ЧЕРНЫЙ ЯГЕЛЬ
ЖИВАЯ КНИГА
Россия такая страна, о которой что ни скажешь, все будет правдой. Даже если это неправда. У. Роджерс
Антиутопия (от греч. «anti» — против) — жанр литературы, который описывает воображаемый мир, где люди ведут жалкую, бесчеловечную, полную страха жизнь.
ПРОЛОГ
Если томит тебя неведомая сила и грусть, и печаль докучают тебе, и кажется, что слишком мрачно вокруг и темнота поедает тебя, то прими этот дар бесценный, животворящий и исцеляющий.
Возьми себе в путеводители Слово и начни свой путь. Куда не свернешь, куда не ступишь, Слово откроет тебе новый доселе невиданный мир. И чем дальше ты будешь идти, тем больше откроется тебе удивительного, незнакомого, и чего не было никогда, то вдруг станет и явится перед тобой. И люди, и цветы, и деревья, и птицы вокруг, и небо – все они новые, как будто бы только что рожденные и сразу же получившие полноту бытия и бессмертие.
И представь себе, как они удивятся, и каково будет их изумление, и какова будет их радость, ибо и они тебя раньше и прежде не видели и даже не знали о твоем существовании. А теперь вы вместе и в одном. И это удивительно яркий, наполненный светом и любовью мир.
Следи за Словом, доверяй ему. Без него ты не сдвинешься с места. Без него – мир пустыня, без него гаснут звезды. Слово приходит к тебе даже во сне, чтобы любовь твоя не остыла, и горят, словно звезды, глаза.
Вселенная приветствует тебя. Теплом и вдохновением.
***
Часы пробили до минор. Часы пробили дно.
Автобус шёл по мосту через какую-то городскую речку. Внизу, в мутной воде лежал, будто в ванне, и лениво плескался крокодил. Он никуда не плыл и не прятался. Лежал на спине, на лёгкой ряби, и гладил себя лапами по морде.
Голова у него была слишком большая. Почти в половину туловища.
Один из пассажиров обернулся — захотел сказать людям в салоне автобуса про то, что увидел под мостом. Но никто не посмотрел. Все ехали дальше и глазами вперед.
Он, этот странный засланец из мезозоя, длинноносый диплодок, был похож на дракона. На существо, которое здесь не должно быть. И в этом таилось знамение. Своей беспечностью он выражал то, что обычно прячется в глупых словах: всё идёт по плану.
Проткнуть небо вилкой. Порвать облака. Деревья вывернуть с корнями, опрокинуть скалы, траву вместе с дерном, как кожу живую, с земли снять… Поломать все колокола и в колокольнях самих поджог устроить. И что? Разве это кого-то остановит? И они прекратят бессмысленный и беспощадный убой скота и людей, разорение?
Отчаяние людей, живущих ведь только за счет и благодаря этим коровкам, куда вкрутить, во что вставить?
Часы пробили до минор. Часы пробили дно. Огромная страна, где рвутся провода и связи, где вывернут смысл наизнанку. А ведь это только начало. И что дальше? Жили под серпом и молотом, а теперь под санкциями и частоколом запретов. Быть вам свидетелями дней горючих и тяжких, грядущих и уже перемешанных с грязью, навозом, кровью и всеобщей беспомощностью остановить это безумие.
* * *
Еще один ПРОЛОГ
Камень Времени, Камень молчания
Красное время капало кровью, синее – медью, зеленое – медом. Время бежит, крутится, сочится, способно на выверты, но никогда не возвращается. Оно скрипит, ворочается, охает, покрывается ржавчиной, обрастает мхом, зарубками и печатями. Однажды оно у всех на глазах почернеет, закипит и пойдет трещинами, начнет крошиться и бесчисленными обломками падет, как скала в бездонное море остывающей вечности, подняв до небес невиданную волну, мириады ослепительных сияющих брызг и обозначив все окружающее пространство неслыханным грохотом, скрежетом и непрестанным криком. В этом положении оно и застынет. Превратится в камень молчания. И далее уже ничего не будет, потому что нельзя, да и некому сказать будет, где потом, а где вчера, и куда оно все вместе делось.
ТУРБУЛЕНТНОСТЬ ЯСНОГО ДНЯ
Глава 1. Небо и земля
Можно ли назвать нормальным человека, если он с утра пораньше, едва заварив кружку кофе, уже сидит за столом и тапает - гоняет пальцем в айфоне всякие свежие новости? Можно. Если этот человек – депутат местного законодательного собрания или чиновник с креслом повыше, и не где-нибудь в Загорье, а в самой златоглавой Москве... А если это простой человек – из затерянного на арктическом побережье небольшого поселка в должности обыкновенного техника-синоптика в метеослужбе местного аэропорта?
Анисия Белова перед тем, как выйти из нагретой и уютной комнаты в белую арктическую стужу на обязательные замеры частенько вдохновлялась новостями со всего света и любопытствовала, где что случилось, и нет ли для нее в хрустящей упаковке нейросетей каких-нибудь орешек от шоколада, то есть полезной информации.
Бывает время, когда мир, сотканный из привычных звуков, одинаковых дней наполняется какими-то странными чужими голосами, как будто невидимые барабашки, как стаи куропаток в тундре, ищут подходящие лощины, бугры и кочки, и уже оттуда квохчут, кубэкают а то и сразу настороженно и раскатисто кого-то предупреждают: «кубэрррррр», «ко-ко-коко-кубэррр-р-р» или просто сигналят «ко-ко-ко».
Непонятных сигналов, посылок, знаков, примет теперь полно вокруг нас. Возможно, они на самом деле чистая случайность или просто россыпь разрозненных, никак не связанных искр бегущих по небу безымянных комет. Но порой за ними угадывается невидимая пружина, скрытый механизм, толкающий человека взбодриться и хотя бы почесать себе ухо. Чтобы увидели, услышали, чтобы включили внимание. Тогда эти знаки – не отголоски пока еще скрытых тайн, а намеренно посланные вестники из моря провидения, в суету и шумы повседневных забот. И с этим хочется разобраться. Где здесь игра воображения или просто мнительность? А где – подлинные, зовущие к пробуждению, осколки какой-то одной важной для всех новости или мысли? Это схоже с томлением души после сна, когда тщетно пытаешься выследить смысл полупрозрачных видений, схватить их ускользающую суть. Слова растворяются, мысли тают, и вот уже образы, только что казавшиеся ясными, размываются и уходят в забвение. И после этого новый день. Но все с той же старой дверью. Распахнутой для открытий и впечатлений. Да! А уже ближе к ночи всё опять пойдет по спирали – попытки осмыслить то, что накопилось и то, что есть и то, что будет…
И самый главный вопрос: «А что это было?» Говорят, была жизнь, белый свет. И миллионы проходили уже до тебя этот путь.
Анисия стала замечать эти послания. Она каждый день с утра пораньше включала монитор, смотрела, что же успели передать в Метеоцентр ее восточные коллеги – синоптики Чукотки и Камчатки, начинающие свой обычный рабочий день на пять часов раньше, когда у Анисии еще глухая ночь. Она сравнивала прогнозы погоды с тем, что видела у себя за окном, и между делом проглядывала начинку из ленты новостей.
«Таинственное синее свечение в ночном небе, зафиксированное в разных частях земного шара, не получило научного объяснения…»
Анисия поморщилась.
— Ещё одно. Как будто мы не привыкли уже к “аномалиям”.
Но почему именно сейчас? Почему всё сразу — и так часто?
«Вот опять сигнальчик!» И не удивилась тому, что сообщалось далее: «В сети распространяются версии о возможной катастрофе глобального масштаба». Вот это слово — глобального — всегда вызывало у неё раздражение. Оно было слишком удобным. Им прикрывали всё, от панических фантазий до реальных процессов, которые никто толком не понимал.
Анисия сидела за столом у окна с незатейливыми шторками. А стол этот стоял на самой макушке Земли – на Северном полюсе! Конечно, фигурально выражаясь и, если верить ученым. Они утверждают: магнитный полюс планеты за последние годы заметно сдвинулся. Он покинул Канаду и прямиком устремился на Таймыр.
Анисия еще со школы знала: Земля — это большой магнит. Один его полюс находится в Арктике, другой — в Антарктике, а между ними натянуты незримые линии геомагнитного поля. Именно по ним ориентируются перелётные птицы, их чувствует стрелка компаса, указывая направление на север или юг.
А новостная лента закручивала реальные катастрофы и фантастические слухи в единую спираль ожидания, тревоги и неопределенности.
«Очередная дыра в земле на Ямале… Сто семнадцатая по счёту…» Она остановилась на этой строчке. Слегка прищурилась.
— Сто семнадцатая? Сколько же ещё Земля выдержит?
В детстве ей рассказывали: если земля проваливается — значит, под ней кто-то ворочается. Тогда это казалось сказкой. Теперь это были сухие отчёты геофизиков.
Дальше — ещё веселее. «Радиостанция Судного дня» за сутки передала двадцать четыре закодированных сообщения… Слова были бессмысленными: «лагограч», «панкосвод», «таймокод».
Анисия поймала себя на том, что читает их вслух — как заклинания. В сказках северян такие голоса считались предвестниками: не тебе адресованы, но ты всё равно их слышишь. Раньше это приходило через шаманов. Теперь — через экран.
Следующая новость была совсем плохой: К Земле движется облако раскалённой плазмы. Возможны перебои связи, повреждения электроники, возмущение магнитосферы…
Вот здесь она задержалась. Это уже было не из разряда жёлтых сенсаций. Это была обычная солнечная физика. Выброс массы. Геомагнитная буря. Просто раньше такие вещи проходили фоном. Теперь — нет.
Она подумала о станции, о старых приборах, о дизельных генераторах, которые запускались через раз, о радиолокации, которая и без того жила на честном слове. И вдруг отчётливо почувствовала: что-то надвигается. Не катастрофа — пока ещё нет. Скорее давление. Сгущение. Как перед грозой.
Погодой и аномальными явлениями Анисия интересовалась потому, что она – метеоролог аэропорта на мысе Косыгин, самой дальней таймырской оконечности – там, где сталкиваются, с грохотом перемалывая льды, два суровых моря, Карское и Лаптевых. Анисия листала новости потому, что читать кроме них на краю света больше нечего. За время работы в долгие полярные зимы она перечитала всю библиотеку, что сохранилась в ее комнатке от предыдущих работников станции. На подоконнике в этом году за короткое арктическое лето она вырастила азалию, две маргаритки, лимончик и фиалку. И это был ее маленький сад на границе ледовых полей. Но теперь пришло время прощаться с обжитым, выращенным, согретым в длинные полярные зимы.
Анисия сидела за столом, а за окном медленно занималось просторное синее утро, замещая собой низкие серые тучи и промозглую сырость стоявшего над мысом почти что всю неделю циклона. Небо обещало быть легким и воздушным, а значит, и нормальный летный день. Она уже успела выпить вторую чашку повторно вскипяченного чая, перелистать старую книгу про виконта, влюбленного в герцогиню, опять вернулась к новостям со всего света, но ничто не могло прогнать поселившуюся в ее душе грусть. Как будто весь мир, погруженный в свои будничные заботы и новости, забыл о ее существовании.
И только тогда вдруг пиликнул телефон. Анисия вздрогнула, сердечко, как у мышки, на мгновение замерло в предвкушении чего-то хорошего. Может быть, это он? Тот, от кого она ждала сообщения? Она протянула руку к телефону, лежащему на столе, глянула на экран.
Высветилось: «Вася Песуков». «Привет, Анисия! Как дела?»
Она вздохнула. Вася, как пуночка в тундре, эдакий таймырский воробей: шумный, настырный. Он писал ей часто — слишком часто.
Ей в это утро хотелось чего-то другого. Ей хотелось весточки от совсем другого человека. Тоже из Путыма. От Панкрата Осокина. Смелого такого, уже с сединой на висках и с виду немного грубоватого инспектора по охране природы и экологии. Он писал ей редко. Коротко. Без смайликов.
И ей хотелось, чтобы он вспомнил о ней. Чтобы отправил совсем короткое сообщение «Жив. Всё в порядке.» Или даже просто: «Как ты?» И это стало бы лучиком света для нее, пока что запертой на мысе Косыгин.
Телефон снова пискнул. Опять Вася. Опять этот путымский активист из таймырской администрации прислал ей сообщение! "Привет, Анисия! Как дела? Есть что-нибудь интересное сегодня? Может, какой-нибудь инфоповод?" – гласило сообщение.
Она посмотрела на экран и невольно усмехнулась. Инфоповод. Смешное слово. Особенно здесь, на краю света, где единственный инфоповод — это погода, лёд и то, прилетит ли сегодня борт. Для нее сейчас самое интересное — посидеть в тишине. Но что-то в этой тишине начинает скрипеть. Вася, Вася, ничего ты не понимаешь.
Она отложила телефон, не отвечая. А небо тем временем всё более оживало за окном, и уже появились многочисленные морские чайки. Наверное, опять нерпы подошли к скалистому берегу и там уже прохаживает, как меланхолик, косолапый белый медведь, никак не шарахаясь от летящих в него пенистых хлопьев и брызг от бьющихся о камни тяжелых морских волн.
Телефон снова пискнул.
"Анисия, ты чего молчишь? Я тут подумал — может, тебе скучно? Может, организовать к тебе вертолёт, апельсинов привезти?"
Она закрыла глаза на секунду. Апельсины, вертолёт, Вася — всё это показалось детским и неуместным, из какой-то другой и совсем не её жизни.
Она набрала ответ медленно, двумя пальцами: "Через пару часов улетаю. Прощаюсь с мысом. Вечером буду в Путыме".
Ответ пришёл почти сразу. "Ого! Вот это новость! Анисия, это самая лучшая новость! Я… просто очень рад». И тут же пришло дополнительно: «А можно я тебя встречу?»
Она удивлённо подняла брови. Вот этого она не ожидала. "Нет-нет, Василий, спасибо, не надо». Она уже собиралась добавить, что в аэропорту есть кому её встретить, но в этот момент связь с Путымом просто исчезла. Экран погас. Анисия медленно выдохнула.
Она снова подумала о Панкрате. О том, как он смеётся редко и негромко. О том, как смотрит — не на человека, а будто сквозь него, проверяя на прочность. Она написала Васе ещё одно короткое сообщение, не зная, дойдёт ли: "Спасибо. Не сегодня".
Отправила. Немного растерянная, удивилась тому, что рядом с ее столом стоят уже собранный чемодан и большая сумка. Двадцать три года жизни уместились в них без особых усилий. Хотя сама же это всё и собрала еще вечера вечером.
— Вот и всё твоё хозяйство, — сказала она вслух. — Возишь себя с места на место, как улитка.
Она подошла к окну — и замерла. Под домом стоял и смотрел на неё, виляя хвостом, Микуся. Огромный лохматый пёс.
— Вот так дела… — улыбнулась Анисия. — Провожать пришёл?
Микуся принадлежал начальнице станции, но с первого дня Анисии на мысе привязался к ней и стал считать её своей. Ходил за ней на замеры, ждал у двери, сопровождал вдоль берега. Иногда просто садился рядом, когда она смотрела на море.
Она открыла дверь. Пёс вошёл осторожно, будто понимал, что сегодня всё иначе. Она присела, обняла его за шею. И в этот момент телефон наконец ожил. Имя высветилось сразу. "Панкрат".
"Доброе утро. Как ты?"
Она ответила почти мгновенно: «Читала новости, – и пояснила – Новости со всего света». Поставила значок улыбки.
«А это читала?» – высветилась новая строка сообщения. «Я про это…, – уточнил Панкрат. – До Земли дошла мощная ударная звуковая волна от столкновения галактик».
«Ого!» – откликнулась Анисия. И стала искать в мониторе уже, было, потухшие новости и это любопытное сообщение. – Нашла!»
«Пишут… Вероятно, запущен новый процесс звездообразования, а человечество получило редкий шанс понаблюдать за столкновением и возникновением галактик».
— Нашла, — написала она. Чудеса настоящие.
Ответ Панкрата был с улыбкой: "наверное, это про нас с тобой".
Он прикрепил цепочку смайликов — редкость для него. Она рассмеялась.
Микуся поднял голову и внимательно посмотрел на неё, будто хотел спросить, что такого смешного произошло. Если бы они знали. Если бы знали, что впереди.
До косыгинского аэропорта ей пятнадцать минут. Пешком. По дощатому настилу. Этот маршрут она исправно торила целых три года, будучи синоптиком-технологом аэродромной метеостанции. Она знает этот маршрут наизусть. В этом полуразрушенном поселке все дорожки из досок, старых поддонов, уложенных, где на трубы, а где и на ржавые бочки. Бочек вообще, полно по всему побережью. Их шугает уже годами туда-сюда в прибрежной косе сердитое море, они образуют целые площадки вокруг домов и за домами. Да и сам поселок со всех сторон завален останками старых и тоже ржавых вездеходов, тракторов, самых разных труб и деталей от машин, станков. А в самый берег упирается носом полузатопленный и тоже весь разобранный и обглоданный льдами, штормами и временем буксир. "Колчак" - написано у него облезшей краской на рубке. Это теперь, конечно, музей под открытым небом, музей ушедшей эпохи. Когда-то здесь был довольно большой поселок с множеством служб, экспедиций, центром связи с полярными станциями. Осталось немного: две экспедиции, небольшая воинская часть, метеослужба и все еще нужный для арктических нужд аэропорт.
* * *
За 1400 километров от мыса Косыгин
* * *
...И ровно в тот момент, когда Анисия закрыла старенькую потрепанную книжку про виконта с герцогиней и уже отложила телефон подальше, в другом конце Таймыра, за сотни километров от мыса Косыгин, мир тоже начинал помаленьку мерцать и дрожать — но по своим, обычным человеческим причинам.
