путешествии? Или приедет сейчас? Хотя, что я говорю? Как приедет - сегодня рабочий день. Как узнает, если ты ему не скажешь? Или я не проболтаюсь. Я не проболтаюсь, честное слово. Пока ты не разрешишь. Ну, иди сюда, птичка моя перелетная. Обниму тебя перед дорогой.
Так мы постояли несколько минут обнявшись. Все-таки хороший он у меня, не смотря на некоторые закидоны. С другой стороны, а у кого их нет? Ладно, хватит расслабляющих нежностей, мне пора в неизвестность. Фрэд снова, на этот раз дрожащими руками, завязал ленту у меня на затылке. Я взяла кольцо Ксении и отвернулась к окну. Не могу видеть его тревожный взгляд. Пора, а то еще немного, и я передумаю.
    Надела кольцо на палец и долго грела его ладонями, помятуя о том, как терзала пальцами бусы. Снова серый туман сначала стал обволакивать меня, а потом рассеиваться. Передо мной была светлая небольшая комната, с лежанкой, застланной пестрой тканью. В углу - большой сундук, на нем сложены ажурные подушки. У окна стояли пяльцы, за которыми сидела ко мне спиной молодая женщина. Платье из  светло-коричневого бархата падало складками. Кружева на рукавах вздрагивали, когда женщина делала стежки. Чепец из такой же ткани с двумя рядами кружев небрежно лежал на небольшом мягком табурете, прикрывая нитки. Женщина повернулась, чтобы взять новый клубок, и увидела меня. А я увидела ее лицо. Это была Ксения. Она и не она. Лицо прежней Ксении, но какое - то повзрослевшее, с горестными морщинками у губ. Да что я удивляюсь, ведь сколько времени прошло.   Ксения всплеснула руками, приподнялась со стула  и упала на колени.
- Анна Георгиевна… Это Вы ? Боже мой, я уже думала, что никогда Вас не увижу. Как Вы попали сюда? Нет, я забыла, что Вы можете почти все. Вот садитесь сюда, расскажите, как я - то сюда вернулась? Как дочь моя? Как супруг мой?
-Ксения, милая, в роддоме кольцо упало с твоего пальца. Соседка твоя Оксана подобрала его и нам ничего не сказала. Мы все искали кольцо, но долго не могли найти, совершенно случайно Оксана себя выдала. С Машей все хорошо. Растет здоровая и красивая. Кирилл очень по тебе тосковал.
- Тосковал? А потом перестал тосковать? Да что я спрашиваю. Конечно, перестал. Он ведь мужчина, а у них всегда есть способ перестать тосковать.
- Да, Ксюша, так и есть. Кириллу с Машей помогала Мариша, не чужой вам человек. Сначала он принимал ее помощь с благодарностью, потом дружба переросла во что-то другое, теперь они живут вместе. Маша, как дочь Марише, она ведь ее с пеленок нянчила.
    Я, естественно, упустила многие подробности, не знала просто, как Ксения будет реагировать, вдруг ее царское высочество поднимет голову в ней и будет гневаться. А мне сейчас это ничуть не нужно. Видно, что живет Ксения не на улице и не в бедности. Пусть лучше о себе расскажет, это ее отвлечет от мыслей о том прошлом, которого не вернуть при всем желании.
- Девочка моя, расскажи лучше о себе, чтобы я рассказала потом Маше. И Кириллу, конечно. Чтобы ты не думала о нем, он помнит о тебе и ему будет спокойнее, когда узнает, что у тебя все в порядке.
-Анна Георгиевна, простите меня. Я не в праве осуждать мужа. Я сама не лучше его. Обстоятельства выше нас и заставляют нас делать выбор, чтобы спасти себя и свой  рассудок.
     Она подошла к окну. Долго смотрела в него и затем тихо начала рассказ.
