Ё пэ рэ сэ тэ

  У Толика Пановкина хороший двухэтажный дом, и стоит он на берегу пруда совхозного. Красота сплошная. Толик сделал лестницу, чтобы не корячиться по крутому берегу, а культурно по ступенькам спускаться к воде. Соорудил помост, чтобы ребятишкам было где юзгаться, да и жене удобно свои полоскания устраивать.
   Одно слово: удобно. Спустился по ступенькам, и вот тебе вода, хочешь купайся, хочешь с удочкой посиди, или на худой конец водочки попей со свояком.
   Но водочку в последнее время стало брать опасно, так как от неё сильно шибает ацетоном (перестройка, будь она неладна). И решил Пановкин самосядки выгнать к празднику. Завёл в двух флягах бурдамагу, по дедовскому рецепту. Выждал определённое время, чтобы бражка перебродила, и приступил к производству.
   Чтобы далеко за водой не бегать, установил на берегу самодельный аппарат, опять-таки по дедовскому наущению. Горят дрова в печурке, капает огненная вода из трубки – аж душа радуется. Со второго этажа за процессом наблюдает дед Семён, бдит: всё ли ладно, нет ли изъяну в процессе.
   Потирает руки самогонщик, сливает прозрачную жидкость в ведёрко. Дед сверху предупреждает: «Много не набирай, только по рубчик, а то прольёшь». Толик только отмахнулся, «Скоро сорочка пойдёт».
   Набралось ведёрко склён. Пановкин взял его в руки и потихоньку понёс домой. Поднимается на ступеньки так аккуратно, что жидкость в ведре не колыхается. От ноши горячий парок идёт, ноздри щекочет, голову веселит.
   Совсем было поднялся Толик по лестнице. Две ступеньки остались… И тут чёрт ногу зацепил… Оступился мужик, споткнулся и, карауля ведёрко, качнулся вперёд. Согласно всем законам физики жидкость в ведре качнулась в противоположном направлении и всей своей разгорячённой сущностью сплеснулась на ногу Толика.
   – Ё пэ рэ сэ тэ… – вырвалось у мужика.
   Он попытался сохранить равновесие ведра, но наступил на собственную ногу. Не переводимая на литературный язык фраза сопровождала полёт ведра и самогонщика.
   Слетев кубарем с лестницы, Пановкин снёс и аппарат, и печурку.
   Он сидел на берегу и, молча, созерцал кипение воды в том месте пруда, где утопла печурка. Пустое ведёрко тоскливо подкатилось к Толику, обдав его ароматом не состоявшегося праздника.