– Сбежал! Сбежал, гаденыш! – Полицейский чиновник, начальник отдела Казыня, с утра пораньше носился по коридору Таймырского ОВД, дергая ручки еще пустых кабинетов. Его раздражение было столь же густым, как предрассветный туман над болотистой тундрой, и столь же острым, как утренний морозец. Сотрудники отдела, как назло, не имели привычки приходить на службу раньше положенного.
– Понимаешь, и имя у него какое-то дурацкое: Даниэль. Данила что ли? А фамилия – Ядне. Оленевод, понимаешь. У них каждый третий Ядне. Или Яптуне… Или вот еще, Костеркин!
О том, что сбежал задержанный, Казыне доложил дежурный, как только начальник оказался у окошка дежурной части.
– Как это «сбежал»? – Ошарашился Казыня, его лицо приобрело цвет промерзшей без снега тундры.
– Ночью. Наверное, через вентиляционный короб, – предположил дежурный, стараясь говорить как можно тише.
– А кто обнаружил?
– Помощник дежурного. Понес ему положенную пищу, а в помещении никого нет…
– А что еще за короб? Откуда он в камере для задержанных?
– Да вы же сами велели там ремонтик провести, косметический хотя бы! Заштукатурить всякие дурацкие надписи на стенах. – Дежурный попытался оправдываться. – Комиссия на днях может нагрянуть. Сами и приказали поместить его временно в подсобке. Пока идет ремонт…
– Уволю! Всех уволю. И тебя тоже! – закричал Казыня дежурному, хотя и раньше он почти что каждый день увольнял своих сотрудников. Когда сердился и боролся с неразберихой в отделе. И потому все оставалось на своих местах. Он кричал это почти каждый день — и потому никто не воспринимал всерьёз.
В груди у него клокотало. Не от заботы о беглеце — от страха выглядеть идиотом перед начальством. Он прекрасно понимал: сейчас начнутся звонки, объяснительные, бумаги. А ещё где-то там, за городом, ходит человек, которого он вчера считал закрытым вопросом.
Казыня остановился у окна. На улице медленно поднималось мутное утро. Он вдруг поймал себя на странной мысли: будто всё вокруг стало чуть менее плотным. Как если бы реальность начала терять сцепление сама с собой. Он стряхнул это ощущение.
— Ладно, — буркнул он. — Поднимаем ориентировки. По тундре тоже пошлём.
И добавил тише, почти себе:
— Никуда ты не денешься…
Все живут по расписанию. Даже дети. Панкрат проснулся рано, ещё до звона будильника. За окном, затянутым серой пеленой, ветер завывал, как одинокий волк. Ночь была беспокойная — как будто за окном кто-то тихо ходил, и тень временами налипала на стекло, будто смотрела. Сказать что-то хотела? Он отмахнулся от странного ощущения, сел на кровати, потёр лицо. В квартире пахло кофе и одиночеством. «Ну и чушь, — сказал он вслух и сам себе же усмехнулся: в доме он был один, но привычка разговаривать с пустотой осталась с тех времён, когда приезжал из рейда поздно и обязательно пересказывал жене всё подряд — а она смеялась, зевая, и просила сначала чай заварить. С тех пор привычка осталась, а жены — нет. Уже лет пять минуло, как не сошлись они характерами. И чай не помог. Улетела в Иркутск, оставив после себя лишь запах духов и воспоминания о том, как они вместе смотрели в окно на падающий снег.
Панкрат посмотрел на часы. Полвосьмого. В это время Илья уже должен быть на ногах — вчера сам уверял. Это сын его давешнего и увы погибшего несколько лет назад друга и такого же егеря-инспектора. Панкрат всегда чувствовал ответственность за этого мальчишку. Неделю назад его мама позвонила Панкрату из Заозерного, небольшого городка газостроителей, попросила пристроить парнишку где-нибудь в Путыме, помочь ему с поиском работы. Панкрат договорился с одним из своих знакомых, начальником в местной коммунальной службе. И тот пообещал устроить парня, то есть взять на работу, но пока что, увы, только дворником. Панкрат набрал номер.
— Да, дядя Панкрат? — голос Ильи был слишком бодрым. Подозрительно бодрым. — Ты на месте? — спокойно спросил Панкрат, стараясь скрыть тревогу.
— Ага… Да… Я захожу уже. Спасибо вам.
— Молодец. Если что — звони сразу мне.
— Конечно! – Разговор получился коротким. И слишком гладким. Панкрат ещё минуту посидел с телефоном в руке, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. А потом, будто кто-то положил ему мысль в голову: «Проверь». Он знал этот нехороший зуд, когда что-то не так. Он и проверил. Позвонил своему знакомому, начальнику ЖКХ, чертовски толковому мужику — такому, который говорит жестко, но делает честно.
— О, Панкрат! Приветствую.
— Привет, Гена. Слушай… Парнишка был?
— Кто?
— Ну, молодой, Илья. Я вчера о нём говорил.
— А-а… — Гена шумно перекинул листки на календаре.
— Никого не было.
— Вообще?
— Не-а. И даже не звонили.
Панкрат закрыл глаза. Ага. Значит так… Внутри все сжалось.
— Спасибо, Гена. Дай знать, как появится.
— Само собой. Дам. Но если он стесняется — пусть не стесняется. Работа есть всякая. — Он не стесняется, — сухо сказал Панкрат. — Он врет.
Гена в ответ хмыкнул:
— Значит, почти взрослый.
Панкрат снова набрал Илью. Тот ответил сразу. Уже тревожно:
— Дядя Панкрат?..
— Я что-то не понял, ты сегодня заходил в ЖКХ?
Последовала пауза. Лёгкая. Как комар под ухом.
— Ну… да.
— Нет! Не заходил. — Панкрат сказал это спокойно, но в голосе его прозвучала усталость. Опыт работы с подростками у него имелся, и он знал, что делать. — Гена сказал, что тебя не было.
— Ну… — Илья замялся. — Я не хотел вас расстраивать…
Панкрат сел на стул, тяжело вздохнув.
— Расстраивает не то, что ты не пришёл, Илья. Расстраивает то, что ты соврал.
— Я… я просто… — голос дрогнул. — Я не хочу дворником работать!.. Я не хочу, как все, дядь Панкрат!
— А я хотел? — Панкрат вдруг улыбнулся, вспомнив свою молодость. — Я тоже когда-то подметал снег у дизельной котельной… И ничего. Живой. А теперь послушай меня. — Панкрат говорил спокойно, как на инструктаже, но в голосе его звучала усталость. — В Путыме кто не начинает с дворника, тот начинает с грузчика. Или с охраны. Тут так устроено. Хочешь — найдём что-то другое. Но только врать не надо.
— Простите…
— Ладно. Иди сегодня. Посмотри. Не понравится – я не заставляю.
— Хорошо… постараюсь…
Да, уж! Ничего он не постарается — это было слышно сразу. Но главное - разговор состоялся. Панкрат положил телефон на стол и поворчал:
— Ну, и напасть на мою голову… подростков я уже не тяну… — Он встал, потянулся и пошёл на кухню, чтобы допить остывший кофе. В голове у него роились мысли о том, как помочь этому мальчишке, как уберечь его от ошибок, которые он и сам насобирал немало в молодости. А потом… А потом еще столько дел на этот день. Забежать на работу, договориться с помощником, затем - в администрацию, и обязательно перезвонить ребятам из авиаотряда, они обещали его забросить за пятнадцать минут в аэропорт… Он встал, подошёл к плите, включил чайник. Чайник не включился. Панкрат проверил розетку. Выдернул-вставил. Переключил тумблер.
— Чего ты… — пробормотал он. И тут лампочка в коридоре вспыхнула резко — ярче обычного. На секунду. Будто лампу ударили ракеткой. Для тенниса. Потом снова стала гореть ровно.
Панкрат задумался, но не успел додумать: Телефон в руке дрогнул — Анисия прислала сообщение.
«Панкратик, я в аэропорту. Погода хорошая, но рейс задерживают. Ты меня встречай, ладно? Я боюсь летать, сам знаешь».
Он прочитал дважды. И только потом заметил маленькую деталь: время отправки сообщения — на три минуты позже, чем у него на телефоне. Значит, связь скачет… Да, с Косыгиным всегда так! Будто бы с другими поселками лучше…
Он решил проверить, набрал её номер, и связь действительно была плохой — шорохи, треск, будто кто-то просыпает песок.
— Анис… ты в норме?
— Да! Всё… хорошо! Я… тебе…
Сильный шум заглушил её голос.
— Не слышу.
— …веня… лю…
— Что?
— Жду… тебя…
Связь оборвалась. Он ещё раз посмотрел на сообщение, провёл пальцем по экрану.
На секунду ему показалось, что буквы слегка дрогнули, как картинка на старом телевизоре, когда магнитом перед ним поводишь. Нажал на сброс. Экран моргнул и стал обычным.
****
Глава Таймырского муниципального района Геннадий Талызин с утра хмурился. Его раздражение вызвал первый же звонок. Оказалось, начальник полиции, тот самый Казыня, сообщил, что из ИВС сбежал молодой оленевод. Тот самый, который еще в прошлом декабре расстрелял двоих нефтяников. А дело его, между прочим, на контроле в Следственном Комитете. Из Москвы требуют, чтобы был наказан самым решительным образом и по всей строгости. А там, в тундре, где случилось это, все факты налицо – самооборона.
– Ищите! – ответил Талызин полицейскому, недовольно буркнув: – Что ни день, так новое приключение! Когда и без того рот полон забот.
– Ищем! А куда он мог деться? – отозвался полицейский.
Главу администрации этот вопрос удивил.
– Юрий Петрович, я не понял. Я разве у вас уже в штате? Вы так странно спрашиваете, будто я должен знать, куда бегут от вас люди из изолятора…
Между тем Геннадий Львович знал, что по его личному звонку и по его просьбе одна из бригад оленеводов, что аргишит, то есть передвигается неподалеку в приенисейской тундре, вот-вот со дня на день должна подогнать все стадо поближе к Путыму. Неужели об этой договоренности уже что-то прознал и этот ушлый полицейский Казыня?
На празднования Дня народов Севера на самой границе города с тундрой специально поставили этнографический городок с чумами и нартами. Сюда ожидают сановных гостей из Москвы и Красноярска, представителей Горнильского комбината и, конечно, Роснефти, Газпрома, а с ними корреспонденты и несколько туристических групп. Высокие гости везут с собой весьма внушительные подарки для оленеводов, в том числе пять новых мотосаней и два колесных вездехода.
Наверняка, туда, поближе к оленям, и устремится беглец. Но Талызин ничего не сказал об этом начальнику из полиции. Талызин почувствовал холодок, пробежавший по спине. Если этот Казыня вкрутил себе в одно место такую идиотскую мысль, что он, глава района, может быть причастен к побегу, пусть даже косвенно, это может обернуться серьезными проблемами. Его собственная репутация, и без того висящая на волоске из-за дела Костеркина, может быть окончательно подорвана.
– Ищите! – повторил Талызин, стараясь придать голосу твердость. – И найдите его. Любой ценой. И чтобы никаких больше "приключений".
Он положил телефон и уставился в окно, на серую, унылую картину предрассветной тундры.
***
Василий Песуков, озаренный утренней свежестью, ошарашенный новостью о том, что сегодня в Путым прибудет Анисия, что, конечно добавит азарта в его житейский пейзаж, безупречно выбритый и щеголеватый при галстуке, непринужденно махнул рукой охраннику в вестибюле путымской администрации, проскочил по ступенькам на второй этаж и специально задержался в приемной - у стола Анжелики Барболиной, секретарши главы района. Она кивнула приветствием Песукову, улыбнулась и приложила палец к губам, показывая многозначительно на дверь начальника.
С ее рабочего места через неплотно прикрытую дверь, обставленную с двух сторон высокими зелеными офисными растениями, хорошо было слышно, о чем говорят по телефону глава администрации и его далекий собеседник из Красноярска.
– Але, Красноярск! Талызин здесь, Таймыр на связи.
– Линия занята. Подождите. Назовите свое имя, фамилию, должность…
– Да, задолба… Талызин это! Вы мне звонили. Я на проводе. Ну, на связи.
– А, Талызин! Геннадий Львович, это отдел малых народностей вам звонил. Тут дело такое. Опять ваши активисты телегу в Москву какую-то настрочили, на комбинат наезжают, юристов каких-то наняли. За права коренных они типа борются…
– Александр Васильевич, здравствуйте! Жаркий привет вам с юга Таймыра! Знаю я этих активистов. И этот их юрист здесь уже крутился. Вот, напротив у меня прямо в кабинете вчера сидел. Он московский гусь. Махровый. Изворотливый. На букву закона давит!
– Ну, ты, Геннадий Львович, окажи там внимание. Чтобы на Горнильск не очень-то наезжали! Взяли моду! Комбинат недоволен, и так всем помогает, чем может. А тут недостоверная информация о нем поступает. Через головы. Сразу в Москву. Да, кстати, Геннадий Львович, олень-то дикарь пошел уже у вас? Мы приедем к вам. Группа из наших. Ну, как всегда. Как в прошлом году. Отдохнуть малехо, гусей пострелять, в баньке попариться…
– Да-да! Помню, приезжайте, будем рады! Баньку натопим, ансамбль танцовщиц будет со своими костюмами и бубнами!
– Ну, лады! Договорились. Если что нужно срочно, звоните. Всегда рады помочь!
Василий Песуков и Анжелика Болина переглянулись двусмысленно, изобразили на лицах понимающие улыбки.
– Между прочим, а «спатифиллум» переводится как «женское счастье», - блеснул эрудицией Песуков и показал Анжелике на раскидистые рубцеватые листья тенелюбивого растения. – Да, и кстати, это – его настоящий голландский гибрид «Сенсация».
Анжелика Петровна, миловидная, совсем еще молодая женщина, то ли из долган, то ли из энцев, черноволосая и с крашенными розовыми прядями на лбу, наклонила голову, чему-то улыбнулась и отвела глаза от нахального взгляда Василия.
А тот, рыжеволосый, с кудряшками на затылке, уже шмыгнул в свой кабинет. Исполнять обязанности. Песуков птицей был важной: пресс-секретарем в аппарате Талызина. Человек слова. Формулировок. Интерпретаций. Он знал, как одно и то же событие можно преподнести так, что в Москве это сочтут блистательной победой, а на месте – досадной неизбежностью.
Жизнь между тем текла своим чередом, бесконечно и неспешно, как река, сотканная из вздохов, шепота и внезапно возникающих смешков. В Путыме, в Красноярске, в Москве. Отличаясь лишь часовыми поясами. И степенью удаленности от того, что уже поднималось из недр – из земли, из тундры, из трещин в будущее.
***
Талызин ещё какое-то время стоял у окна.
Внизу лениво ползли по улице два мусоровоза, поднимая сизые клубы пара. Где-то за домами залаяли должно быть бродячие собаки. Город просыпался, как просыпаются все северные города — без радости, без суеты, с тяжёлым вздохом.
Он вернулся к столу, пролистал ежедневник. Праздник. Делегации. Пресса. Олени. Подарки. И теперь — беглец.
«Ну что же вы, Господи, так кучно-то наваливаете, не одно так другое», — подумал он без злости, но уже устало. Дню еще только разбегаться, а первые часы уже утомили. «Наверное, старею», — подумал он и усмехнулся. Он давно уже жил в режиме постоянного латания дыр. Где-то не хватает топлива — решаем. Где-то сорвало поставку медикаментов — звоним. Где-то комбинат давит на экологию — разводим руками, пишем письма. А тут ещё и этот Костеркин. Или как его правильно, Ядне.
История была мутная, и Талызин это понимал с первого дня. Двое нефтяников, алкоголь, хамство, угрозы оружием — и парень из тундры, который просто не стал ждать, пока его загонят в угол. Для Москвы — уголовное дело. Для тундры — обычная развязка. Но Москва не знает тундры. Москва знает отчёты.
Он тяжело выдохнул, нажал кнопку селектора:
— Анжелика, пригласите ко мне Веретенникова. И Кузовлева тоже.
— Хорошо, Геннадий Львович.
Через минуту телефон на столе мигнул ещё раз — на этот раз внутренняя линия.
— Геннадий Львович, — голос диспетчера был натянутый, — у нас странность по линии энергоснабжения второго микрорайона. Короткие провалы напряжения. Пока восстанавливается, но…
— Что «но»?
— Как будто не локально. Как если бы сеть кто-то… тронул.
Талызин нахмурился.
— Смотрите. Докладывайте.
Он положил трубку. Ему вдруг вспомнилось, как лет десять назад на учениях МЧС один лысоватый майор говорил: «Самое опасное — это не когда всё падает. Самое опасное — когда начинает мигать». Тогда все посмеялись. Сейчас ему было не до смеха.
***
НГАНАСАНСКИЕ СКАЗКИ
Авам, Авам! Небо дугой и река дугой, и радуга высоты необыкновенной, будто таймырская земля вздохнула и подняла её, чтобы самой хоть на миг стать легче – то август золотистый на исходе короткого заполярного лета пришел в авамскую тундру и прищурился: переливаясь лучами радости, он протянул к миру ладошку и одарил округу разноцветными бликами, словно россыпью янтаря и сердолика. И вся земля от края до края приняла ветерок веселости и окрасилась всевозможными оттенками охры, серебра и киновари. А где-то в речных поворотах еще зеленели сочные островки летней жизни, а где-то на дальних сопках уже проступали бурые, хмурые пятна, как молчаливые посланцы будущей зимы.
В невзрачном таймырском поселке, где сеточка нескольких улиц из разноцветных домов расчерчена осевшей за многие годы угольной пылью, ночь прошла темно-синей. Утро явилось туманом, потому что первая изморозь легла на ближайшие холмы и травы. Но низкое солнце, еще расплывчатое, белесое, умылось случайным моросящим дождем и принесло яркий свет, подчеркнув границы арки небесной, и звонкая радуга принесла сюда весть пробуждения.
Залетные чайки подняли крик и скандал на окраине, очевидно, найдя что-то годное в пищу. А тут и трактор закудахкал, захрипел, оглушил окрестность трахтараханьем – значит, уголь на предстоящую зиму сейчас развозить будут или воду к домам повезут.