- Я очнулась в каком-то закутке. Встала вся растрепанная, молоко течет. Ничего не понимаю. Тут дверь открылась, и передо мной женщина стоит в красном платье и повойнике, от которых я уже отвыкла. И начались вопросы, кто я, да что я. А я и сказать ничего не могу. Просто не знаю, что сказать. Назвалась Клашей, соврала, что потеряла ребенка. А женщина увидела, что у меня рубаха на груди сырая, все поняла, перестала спрашивать да причитать, а начала меня осматривать. Косу ощупала да проворошила, рубаху задрала, на ноги посмотрела. Затем взяла за руку и повела куда-то. Довела до какой-то двери и втолкнула в горницу. Там еще женщины сидят, все в такой же забытой мной одежде. И тут до меня начала доходить мысль, что я, каким то образом, вернулась обратно в свое время. «Вот – сказала та, которая меня привела - нашла я кормилицу. Зовут Клашка. Дитя ее потерялось. А молоко осталось. Ноги чистые, сама не воняет, воши нет. Потом дознание чинить будем, а сейчас, несите царевича, а то он уж заходится от крика». Мне дали воды умыться и грудь обмыть. Обрядили в сарафан, да на голову платок накинули. Налили теплого молока в кружку. И посчитали, что я готова. А я, как во сне, молчу да делаю все, что мне говорят. Принесли кулек из парчовой ткани, развернули аккуратно, с придыханием, да приложили  ко мне. Младенец сначала покрикивал, а как нашел сосок, так и замолчал. А я, почему-то, такое облегчение почувствовала, аж до слез. Грудь то уж ныть начала. Мальчик и заснул у меня на руках. Почему мальчик? Ну, раз царевич, значит мальчик. Вот так я и стала кормилицей Ивана - царевича. Это мне уж потом Аксинья все обсказала. Та, которая меня нашла. Попала я во дворец царицы Марины в Коломне. Кто это царица Марина, откуда взялась, я ничего не понимала. Ваш супруг Федор Николаевич кое-что рассказывал, когда мы на могиле батюшки были, но очень немного. Про Марину только Вы мне тогда обмолвились, да я и забыла про это.
    «Вот, ведь – промелькнуло у меня в голове - Батюшка то ее Борис Годунов сначала в Архангельском соборе кремля был похоронен. Это потом Самозванец во время краткого своего правления на Москве приказал перезахоронить его у ограды  Варсонофьевского женского монастыря. Тот, типа, боялся ответственности  за все, что натворил и принял яд, когда войска Самозванца начали одерживать одну победу за другой. А самоубийц хоронят за пределами святых мест. Там же и жену его с сыном похоронили. Они ведь тоже, типа, отравились. Только намного позже Василий Шуйский, будучи царем, перезахоронил их в Троице-Сергиевской лавре. Одна Ксения этой участи избежала, быть похороненной у ограды». Но что-то я отвлеклась.
     Ксения, тем временем, продолжала рассказывать.
- Пришлось притвориться, что я память от горя потеряла. Это почему-то никого не удивило. Может это здесь в порядке вещей? Тот человек, Дмитрий-царевич, от которого вы меня, Анна, спасали, все равно, настиг меня. Только в лице его жены Марины и его сына Ивана. Дмитрия-царевича убили недавно еще раз. Его тоже судьба  быть убитым не миновала. Ну да, ведь его уже в младенчестве убивали. Это я помнила. Недруги все-время батюшке об этом напоминали. Так вот, царица вскоре родила сына, и теперь он был наследником. А я, законная наследница московского престола – его кормилицей. У царицы молоко было, да потом пропадать начало. Выделили мне лежанку в отдельной горнице. Маленькой такой, с узким оконцем. Я вспомнила, что у нас во дворце тоже такая была. Там нянька моя спала. Там я и жила, выходя только по нужде, поесть и покормить царевича. Царевич привык ко мне, махал ручками и даже улыбался иногда, во сне. Дознание проводил большой мужчина в казацком кафтане. Спросил грозно, кто я и откуда, только с потерявшей память - какой спрос. Так и отстали от меня. Прошло около двух месяцев, и я все это время очень  боялась, что встречусь с князем Масальским. Он бы меня точно узнал. Но Бог миловал, князь Масальский у нас не появлялся. Зато стало появляться много других людей. Посольство от Польского короля, по секрету шепнула мне Аксинья. На вопрос - зачем приехали, ответила, что не моего ума дело. Но это, как раз, меня очень занимало. Что-то происходило снаружи царского дворца, а я не имела представления - что. И тут вскоре произошло событие, которое  перевернуло  всю мою судьбу.