Под заросшим травами бугорком пушистая мышка пеструшка проснулась и пока что тихо сидела в норке, поглядывая на маленький синий кружок, каким и видела она авамское небо в свой домашний телескоп. И мышка заметила бусинки росы на травинках, склонившихся над ее норкой, и тогда решилась выскочить наружу, чтобы получше разглядеть, как занимается утро над тундрой и розовые краски бегают по небу и прячутся в реке.
Авам, Авам! О, Господи, не нам, не нам, но имени Твоему.
Люди уже по улицам ходят, дверями хлопают, моторы гудят, а Таняку, старый рыбак и охотник, не хочет вставать с кровати. Оу! Просыпаться не спешит.
– Эй! – толкает в бок его старуха жена Нади-Дуся, – Вставай! Что лежишь, как бревно в песке прибрежном, снов не насмотришься?
Не слышит Таняку жены своей. В самом деле, сон странный смотрит. Видит, три чума стоят. У самой реки, величиной с Таймыру, стоят они. По ней льдины плывут большие и мелкие. Видит, молодой шаман незнакомый привязывает своих оленей к санке. Достает из шкур какой-то мешок. Из него мамонтовую колотушку для бубна. Ручка колотушки вверху на семь частей разделена. Семь лиц на ней.
Махая колотушкой над водой и постучав по бубну, три раза крикнул шаман:
- Хук! Хук! Хук!
Так, когда крикнул, вода сразу замерзла. Теперь, это видя, следит Таняку за ним, что же дальше будет? Повел шаман оленей по льду. Сам перешел реку. Но под идущими за ним следом другими санками лед вдруг подломился. Железный конец вожжи передового, которым он был привязан к санке шамана, порвался, и все прямо на глазах ушли под лед. Всех товарищей его унесло течение. Что такое?! Оу! Смотрит Таняку, ничего не понимает.
- Ну, парень! Место, в которое ты попал, очень с виду худое. Эти три чума — это же чумы хозяев промыслов. Они держат все промыслы на земле. – Так говорит Таняку молодому шаману. И смотрит снова свой сон.
Из чума одного, что у реки, вышли на улицу два старика. Около чума много, человек пятнадцать, людей ходят. Теперь двум старикам слышно, что говорят эти люди. Некоторые так говорят, что есть среди них, умерших людей, еще один шаман, очень большой шаман. Завтра этот шаман шаманить будет. Как перестанет шаманить этот шаман, говорят, сюда весть придет и громы придут, каких еще не было.
И видит Таняку, перед ним откуда ни возьмись стоит великан из Ледяной Страны, что лежит за горами Бырранга.
- Что делать теперь стану? – Так спрашивает удивленный Таняку великана. – Ты зачем пришел? А великан тот молчит, ждет чего-то.
В самой середине чумов мертвецов большой чум есть. Красный. Из этого чума теперь тоже слышны удары бубна. Однако, начал шаманить тот, большой шаман.
Теперь оглянулся Таняку в сторону чумов мертвых. Глядит и видит, что позади них вся земля ломается. Ломается сверху сама земля и в огромные трещины ледяные и черные, и огнем дышащие вся уходит. Также горы ломаются, когда сползает с них земля и остается один голый лед. И клубы дыма кругом и пара горячего расходятся.
Великан закричал:
- Втыкай, мой брат, хорей в землю! Сильно втыкай! Если в землю так воткнешь хорей, может быть, хоть сломается земля, но останется тундра на месте. А если не воткнем хорей в землю, то впереди нас все сломается и унесет в бездну черную, ледяную, людей унесет и чумы, и санки.
Тут Таняку воткнул хорей в землю. Так воткнул да держит хорей. Но даром держит. Земля совсем ломается, тундра вся ходуном ходит. Воткнутый хорей совсем упал.
- Оу! Что ты молчишь? Эй! - закричал Таняку.
А Великан тот так важно стоит лицом назад, как будто не слышит. На баруси похож он. Но не баруси. Санки у него огромные, как платформа железнодорожная, а хорей с печную трубу толщиной, олень у него однорогий, пестрой масти. Он у Таняку ни с того, ни сего тут и спрашивает:
– Нравится тебе наши дюрумэ и ситаби? Эти вести - не вымысел ведь, а правда самая что ни есть верная.
– Не знаю. – Так отвечает ему Таняку.
– Если станешь моим голосом, продлится твое дыхание. Хочешь? – пристал тогда тот Великан.
– Не знаю. – Ответил Таняку опять. – Чего ты хочешь от меня?
Таняку растерянный почувствовал, какой же он совсем маленький перед этим посланником Сырада-нямы, значит, от матери Подземного льда он. А у нее ведь девять сыновей… А вот если сейчас и они еще выйдут?
— Если желаешь стать моим голосом, твоё дыхание продлится вечно. Хочешь? — настаивает великан. Старый промысловик смекает, это ему предложение стать вестником, передавать мудрость древних.
— Не знаю, — снова отвечает Таняку. – Как же мне тебе верить, у тебя всего-то половина лица, а где другая? И нога у тебя одна, и рука!
– Какой же ты, однако, привередливый человек. Другая часть меня тебе не видна потому, что ты не можешь видеть тот мир, который вижу я. У меня одна половина здесь, а другая – там. Куда и ты придешь после своих дней на Средней земле. Тебе это мое положение видится уродливым, потому что у тебя глаза слепые. А всего меня тебе видеть нельзя. Потому что помрешь сразу. Или умом тронешься.
– А что и баруси такие же, как и ты? Наш народ их считает иногда вредными, нечистыми. И вид у них, да ты посмотри на себя, страшный, дети боятся. И старики боятся.
И на этом сон этот загадочный пропал, оборвался. Как в кино. Нади-Дуся не дала досмотреть, что же еще хотел передать этот ледяной Великан через Таняку.
— Вставай! Вставай! — жена, старая нганасанка, продолжала толкать его, перебирая ворох цветных одеял. – Хватит спать. Вставай, Иди! Стрекоза летит.
– Откуда знаешь? Кто летит? – спросонья и неохотно бурчит ей в ответ Таняку.
– Слышу, летит. Новости будут.
– Что ты там слышишь? Какие еще новости? Совсем старая стала… Как гагара пустое болтаешь.
Нади-Дуся не ошибалась. На площадке за домами-развалюхами садился в клубах угольной пыли вертолет. Прибыли люди из Москвы, газетчики. С ними какие-то геологи-экологи и два местных рыбака. И трое детишек.
– Сам ты болтаешь. Иди продай им ногу оленя. Шарку купишь!
Таняку неохотно-таки поднялся с постели, потирая глаза и все еще находясь в полудреме. Он еще видел и помнил явившийся ему сон и то, как дрожала и проваливалась земля, и тундра уходила из-под ног. Он знал, что Нади-Дуся всегда права, но у него не было настроения рано вставать. Тем не менее, он понимал, что эта «стрекоза» может принести какие-то важные новости для их маленького остатка – людей из крохотной таймырской общины нганасан.
– Ладно, ладно, – проворчал он, натягивая на себя теплые штаны и куртку. – Иду, но если они только чепуху про туризм в нашей тундре будут рассказывать, то я ничего им не продам.
Нади-Дуся уже успела одеться и вышла на улицу. Солнечные лучи пробивались сквозь набежавшие откуда-то облака, создавая теплое свечение над старыми и новыми домами. И угольная пыль, поднимаемая сильным ветром с вертолетной площадки, летела на них. Таняку шагал за женой следом, недовольный, думая о том, что снова придется тратить ему время на разговоры с чужими людьми.
* * *
…Мышка-пеструшка, прозываемая северянами на финский манер «леммингом» за ее внешний вид и богатую на окрас шерсть, уже целый час сидела на бугорке, прикрытая высокими стебельками трав и ждала, когда небо совсем прояснится и от авамской реки потянется невидимый ветерок. Ей захотелось совсем уже спелой толстощекой желтой морошки, а также чернички и бруснички, но чтобы добраться до них, нужно как можно шустрее перебегать от одного кустика травы к другому, а ветерок ей подскажет, где какой запах и нет ли поблизости какой-нибудь опасности. Но мышка не спешила и поглядывала, что есть еще интересного вокруг, когда услышала, как хлопают крыльями всегда такие важные и даже сердитые гуси. Это они заканчивают обучение своих белолобых и молодых гусят стоять хорошо на крыле и уже вот-вот начнут собираться в большие стаи и настраивать свои внутренние «навигаторы» на теплые края, в ту сторону, где юг. Мышка на всякий случай юркнула обратно в подземное жилище и стала снова смотреть на небо, как в телескоп, через маленькое круглое окошко норки. Пусть уже эти гуси пролетят, а с ними может быть, и мохноногий канюк и с крючковатым носом полярная сова, которые запросто могут выследить мышку и тогда, конечно, ей морошки не видать…
...Песуков тем временем уже сидел за своим столом, развалившись в кресле, и листал ленту новостей на планшете. Он любил это утреннее состояние — когда город ещё не встал на дыбы, когда можно спокойно проглотить кофе из автомата, обменяться парой фраз с Анжеликой и мысленно расставить фигуры на сегодняшней доске. Работа у него была особая. Он не строил мосты. Он строил смыслы. Любое событие можно было повернуть так или иначе. Разбитую трубу — как героизм аварийной службы. Протест — как «рабочую встречу с активом». Очередную жалобу — как «обратную связь населения». Он умел это делать. И любил.
Песуков пролистал заметку о «синем свечении над Канадой», фыркнул.
— Опять кто-то фотошопит аврору…
Потом — короткое сообщение из краевого чата: «У вас связь сегодня странная?» Он хотел ответить, но планшет на секунду подвис. Экран моргнул. И ожил. Песуков нахмурился. Он не придал этому значения — техника нынче капризная. В соседнем кабинете кто-то громко хлопнул дверью. В коридоре зазвенели шаги. Обычное утро. А в серверной администрации в этот момент инженер Семёныч, пожилой, с вечной отвёрткой в кармане, медленно водил пальцем по панели.
— Странно… — пробормотал он. Один из индикаторов мигал не в своём ритме. Не аварийно. Не критично. Просто… не так. Он потыкал клавишами, вывел лог. Система выдала сухое: "Кратковременное отклонение параметров".
— Да что же вы сегодня такие нервные… — сказал Семёныч стойке, как живому существу. Он сделал пометку в журнале и пошёл за чаем. Через три минуты в здании администрации на долю секунды погас свет. Ровно на вдох. Никто даже не вскрикнул. Кто-то пошутил:
— О, северное сияние внутри помещения!
Секретарши хихикнули. Лифты остановились — и тут же поехали дальше. Компьютеры перезагрузились не все. Один принтер выдал пустой лист. Кто-то потерял черновик документа. Мелочи. Совсем мелочи. Такие, на которые обычно не обращают внимания.
Жизнь шла дальше. В Путыме. В тундре. На мысе Косыгин. И никто ещё не знал, что это был первый щелчок. Не удар. Не гром. Просто — лёгкое дрожание под подошвами мира.
Да я же про природу, мать вашу!
* * *
Полковник запаса Стецюра ночь с четверга на пятницу дома не ночевал, а отдыхал на кожаном диване в своем кабинете, И даже не потому, что не хотел видеть жену или собаку — жена с дочкой на югах, в отпуске, а собачка давно умерла. Переночевал на рабочем месте, поскольку накануне он несколько присогубил с сослуживцами, что, впрочем, и в другие дни было не редкость. При полном соответствии с задачами спасательной службы. Его тешила и забавляла мысль, что в подсобке в наличии еще как минимум целый ящик чистой, как песцовая слеза, сорокапятиградусной водки «Сибирская».
Очнувшись после мутного сна с ощутимой тяжестью в голове, Стецюра, он же Владлен Андреевич, командир и директор известного путымского военизированного горноспасательного отряда «Моцарт», нашел на своем рабочем столе длиннющую простынь – подробный перечень случившихся в последние сутки происшествий и ЧП, и не только местного значения. Этот эмчеэсовский отчет ему занес и тихо положил в кабинете его же помощник, бывший лейтенант Пирожков.
И покряхтев, покашляв в кулак, и почесав себя на волосатой груди, он их бегло глянул. Но что-то в этом привычном утреннем ритуале казалось неуловимо странным. Он не сразу понял, что именно: отчеты выглядели обычными, рутинными, но в воздухе словно зависло какое-то напряжение.
"В Волгоградской области поезд врезался в «Камаз». Сошли восемь вагонов, пострадали 140 человек"...
"Город Карабаш в Челябинской области остался без резервного источника водоснабжения", "Дым от природных пожаров накрыл 60 населенных пунктов Якутии".
"В Карелии прорвало временную дамбу при ремонте Беломорканала". "В четырёх районах Петербурга запретили парковать самокаты".
Обычная картина российского дня: аварии, пожары, бюрократическая рутина, местные конфликты. Ничего такого, что требовало бы немедленной мобилизации или вызывало тревогу. Но Стецюра не мог отделаться от странного чувства. Гул за окном, запах сырого металла от стола, даже еле слышное тиканье настенных часов — всё казалось слишком громким, словно тишина вокруг только притворялась. Он откинулся на спинку кресла, глядя на потолок.
— Эй, Пирожков! — крикнул он, и дверь тут же приоткрылась. Вошёл молодой дежурный, с видом, будто ему только что доверили самый ответственный секрет в мире.
— Слушаю, товарищ командир! – щелкнул он каблуками хорошо начищенных сапог.
— Чего ты в кабинете хлопаешь? Как в опере… Или в гарнизоне. – Стецюра критически поглядел на сапоги помощника, потом на его лицо. – Давай кофейку сюда, да ещё рюмку «Сибирской». Сам понимаешь, башка трещит. А если хочешь, то и себе плесни. Для этой, как ее, субординации. Да! И еще, к трем часам чтобы у меня тут сидели – Лизунов, Михайлыч… Ну, ты сам понял. Чтоб кворум был.
Пирожков кивнул с пониманием и исчез уже не щелкнув каблуками, а Стецюра снова взял отчёт в руки. Его палец лениво скользил по строчкам, но взгляд будто споткнулся на одной из них:
— “Наводнение в Красноярске, временное хранилище ядерных отходов повреждено. Возможно радиоактивное загрязнение”.
— М-да, дела, — пробормотал он себе под нос, — лишь бы не сорвало крышу кому-нибудь сверху. Начнут счас и к нам звонить!
Пирожков вернулся с подносом: дымящийся кофе и гранёный стакан с прозрачной слезой. Стецюра кивнул одобрительно, не глядя на помощника. Быстрый глоток, и мир будто стал чуть яснее, покладистее да податливее.
— Ну, живём! — буркнул он, ставя стакан на стол. — А теперь, Пирожков, доложи, что у нас сегодня на вечер?
Пирожков чуть запнулся, вытаскивая блокнот, и принялся зачитывать список запланированных дел, но Стецюра уже снова смотрел в отчёт, чувствуя, как странное напряжение не покидает его.
«Наверное, недосып. Маловато поспал. А силов надо набраться –на вечер целая программа мероприятий, заодно - учебную тревогу провести надо. Эх! А приму-ка я на грудь еще рюмочку! И пошло оно все нах! Дымы от пожаров, сошли семь вагонов… Посплю еще маленько!»
Откуда кто может знать, что произойдет или случится через сутки или всего-то через несколько часов!? А время на то и время, чтобы тикать и тикать, отрешенно так, меланхолично: тик-так, тик-так, тик-так…
***
АГЛОМЕРАЦИЯ, КЛАСТЕР, ДИВИЗИОН
Геннадий Львович Талызин после каскада звонков, приема просителей, перебранки с помощниками сидел в своём кабинете со столами, заваленными картами, статистическими отчётами и сувенирами с национальным колоритом. На полке стояли выцветшие рамки-фотографии: вот он среди оленей, вот он пожимает руку местным старейшинам, вот он на фоне разлившегося после ледохода Енисея. Но сейчас эти фотографии, ему показалось, какие-то устаревшие, смотрели на него с тихим укором.
Ему на рабочий стол сегодня с утра вместе с почтой принесли самый свежий и очередной документ: правительство России утвердило долгосрочные планы социально-экономического развития опорных населенных пунктов Арктической зоны. В их числе агломерация Горнильск – Путым и поселок Диксон. Какой уже год остающиеся в топе десяти вымирающих российских городов и поселков. Он уже раньше видел наброски этого федерального творчества. И удивился, что в них опять на несколько десятков лет вперед запланированы… обустройство дороги до аэропорта, ремонт и обновление давно уже изношенного жилого фонда, а заодно и «изучение вопроса улучшения доставки и качества питьевой воды» …
Эх! Если бы да кабы. Ведь эти же самые вопросы здесь пятнадцать лет решали чиновники до него, над ними морщат свои лица путымские специалисты и руководители сегодня. А тут еще на десерт добавили, оказывается, Путым внесен в какой-то прежде неслыханный кластер: Горнильский дивизион!
«А это что еще такое? – недоумевал многоопытный администратор Геннадий Львович. И сам же для себя находил ответ.
– А что здесь ломать голову? Картина ясная. Сидят на Мальдивах господа в трусах и с коктейлем в руках, лениво смотрят на море, где качаются их яхты. И сами они в это момент могут показаться кому-то инопланетянами, столь необычно и шикарно, и роскошно все вокруг них.
Сидят, скучают и придумывают, как назвать их владения, что в тысячах километрах от теплого моря, в той самой разоренной таймырской тундре в виде чадящих труб, дырявых металлургических цехов и сверхглубоких рудников? Думали, гадали и решили: пусть это будет дивизион. А сами они, понятное дело – генералы. А всё остальное – пехота. У генералов – припухшие кошельки в заграничных банках. У пехоты – лопаты и кирки, обветренные, отмороженные лица и глаза, горящие жаждой хотя бы разок в своей дурацкой жизни увидеть те самые Мальдивы.