     Ксения замолчала, взяла с окна серебряный кувшин и вернулась к стулу. Она была очень хороша в этом бархатном платье с небольшими пуфами у плеч. Тонкие дорогие кружева оторачивали вырез и рукава. Их белизна оттеняла темные волосы, убранные в косу, перевитую тонкой ниткой жемчуга. Несколько локонов выбились из косы и  вились у висков. А кстати, почему вот нет ни одного портрета Ксении того времени? Ведь женихи то за чем то ехали.. За котом в мешке?  Молодая женщина налила себе в небольшой серебряный стаканчик воды из кувшина. Жестом предложила мне. Я отрицательно покачала головой и снова углубилась в размышления. Наша же история для нас- темный лес. Чему нас в школе на уроках истории учат? Какие-то даты запоминать? Когда какая война началась, когда какой мир был заключен? Выходишь с урока и забываешь все, как страшный сон. А если бы рассказывали еще, как люди в то время жили, что ели, что носили, может лучше бы история усваивалась? Но тогда, вероятно, уроки истории не укладывались бы учебный график. Ну, ну, что там дальше, похоже, самое интересное начинается.. Ксения выпила воды, промокнула губы кружевным платочком и продолжила.
- Аксинья послала меня с поручением в поварскую, принести ей взвару да кренделей печеных, она уважала с маком. Я вышла от Аксиньи и тихо пошла длинным темным коридором, в конце которого был  небольшой  проем со скамьей. Я сама любила там сидеть, украдкой, разглядывая дворцовый двор. Вот и тогда я хотела одним глазком глянуть, что там происходит на улице. Ведь еще днем слышала крики людей и ржание коней. Но на этот раз проем был освещен несколькими свечами. Там кто-то сидел. Их было двое, и это были мужчины. Я узнала одного из них по голосу. Это был  Иван Заруцкий, тот который меня допрашивал. Бабы шептались, что он был полюбовник царицы. Второй голос был мне неизвестен. Они говорили на смеси русского и польского. Так что понять было можно. Я прижалась к стене и стала слушать. Заруцкий негромко говорил: «Ты прости царицу. Пойми, она баба молодая, ей любиться хочется, а что она с вашим королевичем делать будет, в шашки играть? Да и прав у нее поболее, как она думает, чем у королевича. Патриарх Игнатий ее на царство венчал. Вот если бы ей Король Сигизмунд  руку предложил, это еще - куда ни шло». Мягкий голос  собеседника отвечал: «Разумеется, я все понимаю, воевода. Не будем обострять и без того обостренные отношения. Но ваши бояре сами предложили королю Сигизмунду русский престол, не правда ли? Мы сейчас боремся за то, чтобы решить вопрос малой кровью. Достаточно ее в Москве уже пролилось. Чтобы все царственные особы остались живы и здоровы. И царица Марина и сын ее Иван. И чтобы  права их были соблюдены. Но если русские сами не знают, чего они хотят, как можем мы, подданные другого государства, выйти, как вы здесь выражаетесь, сухими из воды и не запачкать ног? Не говоря уж о том, чтобы не замарать рук.. Я передам, безусловно, королю Сигизмунду ваше предположение». И тут я, как бы случайно, вышла из тени. Заруцкий с шумом вскочил  и схватился за  пояс, где всегда носил саблю. Но сабли не было. Тогда он развернул меня и осветил мне свечой лицо.
- А, это ты Клаша? Куда идешь так поздно?
Мне осталось залепетать про Аксинью и взвар с кренделями. Зато я мельком увидела собеседника Заруцкого. Это был высокий стройный мужчина в польском платье, украшенном  позументами. Небольшая  аккуратная бородка и усы. Изящные руки, на пальце крупный перстень с каким то гербом. «Ну иди, иди, не задерживайся» - Заруцкий подтолкнул меня в спину. Я поклонилась и пошла дальше  по коридору, но за ближайшим поворотом опять притаилась. «Хороша девка?» - услышала я. Поляк засмеялся и ответил: «Хороша Клаша, да не наша». Тут я услышала грохот – это Заруцкий снова вскочил со скамьи.