Господа в шезлонгах, в солнечных очках и в трусах отмечают круглый год День народного единства. И девочки в бикини порхают подле них на волейбольной площадке, притворно попискивают и облизывают влажными язычками припухлые и накаченные ботоксом губы.
А страна сама, Россия, строем панфиловского монолита шагает в светлое будущее. И бородатый фрик, записанный в философы, сидит в это время за бутылкой бормотухи в чужом гостиничном номере московской гостиницы и бормочет себе под нос про то, что и будущее это не как у всех, а с особым таким, на сверхзвуковых скоростях и новых физических принципах, не имеющим нигде аналогов суверенитетом».
Вот даже до таких воображаемых в своем уме памфлетов дошел Геннадий Львович, многое повидавший за свои годы, приученный молчать и держать язык за зубами, но все еще размышляя и думая про эту странную свистопляску постоянства, когда все ждут перемен. А их все нет и нет…
…Крутится земля, бегут года, мелькают дни. А здесь, на семидесятой широте, у населения все та же из года в год борьба со свалками мусора у подъездов, ремонт путымских дорог и установка вдоль них освещения, а также информационных систем, борьба с незаконным выловом биологических ресурсов, обкатывание очередного нового, присланного в неведомую глубинку из Красноярска назначенца на высокую должность чиновника – одни и те же заботы при каждом новом поколении. Одни уходят навсегда в списки почетных граждан Путыма, другие так и остаются безымянными северянами. Большинство из них съезжают обратно на материк, к могилам родственникам поближе.
На их место прибывают новые поселенцы. Некоторое время они, еще сохраняя запал романтизма и свежести, активно борются с невзгодами захолустной жизни, затем год за годом помаленьку стираются, спиваются, дряхлеют. Некоторые еще рыпаются, пытаются выехать куда-нибудь на материк, да так и уходят в безвестное небытие и забвение, на всеобщую свалку костей и черепов, а им на смену опять из самых разных дряхлеющих российских закоулков заплывают по житейской реке уже новые еще не слишком отмороженные отряды соискателей лучшей доли и прибыли, и уже на авантюрном энтузиазме засучивают рукава.
Чтобы снова и с новым азартом бороться… с завалами мусора у подъездов, заниматься ремонтом дорог и информационных систем, между делом малость промышлять незаконным выловом биологических ресурсов. На том и складываются десятилетия, эпохи и целая летопись трудного освоения заполярных широт. Это толстая и потрепанная книга истлевших страниц из сгнивших надежд, отдельных страстей и возможностей. Однако тем, кто прямо сейчас включен в этот будничный азартный круговорот свершений и подвигов недосуг вникать в такого рода писания, не до размышлений, ибо жить-то хочется, причем жить здесь и сейчас! И что до того, что было когда-то?! И что до того, что когда-нибудь будет?
***
***
...У кого есть телефон, у того и правда. Сила – в телефоне. Хотя, конечно, все зависит от того, в чьих руках телефон и у кого повыше этажерка в государевой палате. И тогда по телефону можно решать любой вопрос.
Талызин не так, что устал, но в сумбурных мечтаниях закинул руки за голову, смотрел в потолок, когда очередной звонок вырвал его из раздумий. Он тяжело вздохнул и поднял телефон. На том конце слышалось раздражение, хотя человек старался говорить ровно.
Опять звонят из Красноярска.
– Вы меня поймите! – объяснял Талызин в телефон, привычный к терпению. – У нашего округа в бюджете нет ничего своего. Кроме непонятного особого статуса, у нас в казне пусто-пусто. Всё зависит от Красноярска! И хорошо, если Горнильск чего-нибудь нам подбросит. У нас, сами знаете, люди без работы сидят, да, правильно, спиваются, вешаются и стреляются! Но сейчас к нам пришла еще и эта «Ост Нефть»! Разворачиваются! Это же, как второе пришествие! Сталинской индустриализации широкий шаг!
Собеседник на том конце, видимо, пытался что-то вставить, но Талызин не давал ему возможности перебить.
– Да-да, я понимаю, с нашей, таймырской нефти, это же сразу пять бюджетов Красноярска! Ну, а нам-то что с того достанется? Два сборных домика и пять лодочных моторов на весь Таймыр? Да-да, и ещё оленина копченая. В масле! Из бензола. И запечённая в солярке…
Геннадий Львович резко с телефоном в руке поднялся из кресла и подошёл к окну, где открывался вид на синеватое небо и грязные серые городские дороги. На главной площади ветер колыхал на высоких мачтах флаги. Махнув рукой, словно прогоняя невидимых врагов, он продолжил:
– Пастбища оленьи, озёра и реки – они уже сейчас залитые нефтью! Химикатами. Тундра ободрана вездеходами! Енисею – второй реке России – скоро кирдык. Из-за загрязнения. А он ведь, батюшка, тысячу лет кормил людей и никакого бюджета не требовал!
Собеседник что-то опять ответил, но Талызин лишь устало выдохнул:
– Да я понимаю, что это федеральная программа, но у нас здесь люди живут! Не статистика, а люди! Ладно, ладно, раз надо порешать вопрос, будем решать. Лады, договорились! Работаю… – он бросил телефон в мягкое кресло и еще долго смотрел на него, словно тот и был виноват во всех его бедах.
***
***
За 1400 километров от Путыма
Командир красноярского отряда военной транспортной авиации подрабатывал у хозяйственников и тем самым обеспечивал выживаемость отряда в новых экономических условиях. Деньги делать разрешили почти всем, Центру надоело опекать и содержать регионы, они сами теперь должны были заботиться о своей безопасности, прибылях и промыслах, не забывая отстегивать положенную ренту на самый верх федеральной пирамиды. И с другими территориями, гражданскими и военными, чиновничьими и силовыми структурами происходило то же самое. Азарта особого ни у кого уже не было, была тупая необходимость, а еще привычка жить, что бы не творилось и не происходило вокруг. И потому апатия, безучастность, равнодушие к политическим и финансовым экзекуциям, вывертам и издевательствам управляющих страной и ее разором покрыли пеленой безразличия давно уже население основательно раздробленных и обреченных на дальнейший развал территорий.
В это время Максим Тюриков, командир двухмоторного воздушного судна с белым медведем и красной звездой на хвосте, пилот военного ведомства, готовился к вылету. Самолёт был загружен почти полностью: метеорологи, промысловики с семьями, геологи, сотрудники Гидрографии. Всё шло как по маслу, пока за полчаса до вылета ему не сообщили о дополнительных пассажирах.
Почему-то у каждого сотрудника спецслужб на физиономии написано, что он оттуда. Как ни маскируй. Даже если он приветлив и улыбается, чуткий человек сразу улавливает некую засекреченность его манер и обхождения, и видит его скрытую униформу с подвохом. Может быть, этих сотрудников специально так тренируют, но есть в их внешности какой-то особый знак, как бы говорящий о том, что на человеке из этого контингента печать негде ставить – она к нему просто не прилипает. Хорошо, когда эти сотрудники вам не докучают каждый день и час, а появляются лишь в каких-то особых обстоятельствах. Они, конечно, не носят с собой капкан, который могут некоторое время скрывать от вас в кармане или под полой, но зато могут сразу предъявить удостоверение и начать выкручивать если не руки, то мозги. Такая у них работа. Не ждать ничего хорошего. Словом, ничего хорошего от них не жди.
Начальник службы организации перевозок аэропорта Косыгина, Щепеткина Наталья Михайловна, вручила Тюрикову шахматку - список пассажиров, зарегистрировавших на рейс.
– Да, и вот к этому списку еще пассажиры, - их тоже нужно взять на борт, - виновато как-то пояснила начальник СОПа.
– Хм! У нас и так уже перегруз! Помимо багажа пассажиров везем еще мешки геологических проб, оборудование от этих самых геологов! Куда еще грузить? – заартачился Тюриков. – Нет, увольте, но я не могу так. Не положено. Мест нет.
Наталья Михайловна предполагала, что летчик не такой уж и сговорчивый. И потому она тут же и показала рукой на стоявшего рядом с ней мужчину в добротной меховой куртке, в хороших и дорогих сапогах – специально для Арктики. Мужчина стоял как будто бы он здесь ни при чем и светился румяным лицом. Как будто на Пасхе.
– Будем знакомы! Майор Мухорин Лев Давыдович…
Майор фээсбэшник протянул розовую ладонь и глянул на Тюрикова с дружелюбной улыбкой, а тому показалось, что это ухмылка. Ранее они не встречались, хотя на мысе Косыгин Тюриков бывал почти каждые три месяца – тамошние геологи и метеослужба находили средства на заказ чартерных рейсов.
– Капитан Тюриков! Максим. – представился и командир воздушного судна.
– Капитан, это задача федерального уровня. Мне не понятно, чем вы недовольны? – глядя высокомерно в глаза Тюрикову, вмешался в разговор комитетчик.
– Товарищ майор, борт и без того переполнен, регистрация пассажиров закончена…
Щепеткина протянула листок, список дополнительных пассажиров.
– Сотрудники встретят их в аэропорту, сразу по приземлению, так что переживать вам нечего.
– А они что? Тоже сотрудники?
– Каждому выдан паек согласно инструкции, вас они ничем не обременят.
Пять живеньких бодрых мужиков в отличной зимней экипировке и со своими баулами-сумками смотрели по сторонам…
– Они заключили контракт с Министерством обороны. И теперь, сами понимаете, они такие же люди, как все. Судимости с них сняты.
Тюриков молча кивнул. Он видел этих людей. Несколько раз. В разных аэропортах, в разных городах. Всегда в сопровождении людей в штатском, с той самой "печатью" на лице, которую он так хорошо научился распознавать. Этих, с контрактом от Министерства обороны, он тоже видел. Они отличались от обычных пассажиров какой-то особой, настороженной уверенностью, даже в толпе. Их взгляды были цепкими, оценивающими, словно они постоянно сканировали окружение на предмет угроз. И сейчас, глядя на пятерых бодрых мужиков, стоящих рядом с майором и Щепеткиной, Тюриков вкусил знакомое предчувствие опасности: вряд ли этот рейс обойдется без воздушных ям и осложнений.
"Федерального уровня", – прозвучало в голове. Это означало, что спорить бесполезно. Майор Мухорин, с его "дружелюбной" улыбкой, явно не собирался идти на уступки. И Щепеткина, хоть и выглядела "виноватой", явно выполняла приказ.
Тюриков вздохнул. Его работа – пилотировать самолет, доставлять людей и грузы. Но иногда эта работа превращалась в нечто другое, где он становился лишь винтиком в чьей-то большой игре. Он посмотрел на список дополнительных пассажиров. Пять имен. Пять жизней, которые теперь зависели от его решения, от его готовности принять этот "груз".
"Хорошо, товарищ майор", – произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – "Раз задача федерального уровня, значит, будем искать место. Но учтите, оборудование геологов уже занимает значительную часть багажного отсека. Придется им как-то уплотняться".
Майор Мухорин кивнул, его улыбка стала чуть шире, но в глазах ничего не изменилось. "Благодарю за понимание, капитан. Ваши люди помогут с размещением. А эти пассажиры, как вы сами видели, вполне самостоятельны".
Тюриков посмотрел на пятерых мужчин. Они действительно выглядели крепкими и способными справиться с любыми трудностями. Их зимняя экипировка была безупречной, а баулы-сумки выглядели внушительно. Он знал, что за такими контрактами с Министерством обороны часто стоят не только снятые судимости, но и определенные навыки, которые могут пригодиться в самых разных ситуациях.
"Понял", – коротко ответил Тюриков. Он повернулся к Щепеткиной. – "Наталья Михайловна, подготовьте, пожалуйста, посадочные талоны для этих пяти пассажиров. И проследите, чтобы их багаж был доставлен на борт без задержек".
Щепеткина кивнула, облегченно выдохнув. Майор Мухорин тоже выглядел довольным. Тюриков же чувствовал, как внутри нарастает привычное напряжение. Он знал, что эти пять человек – не просто пассажиры. Они – часть чего-то большего, чего-то, что он, как пилот, не должен был знать, но от чего не мог полностью отстраниться.
***
…Важно не то, как и кем что-то написано, а то, как и что читают. В море сообщений, потоков самой пестрой информации каждый выбирает то, что ему нравится и то, что ему представляется интересным. Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, в какую сторону закручены спирали твоей галактики.
…Панкрат вошёл в кабинет пресс-секретаря, где воздух с утра пропитан кофейным ароматом и типографским запахом распечатанных документов. Песуков поднял глаза от бумаг, широко улыбнулся. и показал рукой на стул.
–Проходи! – Он показал рукой на стул. И тут же ошарашил:
– С чего начинается Родина?
Панкрат от неожиданности онемел, не понимая, с чего это вдруг Песукова занесло на патриотизм. А Василий рассмеялся, наверное, от того, как легко удалось ему вогнать Панкрата в конфуз.
– Хочешь скажу? С подборки новостей! — заявил Песуков пафосно и тут же ухмыльнулся. Он потряс перед носом Панкрата пачкой листов, только что снятых с принтера. — Каждое утро кладу обзор на стол главе района: где, что, когда? Кто владеет информацией, тот владеет всем миром!
– Ну-ну, – Панкрат скрестил руки на груди, слегка прищурился. — Думаешь, он это всё читает?
Песуков откинулся на спинку кресла, сияя самодовольством.
— А можно подумать, ты сам никогда не следишь за новостями, — парировал он. — Без новостей сейчас, как без воды — ни туды и ни сюды.
Панкрат вздохнул.
— В этом ты, вообще-то, прав.
— И не скромничай! Я во всём и всегда прав, — с улыбкой и назидательно подчеркнул Песуков, поправляя галстук.
— Про «скромничай» я чего-то не понял, — Панкрат поднял бровь. — Это ты самого себя так распаляешь?
Песуков рассмеялся.
— Ну, ты, братан, завёлся! Я в другом смысле. Сам себя не похвалишь, так кто же ещё? Слово доброе за тебя скажет...
Панкрат недоверчиво покачал головой.
— Запутал, да ладно, проехали. Я, вообще-то, к тебе по делу. На минутку. Насчёт пропавшего на путоранском кордоне егеря. Есть ли какие-нибудь новости? Меры какие-то принимаются?
Улыбка сползла с лица Песукова, он сделал серьёзное выражение.
— Да, это ведь театр абсурда! Сам знаешь, дирекции заповедника сейчас не до егеря. У них свои разборки: растрата имущества, финансовые аферы. Вот-вот пойдут под суд.
— Я в курсе. Строили в Путоранах домики якобы для развития туризма. А прокурор по этому делу — оказалось, дальний родственник директора заповедника.
Песуков удивлённо поднял брови.
— Да ты что?! Вот не знал. Занятная история складывается. Как раз для очередной криминальной хроники...
— Так насчёт егеря что? Есть какие-то меры? — настойчиво повторил Панкрат.
Песуков развёл руками.
— Администрация района направила письмо в Москву, в министерство, в этот самый Росприроднадзор. Будем посмотреть, то есть ждать, что ответят.
Панкрат сжал губы, покачал головой.
— Так человека, может быть, спасать давно надо! А вы письма в Москву...
Песуков пожал плечами.
— А на какие шиши спасать? Где деньги на вертолёт? У администрации района — точно нет. В уголовном розыске, у РУВД — тем более. И потом, кто, если не само руководство заповедника, должно беспокоиться о своих кадрах?
— Дурдом, ей-богу, дурдом! — пробурчал Панкрат, чувствуя бессилие.
— Не то слово! Это... как из серии «невероятно, но очевидно». Нет, а ты прикинь: вот отправишься сам в рейд на какой-нибудь кордон, а за тобой некому прилететь, и рация у тебя не работает?! А?
Панкрат поморщился от этой мысли.
— Спаси и сохрани!
— Или ваша контора побогаче будет? Найдут деньги на авиацию? — усмехнулся Песуков, явно поддразнивая.
Панкрат развёл руками.
— Не знаю, как сказать. Накаркаешь сейчас. С Карское море! Арктическая служба контроля — это, сам знаешь, совсем другое министерство. Но там тоже свои расклады и нюансы.
Они замолчали. Панкрат огляделся по сторонам, заметив на стене фотографию Песукова с губернатором, оба улыбаются, пожимая руки. Стало неприятно.
С пресс-секретарём он общался часто и, в принципе, поддерживал дружеские отношения. Благодаря этому иной раз получал от него нужную информацию по обстановке в отдалённых и ближних таймырских поселениях. И, конечно, было полезно знать о раскладах и ситуации в районе: о том, чем занята администрация, где какие скандалы, чего ждать северянам из Красноярска или Москвы. Поэтому Панкрат забегал в администрацию, чтобы быть в курсе событий и быстро решить важные вопросы по службе.
Но сейчас он почувствовал, что между ними пролегла невидимая занавеска непонимания, диссонанса. Они жили в разных плоскостях, хотя быть, может, в одной больничной палате…
— Ладно, спасибо за информацию, — холодно произнёс Панкрат, направляясь к выходу.
— Всегда рад помочь, — отозвался Песуков, снова улыбаясь своей дежурной улыбкой.
* * *
ДАНИЭЛЬ В ШАНХАЕ
***
Тундра большая, топкая, с холмами и перелесками, низкими кустиками и высокой осокой, упрямым багульником и покорным ситником, с мелкими птичками и шмыгающими часто из-под ног лемингами, бывает, вздыхает, бывает, прислушивается, а иногда просто смотрит и кто-нибудь посторонний чувствует ее стеклянные глаза.
...У небольшой реки среди кочек и вязкого ила, застрявший по колено в воде, стоял маленький беспомощный человек и махал руками, дергался плечами и топал кое-как ногами и кричал в небо. Он кричал на духов воды и земли, на ветер, на такие же маленькие и угнетенные холодом деревья, на кочки, на облака.
Почему вы меня не спасете? Почему вы отнимаете мою жизнь? Почему вы делаете так, что мне все время плохо и неуютно? Человечек сердился, человечек не понимал этой безжалостной правды – нет вины никакой за Вселенной, вся вина – в нем самом.
И Слово услышало его. И подошло, и тронуло за плечо. Не кричи. Не надо. Вот обернись, у тебя за спиной опасность. К тебе подбирается не росомаха и не волк, а такой же, как ты человек. И у него в руках не нож железный, а бумажка. В ней, на этой бумажке, записано, что ты никто на своей земле, потому что твоя земля и все, что в ней, этому человеку переданы в собственность. Он хозяин твоей земли. Он здесь будет рыть и копать, ставить вышки и бить сваи, он наполнит всю округу скрежетом и грохотом, запахами мазута и жженого железа.
Он ушёл под утро — в тот час, когда путымская ночь ещё держится за козырьки крыш, дворы, улицы, но уже не смеет ими владеть. Между домами и через четырехугольники дворов он пробирался перебежками, но, если замечал прохожих, шел обычным шагом, чтобы не привлекать их внимания, не оглядываясь, не ускоряя шаг. Страх в нем был правильный, тундровый: такой, что держит в уме сразу все – и звуки, и запахи, и малейшее постороннее движение. Он знал — его будут искать. Не потому, что очень уж важный он или опасный беглец, а потому что городской порядок не любит пустоты или недостачи чего-то того, что должно быть по описи. Если кто-то выпал из документа — его обязаны вернуть на место, хотя после этого, могут просто смять, как бумажку, чтобы выбросить тут же в корзину. Но прежде все равно оформить и закрепить в документации. Протоколами, судебным постановлением.
Город пропах мусором, мокрым щебнем и соляркой. На производственных площадях заводились машины, кто-то куда-то ехал, в некоторых дворах хлопали дверями, стучали мусорными ящиками, ругались, били стекло, гремели железом.
Он шёл к реке. Вода не оставляет следов. Вода – это свобода. Она уносит дальше, чем самые быстрые ноги. Река для него спасение. Но она за домами, пустырями. Нужно выбраться к лодочной станции, где Енисей тяжёлый, многомерный и несуетный, несет в себе силу, которая ни о чем не спрашивает и никого не слушает. Здесь почти на километр тянется крутой обрыв, по всему берегу большие валуны, галька, рыбацкие сарайчики и ржавые будки из старых небольших контейнеров, у самой воды покачиваются обычно две-три лодки. Любительские, облезлые, с побитыми бортами.
На одной из них мотор не снят. Хозяин или вернулся с рыбалки или собирается отчаливать куда-то по реке. Он возился у открытого бокса под обрывом, склонившись спиной, чего-то стучал по металлу.
Даниэль присел на одно колено, будто поправляет шнурок. Сердце стало ровным. Он смотрел и считал: расстояние, течение, берег. Можно, — подумал он. И тут же голос внутри сказал — нельзя. Внутри что-то встало, как ненадежная кочка под ногой. Чужое. В тундре это слово означало только одно: не твоё — не трогай. Брать нельзя. Не потому, что поймают. Не потому, что крик будет. А потому что духи помнят. И люди помнят. И когда-нибудь всё равно придут, потребуют вернуть долг. Он вспомнил вдруг своё настоящее имя — то, которое не звучало в городе и которое он не произносил вслух уже много лет. Имя, которым его звали отец и дед. Имя, в котором не было моды, но была родная земля. Едэйко. По-ненецки это означает «новый человек».
— Нет, — сказал он тихо. Сказал воде. Да, до лодки совсем близко, всего несколько шагов. Ее можно быстро оттолкнуть, запрыгнуть, запустить мотор – и сразу же рвануть на течение, уйти вниз на сколько хватит бензина. Лодку потом можно где-нибудь оставить, а далее тундра спрячет, где следов очень много. Да не каждому они видны.
Повозившись со шнурками, отряхнув штаны, он встал с камня, галька под ногами зашуршала. В голове вдруг всплыло странное: как-то его дедушка Мюсена рассказывал, почему люди тонут. Вода принимает не всех. Кого-то она несёт, а кого-то сразу отдаёт обратно, на берег. Под ноги тем, кто ищет.
— Ну, — тихо сказал Даниэль, — Если все это так, так что же я здесь буду делать? Лодки не надо. Надо пешком.
Человек у бокса его не видел. Лодка осталась. Вода в реке закручивалась у прибрежных камней и плавно бежала, как будто ничего не было.
Даниэль скорым шагом пошел по берегу держась поближе к обрыву, чтобы никто не мог увидеть его сверху. Решил, что нужно идти в обход. По правую сторону. По самой окраине города. Через горки, кусты, перелески, сырые места, где следы быстро исчезают.
Он шёл долго, держась низин, прячась в тени, огибая открытые пространства, заброшенные здания и постройки, где некогда стояли нефтяники или геологи. Город оставался справа — уже проснувшийся, недружелюбный.
Через пару часов он вышел к небольшому пригородному поселку. Это место называли «шанхаем». Здесь всегда было так — разор, грязь, провисшие провода, кривые улицы, по которым ходили только те, кому уже некуда было идти. Несколько полуразвалившихся домов, облезлые фасады, окна, забитые листами фанеры, чем попало. Старый магазин с ржавым замком и выцветшей табличкой с часами работы — как издёвка над временем.
Напротив, у покосившегося столба, стояли нарты. Трое живых оленей. Упряжка спутана, ремни брошены кое-как. Оленей уже атаковали собаки — дворовые, мелкие, злые. Они лаяли, бросались, отскакивали.
Даниэль остановился.
Олени стояли, терпели. Глаза спокойные, тёмные. Они стояли здесь давно — не час и не два. Он сразу понял: человек приехал на пяти. Двух нет.
По брошенным ремням, по лямкам, по следам волочения — всё было ясно. Продал. Или забил за домами. Или и то и другое. Неважно. Хозяин где-то здесь. В одном из этих домов. Может, валяется пьяный. Может, мёртвый. Может, просто не хочет выходить. Или не разрешают?
Даниэль знал: здесь опасно. Здесь могли сидеть менты. Могли ждать. Могли просто быть люди, которые теперь хуже зверей. Но это было своё место. Плохое, грязное, но своё. Здесь жили старики из тундры. Здесь иногда появлялись знакомые. Здесь знали, как молчать.
Он подошёл к оленям, отогнал собак, поправил упряжь. Олени восприняли его спокойно. Они чувствовали — он свой.
* * *
...Так и прошло почти полдня бесполезных звонков, рутинных заданий, объяснений, докладов. Талызину стало скучно в кабинете. Он из окна смотрел на площадь, на уходящее в далекие горы солнце и бегущие следом за ним облака, перевел взгляд снова на площадь и тогда увидел, как неожиданно поникли только что развевающиеся на ветру флаги около здания администрации. Талызин сразу же вызвал к себе Песукова. Он и раньше его использовал для разных мелких поручений.
Дверь кабинета приоткрылась, и в неё заглянул Василий Песуков.
– Геннадий Львович, всё в порядке? – мягко и участливо спросил он.
– В порядке, в порядке… – ответил Талызин, махнув рукой, будто муху отогнал. – Ну, что там с твоими коллегами, московскими журналистами? Едут? Или уже приехали?
– К обеду должны уже быть.
– Ты говорил, у них с собой какая-то аппаратура для съемок… Ты это, не ленись, сгоняй все-таки в аэропорт. Я нашу вторую машину уже вызвал, через полчаса будет у входа. Надо все-таки встретить, чтобы солидно и прилично с нашей стороны все было…
– Да-да. Само собой. Думаю, мы предъявим им весь наш позитив. Кстати, вы видели, буклеты пришли с туристическими маршрутами? Это можно красиво подать… И проект нового водозабора тоже покажем…
– Позитив… – повторил Талызин, словно пробуя это слово на вкус. – Да, и кто в это наше процветание поверит, Песуков? Тут люди сидят без работы, а мы о кластерах. Но ты давай, что-нибудь придумай. Поухаживай за ними. Покажи им оленей, этнопарк, своди в краеведческий музей, ну, хоть что-нибудь светлое продемонстрируй. – Талызин закачал головой, задумался. – А сейчас вот что, Василий, пока есть у тебя время, возьми у Анжелы ключи от «Бастиона», прихвати с собой Веретенникова, сходите вместе и посмотрите, как там и что – двери проверьте, все проверьте. А то, понимаешь… – Талызин вдруг осекся и не раскрыл, чего же потребовалось понимать.
Он решил, что нет никакого резона делиться с Песуковым посетившими его в этот момент мрачными мыслями. Но странная и внезапная игра ветра с полотнищами на флагштоках показалась ему подозрительной, может быть, раньше он просто не обращал внимания на эти фокусы природы, а сейчас что-то его насторожило.
– Я пока что проеду по городу, дела кой-какие имеются, а ты, давай с Веретенниковым и потом сразу дуй в аэропорт. После обеда встретимся в кабинете, с журналистами твоими познакомишь…
«Бастион» - специальное подвальное помещение в правом крыле здания, заложенное в проект еще со времен строительства и предусмотренное на случай каких-нибудь чрезвычайных ситуаций, на самом деле и было убежищем для сотрудников администрации, соседних дома культуры, узла связи и населения близлежащих домов.
Веретенников – уставший человек пенсионного возраста, начальник сектора по гражданской обороне при администрации округа, он же заведующий хозчастью, отвечал за исправность дверей и мусорных бачков по всем этажам и кабинетам. отправился вместе с Песуковым на нулевой этаж.
Веретенников, сопя и придерживая в руке свою большую связку ключей, косился на Песукова то одним глазом, то другим. И наконец не выдержал:
— Ты это… Вась, как-то слишком празднично одет, что ли. — Он кивнул на узкие лакированные ботинки и идеально выглаженные брюки, которые в полумраке коридора блестели, как два угря с витрины ночного гастронома. — В "Бастион" в костюмчике-то… как жених на выданье.
Песуков откинул чёлку и улыбнулся уголком губ — так, как улыбаются люди, которые уверены, что их обаяние — оружие массового поражения.
— Я, Иван Савельевич, всегда так. Имидж — это, знаете ли… инструмент. И потом, — он чуть приподнял подбородок, — я представляю администрацию.
— Угу, — хмыкнул Веретенников, обходя лужицу мутной воды у выхода на лестницу. — Представляй. Только, если чё… В подвале лучше в резиновых сапогах. Да таких, чтоб до колена. Мало ли что там подтекает.
— Подтекает — это у вас в Гражданке может что-то подтекать, — уязвлённо фыркнул Песуков. — У нас всё под контролем.
Веретенников ничего не ответил. Он просто посмотрел на Песукова долгим, стариковским взглядом, который умеет одновременно выражать и жалость, и предчувствие, и мудрость, и обречённость. Потом вздохнул:
— Ну, смотри, как знаешь…
По пути они проверили электрощитки, наличие пожарного оборудования, когда же попытались через магнитную карту открыть массивную дверь в убежище, она попиликала им красным сигналом и оказалась обездвиженной. Попробовали большим ключом покрутить в замке – ничего из этого не получилось, дверь как будто вросла в металлический каркас в бетонной стене. Догадливый Песуков сбегал к пожарному щиту на первом этаже, схватил первый попавшийся небольшой красный ломик и с его помощью попытался хотя бы немного расшевелить дверь. После некоторых усилий ключ наконец-то провернулся на два оборота, а дверь все равно не послушалась, пока Песуков вновь не попробовал поддеть ее снизу и сверху ломиком. И тогда она поддалась. А вместе с ее скрипом из специального подвального помещения в нос взломщикам пахнуло густым и плотным облаком канализационной вони. Оказалось, до самых ступенек убежище было заполнено фекалиями и каким-то плавающим поверху мусором.
Ошарашенный Песуков присел и даже присвистнул.
– Это называется «приплыли»! А там же и запас продуктов, специальная связь! Спальные места даже имеются!
– А я-то думаю, откуда это по всему зданию в последнее время вроде бы, как и запашок? – удивился Веретенников.
– Иван Савельевич, давай пока что Талызину ничего не докладывать, – предложил сообразительный Песуков начальнику гражданской обороны и пояснил, – Он же сейчас наверняка на обед, как всегда, к себе домой поедет. Не будем портить ему аппетит!
– Хе-хе, думаю, что и после обеда такая новость ему встанет костью в горле! – заметил Веретенников, но согласился с пресс-секретарем. – Самим еще переварить эту ситуацию нужно. Месяца три назад сантехники специально проверяли, ничего такого не было.
Совместными усилиями они попытались задвинуть дверь обратно, но так и не смогли – осталась щель, достаточная для теперь уже беспрепятственного перемещения специфического запаха на другие этажи и в кабинеты администрации.
Лакированный ботинок, тот, что на правой ноге Песукова, оказалось изрядно измазанным в подвальной субстанции, которой никакой жених не пожелал бы касаться даже взглядом.
Веретенников тихо произнёс:
— Видишь… говорил ведь. Сапоги нужны.
Песуков не ответил. Он просто стоял — раскрасневшийся, униженный, и впервые за долгое время совершенно нелепый в своём парадном костюмчике.
– Велика Россия, а ступить некуда, чтобы не вляпаться и не удивиться, и не ужаснуться повсеместному срачу, разгильдяйству и безалаберности.
– Нет, не так. Правильно будет по-другому: «Велика Россия, а спешить некуда».
***
***
Панкрат едет в аэропорт встречать Анисию
Не распаковывай. Оно ведь уже хорошо слежалось, притихло. Не надо тревожить и зря ворошить. Это может быть больно и сейчас совсем ни к чему. Панкрат разговаривал сам с собою. Он говорил о чувствах. И конечно после этих событий очень сильно помятых, но упакованных, спрятанных где-то в особых секциях души, может быть, как раз для того, чтобы лучше сохранилось и не загромождало память.
Не пришей кобыле хвост. А пришей обратно пуговички к своей старой рубашке. А то вот совсем распоясался.
В лето Господне тридцать четвертое, после такого же количества своих зим и вёсен на грешной Земле Панкрат Осокин весело катил прямиком в путымский аэропорт Далдыкель видавшую виды шикарную «Чайку», лимузин для молодоженов и министров. Катил по извилистой трассе среди тундры, а это почти что шестьдесят километров ломаного асфальта от самого Путыма.
Раритетную «Чайку» он получил в прокат от пенсионера Виктора Кузьмича, случайно попавшемуся Панкрату во дворе пятиэтажки, когда тот неторопливо складывал в просторный салон красные кирпичи.
- Ой, Виктор Кузьмич, здравствуйте! – весело поприветствовал Панкрат соседа и полюбопытствовал: - А что это вы в такой роскошной и легендарной машине стройматериалы возите?
- Здравствуй, здравствуй, Паня-Панкратий! – отозвался Кузьмич. – Видишь ли, печку хочу отремонтировать, а то и обновить. Да, ты же знаешь, у нас домик стоит на Элдене у самого озера. Скоро голец пойдет, хочу рыбки половить, душу отвести на природе… Да, а ты сам-то куда? Спешишь что ли?
- Эх, Виктор Кузьмич! – Панкрат озадачился. – В самом деле, спешу. Еще как спешу! В аэропорт мне срочно надо.
- Что ли встречать кого-то собрался? Начальство? Или…
- Да, Виктор Кузьмич, угадали. Так и есть! «Или»… Наверное, супругу будущую, ну, значит, это – возможно, невесту встречать надо! Сегодня прилетает. А тут, как назло, машина моя в мастерской, мост починить требуется. Ребята знакомые из авиаотряда обещали на вертушке за пятнадцать минут по пути забросить и вот только что узнал, им вообще почему-то запретили на сегодня вылеты…
Так слово за словом, Осокин разжалобил Кузьмича и тот сам предложил по такому важному случаю выручить молодого соседа, кстати, известного в городе и в тундровых поселках государственного инспектора природоохраны.
Панкрат получил «Чайку» до вечера, чтобы съездить в Далдыкель, в тот самый путымский аэропорт.
Анисья однажды уже прилетала в Путым на краевую конференцию экологов, а встретились они первый раз и познакомились на материке, почти год назад, в Краснодаре, когда Панкрат получил трехмесячный северный отпуск.
И Анисья там оказалась тоже в отпусках, заехала погостить у родителей. А Панкрат в это же время с друзьями однокурсниками гулял-встречался, на море отдыхал, на курорт ездил.
«Хмельной повар», кафе-бар, что на улице Сергея Есенина их и свел. Анисья зашла туда с подругой, их раззадорило прикольное название заведения и, оказалось, там еще есть и музыка. Она, выпускница Кубанского университета, сотрудница затерянной где-то во льдах метеостанции и Панкрат, крепкий северянин с живым чувством юмора, нашли друг друга за одним столиком.
Она, как геофизик, могла говорить часами о тектонических плитах и геохимических процессах, а он — о природе Таймыра, о том, как важно сохранять его первозданную красоту. Их разговоры, начавшись как шутливый и теплый обмен впечатлениями о жизни в Заполярье, дали быстрые ростки дружелюбия, а затем и включили тайный магнетизм взаимной симпатии.
Анисья понравилась Панкрату не просто статью и естественной такой кубанской красотой, а еще и крепостью ног и тем, что на ней скромное летнее платье. Понятно, что большинству мужчин у женщин нравится то, что повыше. А Панкрату, как человеку практичному, предусмотрительному, глянулись Анисины лодыжки. Что на каблуках, что босая, а эта часть ее ног все равно изящная и как бы волнующая его впечатлительность. Может быть, оттого что с такими ножками можно и до Путораны дойти и много еще дорог преодолеть по весям таймырским и, вообще, житейским. Это, значит, таким образом и в таких красках он видел семейное счастье.И это да, многое, что еще ему нравилось в ней, и что веселило, и услаждало его взор, но всего так сразу не расскажешь и не опишешь.
Да. На сей раз Анисья летела в Путым не просто за ради встречи с Панкратом. Здесь ее уже ждала новая работа начальником лаборатории в центре по гидрометеорологии и мониторингу окружающей среды - филиале Росгидромета.