- Забирай, пан посол, Клашу. Дарю ее тебе. Так то, до завтра она кормилица царевича Ивана. Почему до завтра? Да невзлюбила ее царица, сам не знаю почему. Новую кормилицу привезли, где то в черной избе нашли. Да пока отмоют ее, как раз завтра настанет. А эта сразу чистая была, даже пятки. Ее как Господь за руку привел. У царицы то, видать, молоко горчить начало, царевич сосать отказывался, криком кричал. Уж не знали, что делать, а тут эта Клаша появилась. С ней царевич в телесах стал, румяный  и некрикливый. Конечно, я дознание проводил. Говорит, дитя где-то потеряла, или украли. Немного не в себе была, не помнила ничего, кто она и откуда она. Но видно, что девка непростая. Почему? Так ума хватает, ум свой прятать. Забирай, пан посол, Клашку. Жалко ее будет, если царица ее жолнерам Сапеги отдаст. Они уж очень часто захаживают последнее время. Жалование хотят получить. А красоту всегда жалко. Вот я тебе еще черных лис пяток подберу и коня, какого выберешь, со сбруей, как  царский подарок. А Клашка сейчас будет возвращаться с кренделями, я ее к тебе на конюшню пришлю с мужским платьем. Забирай, пока не передумал.
     Я, услышав такое, со всех ног помчалась в поварскую. Не хватало, чтобы меня в коридоре застали. Так и завертелось все. Заруцкий велел обрядить меня в мужскую одежду. Аксинья мне грудь перетянула, травок с собой дала, чтобы молоко пропало, и перекрестила на прощанье. Тут я сто раз добрым словом вспомнила Маришу, за то, что на конезавод нас привезла. Да потому, что я верхом отправилась с посольством в Польшу. Выехали в начале апреля, еще какое то время провели в Москве, и к началу июля добрались до Смоленска. Ехали медленно, ночами останавливались в домах, городских либо деревенских. По ночам мародеры шныряли, фуражиры также с обозами, могли и мужики с кольями да рогатинами за кустами сидеть. Горько мне было сознавать, что еду я по русской земле, а хозяйничают на ней поляки. Вот и Смоленск сдался. Но мы в Смоленске не задержались, и разграбления города я не видела. Посол, а его звали Христофор Збаражский, повез меня в свое имение в Виннице. Отец его не так давно умер, и замок стоял без присмотра.
      Тут дверь тихо отворилась и комнату вошла маленькая темноволосая девочка, Она подбежала к стулу, на котором сидела Ксения и обняла ее ноги. Ксения погладила ее по голове, посадила на колени и поцеловала в макушку. Девочка стала с любопытством меня разглядывать. Ксения улыбнулась.
- Вот где-то между Смоленском и Винницей у нас с послом и произошло маленькое недоразумение. Он овладел мною. А я и не сопротивлялась. Анна Георгиевна, Вы меня, надеюсь, сможете понять. Это был единственный здесь человек, который ко мне относился, как к равной. Который четыре месяца в дороге кормил меня, заботился о моем ночлеге и, главное, разговаривал со мной. Слушал мои песни, когда никто не другой не слушал. Понял, что я знаю арифметику и звездозаконие. И не проводил никакого дознания, о том, откуда я это знаю. Это маленькое недоразумение спало сейчас в соседней комнате. Ее зовут Анна. Другим именем я не могла ее назвать. Чтобы всегда помнить обо всех вас. Когда Христофор узнал, как я назову дочь, был очень благодарен. Назначил меня при всей челяди домоправительницей и жалование хорошее положил. Его мать тоже звали Анной, она умерла, когда ему был год. Вот так все сложилось. Записали  дочь в церковных книгах, как Анну Винницкую. Конечно, Христофор не может дать ей свою фамилию и жениться на мне он тоже не может. Я осталась в православной вере, а он- католик. Я, в его понимании, - холопка, хоть и образованная, ведь доказательств моего царского происхождения у меня нет. Он - князь Збаражский, потомственный щляхтич, дипломат его величества Короля Польского и Речи Посполитой. Он приезжает, уезжает, по-долгу не бывает дома. Я управляю замком и свободна в своих передвижениях и желаниях. Уверяю, они очень скромные. Но это, наверное, лучше, чем монастырская келья. Не правда ли? Что Аннушка хочет? Пи-пи? Сейчас, моя царевна. Не знаю, что со мной будет дальше, Анна Георгиевна. Жалею, что никогда не увижу Марьюшку, но передайте ей, когда она повзрослеет, что я ее очень любила, и она тоже была моей маленькой царевной. А Кириллу с Маришей пожелайте от меня счастья и добра. Уходите, а то моя царевна сейчас лужу сделает.