— Я ведь заодно буду следить и за тобой, — пошутила она, когда сообщила Панкрату о своем предстоящем переезде в Путым. — Чтобы твои инспекции были безопасными и безупречными!
Шестьдесят километров надежды
Ломаный асфальт, накинутый на каменистые плечи тундры делал каждую минуту поездки испытанием. "Чайка" то и дело вздрагивала на трещинах, колбодинах, кочках, но Панкрат продолжал ехать с твёрдой уверенностью: время еще есть, и он успеет к самолету.
В его голове всплывали и качались на волнах воображения сцены из их первых встреч, разговоров о мечтах, планах, о будущем. Анисья была для него не только спутницей жизни, но и партнёром, человеком, который понимал его стремление сделать этот мир немного лучше.
«Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам», – живенько так звучало в салоне из мультимедийки, которую встроил в допотопный автомобиль его хозяин, то есть сам Кузьмич. И Панкрат, следя за дорогой, поглядывая на поржавевшую и потемневшую бескрайнюю тундру, готовую со дня на день вступить в осень, в самом прекрасном расположении духа между делом слушал хозяйскую музыку. Вот-вот, через час, ну, два или три, он встретится с Анисьей.
«Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним и отчаянно ворвёмся прямо в снежную зарю», – задорно и весело неслось из динамиков.
Да, сейчас так никто не поёт и не играет. Сейчас совсем другие ритмы, другие трэп-биты. Сейчас и слов-то особых нет, а все какие-то охи, ахи, сюсюки, хмыки, отрыжки, чмоки и беспрерывные, лихорадочные постукивания с дичайшим произволом электронного баса. Говорят, что это искусственный интеллект выступает теперь за композиторов и песенников. Он-то знает, за какие нейро-струны нужно дергать современного и малость свихнувшегося человечка и как, и чем услаждать ему чувства.
Ехал Панкрат, ехал и кроме него никто не знал, что задумал он вытворить в аэропорту прямо у входа на ступеньках и не стесняясь массового стечения народа вокруг. Секрет лежал во внутреннем кармане его тёплой куртки.
Кто о чём, а он о своём.
И этот о своём. И тот о своём. А кто же напишет о нашем? О всеобщем? Что сегодня важно для всех и для каждого. Вот о чём нужно говорить.
На широкой площади перед главным входом в аэровокзал, заставленной по бокам контейнерами и какими-то времянками, в беспорядке стояли десятки самых разных машин: здесь и легковушки, и тентовые грузовики, автобусы, трэколы-болотоходы и даже гусеничная техника.
Панкрат не нашёл свободного места поближе к терминалу и вынужденно припарковался на небольшой горке у забора из металлической сетки, пристроился между большим автобусом и неприлично навороченным чьим-то тёмно-зелёным внедорожником, увешанным обильно разнокалиберными фарами, запасными колёсами на крыше и хромовым кенгурятником на переднем бампере. Это и хорошо. Анисия увидит прибывшую за ней «карету» не сразу, а как увидит, то и получит эффект приятной неожиданности.
Аэропорт Далдыкель в такие дни казался местом между мирами. С одной стороны — обычная рутина: диспетчерская, запах керосина, мокрая фанера в коридоре, чай в гранёных стаканах. С другой — тундра, открытая как ладонь: ветер гладит траву, низкие облака перетирают небо, а вдали уже мерещится то ли дымка, то ли светлая полоса будущего ненастья. Далдыкель жил короткими волнами. Прилетели — ожил. Улетели — снова пусто, только ветер обрывки газет гоняет, расшатывает столбы и позвякивает жестяными табличками.
Василий Песуков прибыл на служебной машине первым. Водитель — молчаливый мужик из гаража администрации — остановился у самого входа, чтобы Вася мог выйти, как человек при должности, не делая лишних шагов по гравию.
Песуков был сегодня особенно собран. В светлой рубашке, при галстуке, хоть и чуть ослабленном: на Севере галстук — больше знак, чем необходимость. Волосы уложены, кудри на затылке всё равно жили своей жизнью. Он держался так, будто приехал сюда по великому государственному делу. И в каком-то смысле — так и было. Потому что утром Талызин коротко приказал:
— Съезди в Далдыкель. Там должны быть гости. Журналисты. Делегация.
Песуков кивнул, как будто это он сам придумал поездку, сам её организовал и вообще давно руководит всем Таймыром вместе с его непокорной погодой. Но красивой встречи делегации не получилось. Ещё по дороге ему позвонили из аэропорта — кто-то из своих, из тех, кто не любит лишних вопросов.
— Твои московские… — сказали вполголоса, как будто сам воздух мог подслушать. — Сбежали.
— В смысле?
— На вертолёте. В Усть-Авам. Сказали: «нужен репортаж, местный колорит». И улетели. Всё.
Песуков молчал секунды две. На таком молчании иногда держатся карьеры.
— Понял, — сказал он наконец. — Спасибо.
Он убрал телефон и улыбнулся сам себе. Не злой улыбкой — а той, в которой уже заранее приготовлены слова для начальства: «это даже хорошо, они инициативные, они хотят глубже раскрыть тему, я всё контролировал».
Но главное было не это. Главное было то, что он теперь мог ждать в Далдыкеле совсем другой рейс. И он ждал. Не суетясь. Не маяча. Просто стоял у окна в зале ожидания и делал вид, что читает объявления на стенде. Время от времени поглядывал на табло — будто бы исключительно из служебного интереса.
Водитель курил возле машины, плевался под ноги и щурился на ветер.
А потом у входа раздался хруст гравия. К аэропорту подъехала другая машина — старая, чужая, явно не из администрации. Она ворчливо остановилась сбоку, будто стесняясь собственного шума. Из неё-то и вышел Панкрат Осокин.
Крепкий, широкоплечий, куртка застёгнута до подбородка, лицо чуть красное от ветра. Он ступил на гравий так, как ступают люди, которые не играют в прибытие — они просто приходят. Песуков заметил его первым — и внутри у него неприятно щёлкнуло. Неприязнь. Нет, скорее — досада. Как будто кто-то без спроса вошёл в его сценарий.
Панкрат тоже увидел Песукова. На секунду замедлил шаг. Взгляд — прямой, внимательный. Не дружеский и не враждебный. Рабочий.
— О, — сказал Песуков, как будто удивился искренне. — Опять ты, Панкрат! А ты это… чего тут?
Панкрат пожал плечами. Ответил нейтрально:
— Дела.
Песуков поморщился, усмехнулся. Слово «дела» он терпеть не мог: оно как-то сразу отрезало разговор.
— Какие ещё дела? — спросил он, будто бы между прочим. — Ты ж вроде… по тундре больше.
Панкрат глянул на него спокойно.
— А ты чего тут?
Песуков улыбнулся шире. Вот она, его стихия: вопросы, реплики, обмен лёгкими уколами.
— Делегацию встречаю, — сказал он с достоинством. — Московских. Журналистов. Праздник же скоро. День народов Севера. Надо, чтобы всё красиво было, чтобы правильно показали.
Панкрат кивнул, как кивают человеку, который в принципе может говорить что угодно — лишь бы не мешал.
— Ну, и где твои московские? По-моему рейс их уже давно прибыл…
Песуков даже не моргнул.
— Уже на месте. — И тут же добавил, как будто уточняя сам себе: — Почти. Они… решили ещё кое-что снять. В Усть-Авам махнули. И правильно. Там жизнь настоящая. Глубинная.
Он произнёс это бодро, даже вдохновенно. Но Панкрат увидел в этой бодрости лишнее напряжение.
— То есть ты приехал встречать московских, а они улетели, — ровно сказал Панкрат.
Песуков рассмеялся. Слишком быстро.
— Да что ты, Панкрат! Это у них такая программа. Всё согласовано. — Он махнул рукой. — А я тут… в целом по аэропорту. На случай. Мало ли.
Панкрат снова пожал плечами. Словно ему было всё равно. Но взгляд у него стал чуть внимательнее.
— Мало ли кто? — спросил он.
— Мало ли кто, — повторил Песуков и снова улыбнулся. — Ты же знаешь: жизнь богата на сюрпризы.
Они стояли друг напротив друга, и между ними уже была натянута незримая нитка — тонкая, как струна на старой гитаре. И эта струна звучала не словами. Она звучала паузами. Песуков вдруг сделал вид, что ему пришло срочное сообщение. Достал телефон, посмотрел, нахмурился. Чистая игра — но игра профессиональная.
— Слушай, — сказал он, убирая телефон. — У меня тут… надо уточнить кое-что у диспетчеров. Ты не стой на ветру, простудишься. Ты же у нас экологический ценный кадр.
Панкрат усмехнулся едва заметно.
— Спасибо за заботу.
Песуков прошёл к окошку диспетчерской. Поговорил там с кем-то через стекло, наклонив голову, как будто обсуждал вопросы национального масштаба. Кивнул. Ещё раз кивнул. Потом вернулся — уже чуть иначе: будто бы решение принято.
— Ну что, — сказал он Панкрату, поправляя галстук. — Похоже, сегодня всё тихо. Рейсы по расписанию. Я поеду обратно. Талызину доложить, да и других дел полно.
— Езжай, — коротко ответил Панкрат.
Песуков задержался на секунду. Посмотрел на Панкрата так, словно пытался понять, что стоит за его «делами». Не понял. И это его раздражало.
— Ты надолго тут? — спросил он всё-таки.
Панкрат посмотрел мимо него, в сторону полосы.
— Пока надо.
— Ну-ну, — сказал Песуков и улыбнулся ещё раз. На этот раз — совсем светло, почти дружелюбно. — Смотри сам… не скучай.
Он пошёл к машине. Водитель уже затушил сигарету, сел за руль. Двигатель завёлся с хрипом, машина тронулась и покатилась обратно в сторону Путыма, оставляя за собой короткий след пыли и дыма клочками по гравию.
Панкрат остался один. В зале ожидания пахло керосином и чаем. Диспетчерша где-то за стеной щёлкала клавишами, будто считала чужие судьбы. Панкрат сел на лавку у окна, снял перчатку, посмотрел на телефон, на экран без новых сообщений — и снова убрал его в карман. Он не выдавал своих планов. Тем более — Песукову. Но в этой встрече было что-то неправильное. Недоговоренное. Не опасное — ещё нет. Просто — как первая дрожь той самой тонкой струны, которую кто-то случайно задел пальцем.
Снаружи по-над тундрой и за далекими горными вершинами шевельнулось небо. Словно проверяло, на месте ли всё то, что ещё вчера было устойчивым. И где-то далеко, очень далеко, в стороне Горнильска, будто бы родилась невидимая вспышка будущего — ещё без света, без огня, без звука. Пока что — только напряжение. Тонкое. Едва различимое. Но уже настоящее.
Внутри аэровокзала самолёта с Анисией на табло в общем списке ожидаемых рейсов не оказалось. Панкрат не удивился, он знал, что гражданские суда на мыс Косыгина не летали: не слишком подходящие условия аэропорта, довольно узкий и скромный пассажиропоток. Вертолётчики — да, они могли бы добраться, но с дозаправкой, то есть с обязательной промежуточной посадкой в Хатанге. Анисия летела спецрейсом.
В окошке «Информация» девушка в тёмно-синей форме подтвердила, что косыгинский борт уже вылетел, но точное время прибытия пока неизвестно.
— Вот-вот должна поступить информация о проходе перевозчиком промежуточного контрольного пункта, — добавила она доверительно. Из этих слов Панкрат понял, что борт не прошёл ещё и половины пути. Контрольный пункт — это поворотная точка на ломаной линии маршрута.
— Значит, летит через Хатангу, а от неё до Путыма часа два, не больше, — рассудил Панкрат и решил, пока есть время, перекусить в местном кафе.
Народу в шумном аэропорту, как всегда, было битком — это, конечно, вахтовики, отпускники, туристы и вольные путешественники, ожидающие своих рейсов на материк.
СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ. ПУСТАЯ СЦЕНА
Панкрат пробирался сквозь толпу, вдыхая запахи жареной рыбы и свежего хлеба. В кафе было тесно, но он нашел свободный уголок у окна. Садясь за столик, он потянулся за внутренним карманом куртки, проверяя, что все на месте. Сердце забилось быстрее при мысли о том, что он задумал.
На столе перед ним стояла чашка горячего чая, а на соседнем столике несколько вахтовиков обсуждали предстоящий отпуск и делились планами. Панкрат прислушивался к разговору, пытаясь отвлечься от своих мыслей. «Вот бы и мне отпуск! Но сначала нужно сделать то, что я задумал», – мелькнуло у него в голове.
Он посмотрел на часы: время шло, но информации о рейсе по-прежнему не было. «Анисия уже должна быть в пути», – думал он. Заметив, как девушка в темно-синем униформе вновь проходит мимо, Панкрат поднял руку и спросил:
– Извините, а можно узнать, когда ожидается следующий борт?
– К сожалению, пока нет точной информации. Но мы сообщим вам сразу же, как только она появится, – ответила она с улыбкой и исчезла в толпе.
Панкрат вернулся к своим мыслям и взглянул на окно. За стеклом откуда не возьмись разразилась метель. Белый снег закружился в воздухе, завуалировав серые здания аэропорта. «Как символично», – подумал он. Время идет, а жизнь продолжается своей чередой даже здесь, в этом удаленном уголке земли.
...Закончив свой чай, Панкрат решил прогуляться по аэропорту и осмотреться. Он вспомнил о сюрпризе для Аниссии и почувствовал прилив энергии. Он подошел к витрине с сувенирами и стал изучать экспонаты: олени из дерева, магнитики с изображением местных достопримечательностей и традиционные украшения из бисера.
Ему попалась на глаза небольшая фигурка оленя — она была выполнена с такой тщательностью и любовью, что прямо притягивала взгляд. Панкрат решил купить ее в подарок Анисии — это будет напоминанием о тундре.
Затем от нечего делать присел и стал наблюдать за людьми вокруг себя — кто-то спешит на выход, кто-то ждет свою половинку с яркими цветами — Панкрат улыбнулся: все мы ищем своего счастья. Его сердце наполнилось надеждой: вот совсем уже скоро он встретится с Анисьей и сможет поделиться с ней тем, что держал в секрете так долго.
В это время его мобильник вибрировал в кармане куртки. Панкрат вытащил его и увидел сообщение от коллеги из Путыма:
«Говорят, аэропорт закрывается! Не переживай, скоро будут новости».
Стиснув телефон в руке, он почувствовал прилив волнения и ожидания. Но ничего не понял. Какие еще новости? И откуда эта информация про то, что аэропорт закрывается? Переменилась погода? Это всего лишь временный шторм; скоро все устаканится. Он снова посмотрел на часы — время всё шло вперёд, а вместе с ним приближалась встреча.
«Увезу тебя я в тундру…» — слова песни звучали у него в голове вновь. И он понимал: эта песня больше не просто мелодия; она станет символом того дня, когда их жизни пересекутся вновь под снежным небом Заполярья.
«Снег – это не просто холод. Это белый лист, на котором мы можем писать свою историю», – шептал он себе, вспоминая слова Анисьи. Она всегда искала волшебство даже в самых обыденных вещах. Их совместные поездки по тундре, в морозный вечер, когда небо наполнялось звездами, казались не такими уже невероятными фантазиями.
Тут его размышления прервали щелчки в динамике, через который диктор сообщал о прибытии рейсов. Панкрат увидел или так ему показалось, многие люди торопливо и как будто по команде направились к выходу. Может, это её рейс? Несколько мгновений ожидания показались ему вечностью.
...И в заполярном аэропорту было по-прежнему людно. Прилетели сразу два рейса: один из Красноярска, другой – из Москвы. Народ задвигался нескончаемым потоком, перегруженный чемоданами, ящиками с фруктами и овощами, внушительными мешками и баулами. По этой нехитрой примете в любом аэропорту России всегда можно найти северян, стоящих упорно к стойкам регистрации и обычно азартно, а то еще и нагло атакующих обслуживающий персонал или ту же раскрасневшуюся девицу из справочного бюро. Но Панкрат ничего сейчас вокруг себя не видел. Он видел только одну фигуру. В её руках был скромный букет из тундровых цветов. Она улыбалась так, как он и представлял. И шла ему навстречу.
Он остановился на ступеньках, внезапно почувствовав, как волнение от горла перекатывается в живот. Он вытягивал шею, он наполнялся радостью. А руки сами собой беспорядочно хлопали по карманам его куртки, и вот он достал малюсенькую, нагретую темно-малиновым бархатом коробочку. Он красиво, как в старинных романах про рыцарей, опустился на одно колено.
— Анисья, — начал он, не обращая внимания на изумленных и ошарашенных людей вокруг. — Знаю, скажут, не время, не место, и век сейчас совсем не тот. Но ты… Ты мой Север. Ты мой дом. Согласна ли Ты стать моей женой?
Она рассмеялась, и в её смехе не хватало только арфы и барабанной дроби и марша Мендельсона, а так-то было все, и звон колокольчиков, и радость контрабаса — и непременно задор, восторг и свобода, словно свежий ветер, раздувающий паруса бригантины, несущейся по волнам человеческой мечты и надежды.
— Конечно, согласна, Панкрат! – Почудилось ему, будто бы он услышал ее ответ. И на самом даже глухом и дальнем донышке души его стало так мило, забавно, приятно...
Да вот загвоздка. Ничего из этого на самом деле не было. В аэропорт среди безмолвной и чуждой к человеческим страстям тундры за это время не село ни одного самолета, а борт с Анисьей просто пропал, вообще! В окошке информации на него посмотрели жалостливо, как будто видели отчаяние и недоумение, испортившие мужественность его растерянного лица. Ему так и сказали: «Нет связи. Перевозчик не отвечает». Все то, что он пережил только что, минуту назад, это были лишь грезы. И горечь, осадившая ему горло, зажала рот, и задрожали его губы от нехорошего предчувствия, и нечаянная слеза на реснице повисла. Вот тебе и сильный, закаленный в житейских бурях мужчина!