      Я поняла, что наша встреча закончилась и мне надо растворяться во времени. Что я и сделала, помахав на прощание руками, почти как отроки во вселенной.
      Когда я вернулась, рядом с креслом Фрэда стояла пепельница с несколькими окурками. «Федя, ну ты же не куришь… или бросаешь… потому что врач тебе не рекомендовал курить» - было первой моей реакцией. И услышала в ответ: «Где ты мой милый герой, ты рядом здесь я верю, и лишь привычный узкий круг мешает быть со мной!» И нажатием кнопки весь второй этаж оглушила музыка группы «Мираж». Такой забытой, такой узнаваемой и такой, как оказалось, актуальной. Я, немного ошарашенная, принюхиваясь, сказала: «Ба, Фрэд, ты еще и вискарика добавил…». «А ты как думала -  нам царям легко?  Нам за вредность молоко давать надо. Про вискарь я уж не говорю. Это вообще обязательно. Тебя долго не было, правда. Я думал, я переживал, я боялся, что что-то случилось» - голос мужа звучал глухо. Я присела на подлокотник кресла, прижала его голову к себе и проговорила: «Прости, больше никаких командировок, обещаю. Хочешь, я  приготовлю что-нибудь вкусненькое и допьем твой виски вдвоем. Или лучше - закажем что-нибудь из ресторана». «Да они пока доедут до Уткиной Заводи, это вкусненькое станет холодным - парировал Фрэд - нет, лучше всего мы с тобой поедем в ресторан. На такси, конечно. Ты уже одета, только головной убор свой сними.. Я мне … бедному собраться - только подпоясаться. Я – готов, во всех смыслах этого слова».
      Потом, за ужином, я пересказала мужу рассказ Ксении. «И что теперь?»- задал он мне вопрос.
- А ничего теперь. Когда мы виделись, Ксения была хороша, свежа, с маленькой дочкой от знатного польского князя, Не на краю  могилы  я ее оставила. Вернее, конечно, все уже в могиле, и она, и дочь ее, и князь этот Збаражский. И царица Марина, и сын ее Иван-царевич. А ты, кстати, знаешь, что царевича в четырехлетнем возрасте повесили у Серпуховских ворот, в Москве, обманом забрав его у Марины Мнишек? Ужас, правда?
«Ужас, когда все происходит рядом с тобой  или за твоими стенами, а через четыреста лет – уже не очень страшно - проговорил  Фрэд - Ужас был, когда ты стояла неподвижно полчаса, и я начал бояться, что ты начнешь рассыпаться, как соляной столп». Я погладила его руку: «Расскажу потом, конечно, Кириллу и Машуте. Но не теперь. Машута пусть подрастет сначала. А там видно будет. Захочет повидаться с матерью, тут и дорожка протоптана. Я не права?»
«Конечно, права - шептал Фрэд, целуя мне ладонь- пойдем, потанцуем, такая музыка сегодня зовущая. К танцам, к серенадам, к прогулкам под луной. Оставь детей их судьбе, не решишь ты все за них. Я тут и песню заказал. Пойдем». Ух ты, давно я это не слышала, сегодня просто во всем ретро какое то..
«Только мне ль тебя учить, как необходимо жить,
С кем не спать, а с кем дpужить, все гадая
Что такое слово «честь», где-то чушь, а где-то лесть
Ведь ты пpава какая есть, молодая
Э-э-эй, молодая
Hичего не говоpи, не боясь сгоpеть гоpи.
Я ж в огне твоей любви, пpопадая
Все в тебе благословлю, счастьем душу отpавлю
Пpосто я тебя люблю, молодая
Э-э-эй, молодая…»