...В аэропорту на краю света царила особая атмосфера. Здесь, среди гудящих потоков людей, требующих немедленного допуска к пунктам назначения, ощущалась неторопливость природы, как будто каждый шаг и каждое дыхание были частью большой, не спеша разворачивающейся индустриальной, городской и вполне эпической картины. В которую, конечно, не все вмещались. А некоторых людей, как и их вещи, вообще, художник оставил за кадром.
Панкрат, постоял на широких ступеньках, отвернул взгляд от суеты вокруг и тихо побрел к высокой стене и забору из сетки, открывающие летное поле и взлетно-посадочную полосу. Он погрузился в свои размышления. Это они и подсовывали ему никогда прежде не виданные картины и сцены.
Он видел перед собой зал ожидания, чемоданы, сумки, баулы, перегруженные северными сувенирами из затерянных в тундре чумов и мастерских, и ящики из тонких дощечек с изобилием местных ягод и грибов. Это они создавали ощущение единства человека и здешней природы, которая, несмотря на свои жестокие проявления, всегда поддерживала путешественников, а тем паче, северян и в том числе авиапассажиров. Но когда это было и где это видано – чтобы северяне возили бы с собой ягоду или грибы? Панкрат ничего не понимал. Нет, он все хорошо понял. Смятение, каковое его совсем уже редко навещало в прежнее время, теперь уже полностью овладело им и его мыслями. И тогда он увидел другую, новую картину! Анисья, его мечта, стояла там среди летного поля одна в платье и без вещей, как всё та же тундровая одинокая незабудка среди серых камней. Её воображаемый образ должен был смягчить для Панкрата жесткость и равнодушие окружающей реальности...
Панкрат размышлял о том, как несчастные случайности, часто накрывающие его беспокойную жизнь, порой порождают самые сладкие мечты. Судьба, с её игривым настроением, и раньше, и всегда приготавливала ему много испытаний, однако он неугомонно надеялся, что обстоятельства, закованные и упакованные в сталь непреодолимых препятствий, однажды распахнутся, как двери этого огромного сейфа - аэропорта, и впустят в его жизнь столь желаемый свет, тепло и уют.
А что? Бывало, он и во сне, среди мельчайших деталей, представлял себе Анисью с тундровым букетом, её улыбку в сером мире, заполненном шумом и паникой. В тот момент, когда он среди толпы опустился на одно колено, стало ясно: её присутствие способно растворить всю пустоту, оставленную исчезнувшими самолётами и затмением человеческих чувств.
Но реальность жестока. Ничего из задуманного не реализовалось. Тревога и страх, словно черные тучи, нависли над его душой, и, глядя на беспорядок вокруг, он почувствовал себя снова ничтожным и беспомощным, как тот самый цветок, который пытается выжить в стихиях и бурях полярных широт и под неустанным надзором сильного, а бывает, что и беспощадного ветра.
— Как же так? — шептал он себе, сжимая в руках пустую коробочку, которая больше не имела значения. — Где ты, Анисья?
Попробуй, цветок, лютик таймырский, устоять на камнях и не сломаться, когда ветер подул хуже шквального, обрывая листочки, и стебелек норовит свернуть тебе в трубочку, лепестки разметать, разнести все в пух и прах пытается…
Тревога и страх, как черные тучи, разве не накроют тебя, и разве тогда не узнаешь ты, что значит быть маленьким, одиноким, без радости? А ведь всего-то несколько часов назад небо было такое ясное и чистое! И ты верил ему. И вот теперь небо осталось. А веры — нисколечко.
…Аэропорт вместе с громадной тундрой, облаками и всей землей медленно плыл и поворачивался, продолжая жить своей жизнью, а Панкрат будто бы видел это с орбиты, а сам оказался в невесомости, словно в капсуле, застрявший в той несбывшейся мечте, где небо чистое и ясное, но теперь почему-то совсем уже серое и мрачное. Невесомость не радовала. Она напугала. Потому что в ней не за что держаться. И в этой странной высоте его собственная жизнь вдруг показалась такой же маленькой, совсем не значительной, как и тот же аэропорт внизу посреди тундры. Все ожидания. Все планы. Встреча. Анисья. — Всё это было. И как будто уже прошло. И в этой капсуле его накрыла тоска.
Тоска об утраченной надежде обвила его, как холодное дыхание Арктики нянчит белых медведей и совсем уже беспомощных птенцов вечно несчастных гагар. И всё-таки что-то было не так. Не в душе — снаружи. Он не сразу это понял. Сначала — как будто кто-то слегка сдвинул картину мира, совсем чуть-чуть, на толщину волоса. И всё. И этого оказалось достаточно. Он стоял, слушал гул терминала — и вдруг поймал себя на том, что не может различить слова. Голоса были. Интонации — были. А смысл… как будто не доходил. Словно между ним и людьми встал прозрачный, но плотный слой. Он моргнул. Потёр переносицу.
— Устал… — пробормотал он. Но усталость не объясняла того, что стало происходить дальше.
Сначала свет. Он не погас — нет. Он как будто ослаб. Лампы всё так же горели, но их свет стал глухим, вязким, будто его пропустили через мутную воду. Тени удлинились. И лица людей на секунду стали чужими. А потом — щёлк. Темнота. Такая быстрая, что никто не успел испугаться по-настоящему. И почти сразу — шум.
– Ой! Что такое? Кино какое-то? Электрик напился!
Смех. Слишком громкий. Слишком поспешный. Панкрат не засмеялся. Он стоял в темноте и вдруг ясно понял: тишина пришла раньше, чем выключился свет. На долю секунды. Но пришла. Свет вернулся — сначала слабо, будто сомневаясь,
потом мигнул, ещё раз, и встал на место. Аварийный. Холодный. Чужой. Люди задвигались, зашумели, засуетились. Кто-то уже шёл к выходу, кто-то звонил, кто-то ругался. И всё было правильно. Но… слишком быстро. Словно их кто-то подтолкнул. Голос из динамика.
– Внимание!.. Он прозвучал резко, будто прорезал пространство. Панкрат вздрогнул. Слова шли — но между ними были странные паузы. Микроскопические. Почти незаметные. Но из-за них казалось, что голос запинается не техникой… а чем-то другим.
– …в виду сложной метеорологической обстановки…
Панкрат поднял голову. Погода? Он не помнил, чтобы она так резко менялась. Здесь, на Севере, всё меняется — да. Но не так. Не мгновенно.
– …аэропорт закрывается…
И в этот момент что-то внутри него сжалось. Без причины. Просто так.
– …информация ожидается в течение двух часов…
Два часа. Слишком долго. И слишком точно. Как будто кто-то уже знал.
– Этого ещё не хватало… — тихо сказал он. Но голос его прозвучал глухо. Как будто не из него. Вокруг уже кипело.
– Ой-ой! Как же там наша Дианочка?
– Летят ли? Или где-то уже сели?
– Спасут, если что не так…
– Вот горе-то какое!
И вдруг:
– …не подходите близко… вот-вот взорвётся…
Панкрат резко повернул голову.
— Что взорвётся?
Но никто не ответил. Словно этой фразы и не было. Он пошёл к выходу вместе с остальными. Двери открылись. И сразу — холод. Не обычный. Резкий. Как будто его не было секунду назад — и вот он появился. Целиком. Небо. Панкрат остановился. Небо было низким. Слишком низким. Как будто его опустили. И оно давило. Ветер шёл. Он видел это — по флагу, по курткам людей, по мелкому мусору, катящемуся по асфальту. Но… не слышал его. Он прислушался. Ничего. Ни свиста. Ни гула. Ни привычного северного дыхания. Только редкие, обрывочные звуки людей.
— Ты слышишь? — сказал он сам себе. И сам же ответил: — Нет.
Вокруг автомобилей началась толкучка. Люди двигались быстрее, чем обычно. Говорили громче. Смеялись резче. Как будто пытались заглушить что-то. А погода… да, погода испортилась. Но не так, как обычно. Не с нарастанием. Не с подходом фронта. А словно её включили. Сразу. Целиком. Снег. В августе. Сначала редкий. Почти смешной. Потом — гуще. И каждая снежинка казалась слишком тяжёлой.
Панкрат протянул руку. Поймал одну. Она растаяла. Но оставила после себя странное ощущение — не холода, а… пустоты. И тогда он вдруг понял: это ещё не всё. Это только начало. И где-то очень далеко — или, может быть, совсем рядом — что-то уже двигалось. Без звука. Без формы. Но неотвратимо.
...Панкрат стоял у края площадки, глядя на суету вокруг машин, на людей, на дым, который продолжал подниматься за зданиями. Всё двигалось, звучало, распадалось на отдельные куски — и вдруг в этом хаосе его на секунду настигло странное ощущение.
В висках коротко сжало. Не больно — скорее, как бывает при резком перепаде давления. Он даже не успел придать этому значения.
И в этот же момент что-то произошло. Свет в терминале исчез сразу, без всякого мигания. Одновременно с ним оборвался общий гул — тот самый непрерывный шум, который обычно не замечаешь: голоса, шаги, хлопки дверей, дальний рокот техники.
Панкрат сначала не понял, что именно изменилось. Просто стало как-то неправильно. Он видел, как люди продолжают двигаться, как кто-то что-то говорит, машет руками, оборачивается, но звука не было. Совсем.
Даже ветер, который только что рвал куртки и гнал пыль по асфальту, перестал звучать. Панкрат видел его по движениям, но не слышал. Это длилось очень недолго — может быть, долю секунды, может, чуть больше. Но внутри этого короткого промежутка возникло ощущение полной изоляции, как будто мир на мгновение перестал отвечать на любое действие.
Потом всё вернулось. Свет вспыхнул резко, почти болезненно для глаз. Шум обрушился обратно — крики, шаги, треск, чьи-то испуганные возгласы. Кто-то ругнулся, кто-то вскрикнул уже по-настоящему, кто-то схватился за голову, не понимая, что произошло.
Панкрат сделал вдох, как будто только что вынырнул. Сердце билось быстрее, чем должно было. Он огляделся — всё вроде бы было на месте: люди, машины, огонь, дым. Но ощущение нормальности не вернулось. Наоборот, стало яснее: это не просто перебой, не случайность и не совпадение нескольких неисправностей.
Что-то прошло сквозь всё это сразу. Он сам не смог бы объяснить, откуда взялась эта мысль, но она возникла слишком уверенно, чтобы её можно было отмахнуть.
Машинально достал телефон, снова посмотрел на экран — тот оставался тёмным. Ни сигнала, ни отклика. Как и табло в зале. Как и вся эта система, которая ещё недавно работала безотказно. Он провёл ладонью по лицу, словно проверяя, не показалось ли ему всё это. Не показалось. Мир не рухнул. Но в нём что-то изменилось — тихо, без внешнего эффекта, и от этого только сильнее. И впервые за всё время Панкрат поймал себя на мысли, что дело уже не в аэропорте, не в погоде и не в технике. Что-то произошло со всем сразу.
И вот как раз в этот момент он вспомнил, он увидел собаку. Да, соседскую, Кузьмича, пуделя слишком уже старенького, темно-коричневого. Кузьмич называл его Волоша, выгуливал во дворе, а в последнее время совсем уже часто. С больными лапами, с трудной медленной походкой. Старость не радость. И Кузьмич, встретившийся совсем недавно в один из вечеров, сказал не без горечи и печали, что вот они с Ириной решили, поведут Волошу на усыпление. И Панкрат тогда увидел глаза Волоши. Песик посмотрел на него исподлобья, потому что и шея уже не слушалась, а в глазах этих мелькнула тоска и жалоба, и Панкрату показалось, даже какой-то упрек, как будто и на нем есть вина за такое его безнадежное положение. Волоша понимал, что придется уходить, а не хочется. И никто ничего поделать с этим не может. Неотвратимость. Она записана в генетическом коде и приходит забрать все то, что живо. Вопрос только в сроках и обстоятельствах, и хорошо тому, к кому она приходит во сне, и мучительно горько тому, кто изнурен болезнями, ветхостью тела и старостью… Так неужели эта самая сила, что забрала Волошу, она и пришла сейчас, но уже за всеми и явно не очень-то обременяя себя разглядыванием кто еще молод, а кому уже и в самом деле пора? И виноватых вроде бы нет, и оправдываться нечем. «Да, конечно же это не объяснение, - разочаровался Панкрат. - Ситуация намного сложнее, и самое неприятное – выхода нет. И что делать – никто не знает. Каждый сам за себя и на своем месте. Какие глупые слова, однако придется принять и это».
— Горит! Подстанция горит!
Люди обернулись разом, словно их повернули одной рукой. За бетонным корпусом, там, где стояли служебные постройки, поднимался дым. Он был не серый, не привычно мазутный — почти чёрный, густой, плотный, и поднимался вверх странно ровно, без разрывов, без вихрей, как будто его не раздувало ветром, а тянуло.
Панкрат прищурился, вглядываясь. На секунду ему показалось, что дым не просто поднимается — он вытягивается в линию, как и облака над тундрой, и это совпадение неприятно кольнуло.
Ещё через несколько минут стало понятно: это не один очаг. Сначала вспыхнул ангар для спецтехники — резко, без разгона, будто внутри сразу занялось всё. Огонь не разрастался, не полз по стенам, а возникал целыми пятнами, схватывая конструкцию сразу в нескольких местах. Потом — дальше, у котельной, — такой же всплеск, такое же мгновенное пламя.
Люди начали переглядываться.
— Да что это такое?..
— Коротнуло всё?
— Откуда сразу везде?!
Никто не понимал. И именно это было страшнее самого огня. Пожар — это когда есть причина, есть направление, есть надежда, что его можно локализовать.
А здесь причина отсутствовала. И направление — тоже.
Телефоны начали умирать почти незаметно, по одному, как будто кто-то гасил их выборочно. У одного погас экран — он тряхнул аппарат, постучал пальцем, усмехнулся:
— Да ну тебя…
Потом у другого. Потом ещё у нескольких. И вдруг это стало видно: люди стоят, держат в руках одинаковые, уже ненужные предметы, смотрят на них с растерянностью, как на вещь, которая только что перестала быть тем, чем была.
Кто-то не выдержал — с силой швырнул телефон об асфальт. Тот глухо ударился, отскочил, разлетелся на части. Это будто дало разрешение остальным.
Начались крики, ссоры, обрывки разговоров, которые уже никто не слушал до конца.
— Ты мне звонил?!
— Я не могу позвонить! Ты что, не видишь?!
— Связь где?!
— Да нет её!
Голоса накладывались друг на друга, становились резче, выше, но при этом Панкрат вдруг поймал себя на странном ощущении: весь этот шум как будто не наполнял пространство, а скользил по поверхности, не проникая внутрь.
Он стоял среди людей и впервые ясно понял: это не просто перебой.
Слишком много сразу. Свет. Связь. Пожары. Погода. И всё — в один момент, без перехода.
Горечь поднялась изнутри и осела в горле, сдавила так, что стало трудно дышать. Он попытался сглотнуть, но не смог. Губы дрогнули, и на реснице повисла слеза — неожиданная, чужая, как будто не его. И вместе с этим ощущением он вдруг почувствовал, как из него уходит сила. Не страх — страх приходит позже.
А именно сила, внутренняя опора, на которой держится человек, когда вокруг начинает шататься мир. Как будто изнутри что-то вынули, и на его месте осталась пустота.
— Как же так?.. — тихо сказал он, почти не слыша собственного голоса. — Что теперь?..
Перед ним был аэропорт — тот самый, в котором ещё совсем недавно всё было понятно: кто прилетает, кто встречает, кто ждёт. Теперь это пространство распалось на отдельные куски — люди, крики, огонь, дым, машины — и ничто не связывало их в одно целое. Шум, переполох, гомон, перебежки — и сквозь всё это проступало другое ощущение. Пустоты. Беспомощности.
И где-то под этим шумом, глубже, чем слова и крики, Панкрат вдруг ощутил тишину. Не ту, что бывает ночью или в мороз, а другую — тяжёлую, глухую, как если бы мир на мгновение перестал откликаться.
Он поднял глаза. Небо опустилось ниже. Это было не движение, а ощущение давления — как будто над тундрой нависла огромная, невидимая масса.
И в этот момент его собственные мысли показались ему такими же хрупкими, как всё вокруг. Всё, что он строил, планировал, ждал, — встреча, слова, будущее — лопалось без звука, как тонкая плёнка.
Всего несколько часов назад небо было ясным. Чистым. Понятным. И этого оказалось достаточно, чтобы поверить в устойчивость мира. Теперь стало ясно: это равновесие существовало не в мире. А в голове.
Панкрат резко выпрямился, словно пытаясь вернуть себе тело. Сжал плечи, встряхнулся, заставил себя сделать шаг. Это движение было почти усилием воли против той пустоты, которая уже начала его захватывать.
Он вернулся в зал. Люди толкались, спорили, бежали, кто-то пытался что-то выяснить, кто-то уже просто стоял, не понимая, что делать дальше. Панкрат пробился к окошку справочной. Пусто. Никого. Табло над головой было чёрным — мёртвым, как выключенный глаз. Где-то в глубине мелькали работники аэропорта — появлялись, исчезали за служебными дверями, не отвечали, не задерживали взгляд. У них были свои проблемы, и, судя по их лицам, они понимали не больше остальных.
«Ждать? Или возвращаться?» — подумал Панкрат. Мысль была простой, почти бытовой, но внутри неё не было опоры. «Ждать». Слово отозвалось пустотой.
Он достал телефон, набрал Василия. Экран мигнул, погас, снова вспыхнул и окончательно потух. Связи не было. Как будто её не прервали — а вырезали.
— Вот ещё напасть… — сказал он тихо, почти спокойно. И это спокойствие было хуже паники.
Снаружи стало ясно, что происходит с машинами. Они не заводились — не выборочно, не по одной, а сразу, все. Водители крутили ключи, давили на педали, выскакивали наружу, открывали капоты, ругались, били по рулю, пытались понять, что именно вышло из строя.
— Аккумулятор сел?
— У всех сразу?!
Кто-то пытался толкать машины, звал на помощь, и иногда двигатель всё-таки схватывал — с надрывом, с тяжёлым рывком, как будто возвращался откуда-то издалека, куда его на мгновение утащили.
Панкрат смотрел на это и вдруг ясно понял: дело не в машинах. И не в подстанции.
И не в погоде. Что-то произошло с самим миром. И в этом ощущении было не только нарушение, но и странная, пугающая определённость — словно за этим стояло не совпадение, а чьё-то решение. Он поднял глаза. Небо стало ещё ниже.
И впервые за всё это время ему стало по-настоящему страшно.
***
В полутемном салоне повисшего над тундрой самолета в креслах рядом с Анисьей заплакали дети. Внезапно включилась вентиляция – на верхней багажной полке затрепетала свисающая тесемка от кем-то положенной шапки-ушанки. Анисья глянула в иллюминатор, увидела крыло самолета и странно закипевшие под ним волнушки облаков. Они вытянулись в одну многокилометровую линию. В груди Анисьи самопроизвольно включился внутренний синоптик – она просто почувствовала: в небе, в самой атмосфере происходит что-то необычное. Крыло было на месте, привычное, надёжное, но под ним происходило то, что сразу насторожило её. Облака выглядели иначе. Они не просто шли слоями или клубились — в них появилось движение, напоминающее кипение. Через несколько секунд стало заметно, что эти облачные массы вытягиваются в одну длинную линию, уходящую далеко за пределы видимого горизонта.
Она сразу поняла: это не фронт, не циклон и не обычная турбулентность. Атмосфера вела себя иначе, и это «иначе» не укладывалось ни в одну из известных ей схем.
Она поймала себя на том, что дышит чуть чаще обычного. Воздух казался тем же, но ощущался по-другому — плотнее, холоднее, как будто в нём появилось что-то лишнее, не предназначенное для человека.
В это же время в кабине бортинженер Богдан Евсюк нажал кнопку контроля ламп — обычная проверка, рутинная операция, на которую в нормальных условиях никто бы не обратил внимания. Однако лампы повели себя странно: они не загорелись последовательно, как положено, а вспыхнули сразу все, моргнули и будто на мгновение «запутались», после чего часть из них погасла.
Как раз в эту минуту бортинженер Богдан Евсюк нечаянно нажал не ту кнопку. Он хотел включить кнопку контроля ламп и табло, чтобы проверить, все ли лампочки в рабочем состоянии. — Командир, у нас что-то с электрикой, — доложил он Тюрикову.
— Вижу.
— Ольха, Косыгину. У нас проблемы с электричеством.
— Косистый, я Ольха, ответьте… Косистый, я Ольха, ответьте…
В наушниках затрещало и противно заскрипело, так что Тюриков скинул их с макушки на шею.
— Филя, возьми ручку, — приказал он второму пилоту Филиппу Артюхину.
— Штурман, будем снижаться. Богдан, проверь аварийный генератор. Серега, что там с аварийной радиостанцией? Что ты молчишь?
Свободной рукой он потянулся к приборам. Стрелки и разноцветные подсветки на них зашлись в суматошном мельтешении, многие просто отключились.
— Богдан, проверь топливные насосы, — Тюриков крикнул бортинженеру.
— Экипаж, всем сохранять спокойствие!
Летчики ничего не услышали в наушниках внутренней связи, но встрепенулись и все со своих мест вопросительно глянули на командира.
— Есть сохранять спокойствие! — отозвался бортинженер. Штурман Целиков в это время спешно доставал из планшета свои заготовки карт и маршрутных планов. Моторы гудели вроде бы в обычном режиме, но борт несколько раз потрясла невидимая сила. Через некоторое время тряска возобновилась.
— Нет электропитания. Пропала радиосвязь. Отключилось навигационное оборудование… Топливные насосы не реагируют, — доложил бортинженер и, удивленно пожал плечами.
— Чертовщина какая-то! Наверное, замкнуло где-то.
— Серега, ищи, где замкнуло, — крикнул Тюриков через плечо и за спину радисту, ответственному также за электрическую часть воздушного судна.
— Командир, решай. Очевидно, нужно разворачиваться. Давай обратно в Косыгино? — предложил штурман Андрей Целиков.
— А дотянем?
— Максим, может, в Хатангу? — усомнился Артюхов. — Нет связи. Нет эфира. Нижний ярус – плотная облачность, сплошная завеса, без электрики возможно обледенение…
В салоне кто-то вскрикнул, дети заплакали громче, и несколько пассажиров одновременно посмотрели в иллюминаторы, пытаясь понять, что происходит.
Анисья снова перевела взгляд на облака и вдруг заметила, что линия, которую она увидела раньше, начала смещаться. Но не так, как смещаются облачные массы под действием ветра. Это движение шло поперёк, нарушая привычную логику. И тогда в ней возникло чувство, которое оказалось сильнее всех предыдущих наблюдений. Она не смогла бы его сформулировать, но смысл был прост и пугающе ясен: небо перестало быть надёжным.
МЕСЯЦ НАЗАД В ДВУХСТАХ КИЛОМЕТРАХ ОТ ХАТАНГИ
В двухстах километрах от Хатанги время текло иначе.
Здесь оно не спешило, не колотилось в двери и не путалось под ногами, не дробилось на срочные звонки и электронные напоминания. Оно шло со скрипом, как гружёная нарта по упругому ковру из мха, мелких камушков и гибких кустарников, оставляя после себя едва заметную колею. Это же не трактор.
Биров чувствовал время кожей.
Он стоял у борта полузатонувшей баржи и смотрел на мутную воду, будто та помогала ему отвечать на вопросы. А для других она молчала. Она всегда молчит — даже когда знает слишком много.
– Александрыч, а была ли баржа?! – Озадачился помощник Бирова, инженер и механик Гусинский. – Я имею в виду, а был ли товар на этой якобы затонувшей барже?
Биров оторвался от созерцания мутной воды, плескавшейся у борта полузатопленной посудины. Он озадаченно потирал пальцами висок, словно пытаясь выудить из памяти ускользающую деталь.
– Конечно, был. И немало чего было. Да сплыло, – возразил он, поднимая из-под ног металлический прут с кольцом на конце и обрывком цепи. Он постучал им по ржавому днищу застрявшей в камнях баржи. Звук получился глухим и каким-то обреченным.
– Было и сплыло. Значит, разгружали по-шустрому. Перевозили куда-то на лодках. Или…
– Ну-уу? – недоверчиво протянул Гусинский, подняв руки к груди. – Это же столько грузов! Там же и ящики всякие, коробки, контейнеры! В обычную лодку не войдет. – Гусинский отстаивал свою версию пропажи нескольких тонн продуктов и материалов со злосчастной баржи. Он явно не верил в чудеса.
Биров вздохнул. Его сподвижник Гусинский был прав. Объемы пропавшего груза не позволяли просто так списать все на банальное воровство. Слишком масштабно.
– Или выгрузили где-то в другом месте, а баржу потом сюда перегнали и притопили немножко, – наконец, произнес Биров, глядя на Гусинского испытующим взглядом.
Инженер нахмурился, обдумывая эту версию.
– И зачем им это? Риск! Зачем сначала везти груз куда-то, потом тащить сюда эту ржавую колымагу и топить? Слишком сложно. Проще было бы просто… украсть.
– А если это была не кража? – Биров прищурился, глядя на реку. – А инсценировка?
– Инсценировка чего? – Гусинский явно терял терпение.
– Инсценировка… крушения. Чтобы списать груз. Получить страховку. Замести следы.
Гусинский замолчал, обдумывая слова Бирова. В этой версии было больше логики, чем в простом воровстве. Но оставался вопрос: кто? Кто мог провернуть такую сложную и рискованную операцию?
– Ладно, Александрыч, – отозвался Гусинский, – Допустим. Баржа затонула, груза нет. И концов не найти...
Биров усмехнулся.
– Концы всегда можно найти, Гусинский. Особенно, если знать, где искать.
...Будущим никто из северян особо не озадачивался. К любым страшилками привыкли. Несмотря на обстановку всеобщей разрухи и развала, наплевательства и обычной человеческой моральной и хозяйственной беспечности. И частые мрачные прогнозы о грядущих социальных или экологических потрясениях никто всерьез не воспринимал.
Тем не менее, был на Таймыре, пожалуй, единственный человек, который готовился. Готовился по-настоящему. А к чему конкретно, это нельзя было предугадать. Он и сам на тот момент вряд ли смог бы ответить. Он готовился к набегу половцев, очередной подминающей на своем пути все законы и права населения, спущенной невесть, какими махинаторами мировой вакцинации, внезапной и бессмысленной военной спецоперации, чипизации и к нашествию саранчи.
И этим человеком был Вениамин Александрович Биров. Да-да, тот самый, бывший финдиректор, он же бухгалтер, унитарного государственного сельхозпредприятия «Заря Севера», который наспех был слеплен из остатков госпромхоза в самом отдаленном поселке Хатангского района, и где ютилось кое-как несколько семей нганасанов и примкнувшим к ним долганов и эвенков.
Он с упорством крота рыл свою многоходовую норку, готовился к чему-то такому, что неизбежно должно было случиться, причем в самое ближайшее время. Между прочим, этим ожиданием был пропитан весь воздух от Владивостока до Калининграда. Невидимая на первый взгляд тревога и предчувствие каких-то тягостных событий отражались в повседневной золотушной трескотне официальных и неофициальных каналов информации, в разговорах старушек на скамейках и в лихорадочной и бессмысленной законотворческой активности депутатов всех мастей и уровней.
Паутина безнадежности тонкими нитями опутывала людские порывы сделать что-нибудь смачное, звонкое и полезное, и пелена отчаяния покрывала измученную землю и едва рассеивалась в пронзительном небе. Солнечные лучи скользили где-то поверх этой многослойной туманной мороки, бессильные для того, чтобы пробить плотные клочья свинцово-мрачной и серой облачности, они расплывались и туда-сюда сновали случайными, едва различимыми зеленоватыми, лиловыми и бирюзовыми пятнами.
Людям почему-то не хватало света, тепла и заботы.
Это он, Вениамин Александрович, со своими людьми искал бесследно пропавшие с полузатопленной баржи грузы, доставленные как-то небрежно в район по программе северного завоза. А до этого, как раз в рамках подготовки к чему-то такому аховому, он более-менее сносно обосновался на заброшенной несколько лет назад шахте Токуй, отбив ее у залетных, не понятно откуда здесь взявшихся алкашей и очистив близлежащую территорию от прочих бродяг, мародеров и воришек, поставив в опустевшем некогда поселке надежных людей с ружьями, убедив их вместе с семьями поселиться и продержаться «до лучших времен» здесь, в заброшенном, между тем живописном, загадочном и потому притягательном уголке таймырской Ривьеры. И это место называлось Купол.
На окраине поселка внимание Бирова привлекли три огромных емкости – резервуары для хранения дизтоплива. Люди Бирова обнаружили, что металлические лесенки кем-то обрезаны, нижние краны заглушены, и люки сверху заварены. И сделал это какой-то очень даже хозяйственный и предусмотрительный человек - дабы защитить емкости от случайных тундровых бродяг и мародеров.
Помимо того Биров в срочном порядке организовал работу по восстановлению котельной, дизель-генератора, системы отопления и водозабора, электроснабжения. И люди нигде не учтенные и нигде не прописанные, здесь жили и работали уже несколько месяцев. И особенно много успели сделать за летнее время.
Биров поддерживал их и продуктами, и всем необходимым, потому что имел некоторый запас личных средств и накоплений, а к этому еще и некоторый талант организатора. Недаром же он побывал в финдиректорах! А до этого, оказалось, он был главным на шахте по технике безопасности, и потому-то хорошо знал поселок и саму шахту, и где что найти, и где что сделать. А главное – для чего и какого случая она может еще пригодиться.
Две недели Биров и его люди прочесывали берега Токуя. Скалы, осыпи, ущелья, каньоны – казалось, каждый камень был перевернут, каждая трещина исследована. Выходили на заброшенные зимовья, полузасыпанные и заросшие кустарником звериные тропы. Иногда находили следы — свежие кострища, обрывки упаковки, чьи-то старые окурки. Иногда — ничего. Тундра не спешила отдавать тайны. Она вообще не любит торопыг. И вот, среди этого сурового, дикого пейзажа, они нашли. Нашли то, что искали. Это был заброшенный ледник, когда-то служивший охотничьей точкой. Давным-давно, на переправе, здесь стреляли дикого оленя. Но маршруты зверей меняются, и точка опустела. Много лет здесь царила тишина, безлюдье, нарушаемое лишь ветром и криками чаек. Но однажды эта глушь пригодилась. Пригодилась тем, кто удачно разворовал баржу с северным завозом.
Вход был замаскирован тщательно, не на скорую руку: камни, мох, старые ветки, дерн, много дерна и мусора - сверху. А за ними - с виду хлам, доски, поддоны, листы жести, металлические пластины. Издалека ничего подозрительного. Но Биров заметил сразу — слишком аккуратно лежали прижатые друг к другу валуны. Он присел, провёл ладонью по земле.
— Тут, — сказал негромко.
Они разобрали завал молча. И откопали вход. Холодный воздух пахнул старым картоном, машинным маслом, металлом и чем-то сладковато-прелым — запахами долгого хранения. Внутри было неожиданно просторно. Ящики стояли штабелями. Коробки. Мешки. Пластиковые контейнеры. Северный завоз. Не утонул. Не растащен течением. Аккуратно сложен. Особо ценное — продукты.
Консервы. Мясо. Маринованные овощи. Копчёные и полукопченые колбасы — с десяток сортов. Мука. Крупы. Сухой картофель. Сахар. Сгущёнка. Коробки сигарет. Алкоголь. Даже капроновые чулки и женские прокладки — зачем-то. Но в основном то, что в тундре ценится выше золота.
Мишутка, молодой шахтёр, присвистнул:
— Мать честная…
Глаза у него блестели, как у ребёнка перед ёлкой. Биров медленно, как будто бы только что сорвал немыслимый куш, флэш-рояль в покере, обошёл склад. С усмешкой на губах, бликами лучистых и голубых при этом глаз, он пальцами тронул упаковку. Проверил даты. Кивнул головой. Свежак.
— Мужики, — сказал он наконец. — Сказку про Алладина помните?
— Ты чего… — смутились. — Не томи.
— Вот она, сказка. Только по-таймырски.
Они ещё не знали, что дальше будет еще интереснее. Потому что за продуктами начинался второй ряд. Оружие. Десять карабинов. Пятнадцать гладкостволов. Семь волын с кобурами. И к каждому — боекомплект. Патроны. Магазины. Ремни. Чехлы. ружейное масло. Чистящие наборы. Аккуратно разложено. Как на витрине.
Тишина внутри ледника стала плотной. Мишутка сглотнул.
— Это… это уже не просто кража, да?
Биров не ответил сразу. Он внимательно смотрел на оружие и перебирал в памяти старые и свежие новости. Ограбление оружейного магазина в Горнильске? Да, было такое. Пропавшие стволы. Шум тогда был. Дошло до Москвы и Красноярска. Потом всё затихло. Вот оно. Значит, баржа была только частью схемы.
— Это чей-то резерв, — сказал Биров наконец. — Не для охоты.
Степан, дизелист, обвёл взглядом залежи:
— И как мы это всё потащим?
— Гусинский уже в курсе, — ответил Биров. — В несколько заходов. Что надо, то всё и подключим.
Он помолчал.
— Главное — быстро. Пока другие не нашли.
Он знал: такие склады не делают случайно. Это не мародёры. Это подготовка. К чему — вопрос. Значит, не только он один такой предусмотрительный. И впервые за долгое время почувствовал не радость, а тяжёлое, липкое предчувствие. Еда — это хорошо, это жизнь. Оружие — это война. А когда эти две вещи лежат рядом — значит, кто-то уже готовился к большому переделу. И Купол теперь становился частью этой игры. Хотел он того или нет.
В тот же вечер они вывезли первую партию.
***
ГЛАВА: ТРАВЫ, КОТОРЫЕ СЛЫШАТ НЕБО
Таймырская тундра – это не так, что ветер в поле, куда не глянешь одни только озера да реки, как скатерть-самобранка после знатной гулянки богов, по которой остатки пиршества как попало раскиданы и сплошь мокрые пятна, и потеки от опрокинутых гостями кубков, пиал и стаканов.
Ландшафт этих краев, конечно, специфический, но не до боли зубной унылый, однообразный и скучный. Горы на сотни километров с запада на восток, с юга на север, реки – как оленьи рога, извилистые, многочисленные, озера – круглые, овальные и протяжные, как тарелка для рыбы. И болота, конечно, и холмы, и сопки, кряжи и распадки, овраги и долины.
И лес, коли хочешь, найти таежный можно, и карликовых ив, ольхи да березки сколько угодно, и трав кучерявых, шелковистых, колючих, высоких и низких порядочно.
Но более всего языки развязывает у людей впечатлительных, у тех же писателей и поэтов, это, конечно, небо Таймыра. Оно совсем не такое, как в Москве. И не такое, как на Багамах. Это небо неповторимое. И, наверное, оно тоже, как многое другое на Таймыре, самое древнее и уникальное. Недаром край этот, на заповедники расчерченный, называют кладбищем циклонов, а еще и кухней погоды.
И еще ученые совсем недавно новость добавили – говорят, магнитный полюс Земли почему-то из канадской Арктики теперь быстро так к полуострову Таймыр перемещается…
Обездоленным травам, казалось бы, суждено было вечно тянуться к небу с горечью, под его равнодушным взором. Но в их скромных стеблях таилась удивительная сила – соки сладости, способные смягчить любую горечь, и нектар из беспечности, позволяющий забыть о тяготах бытия. И они не скрывали своего веселья, не прятали его от близости земли, которая их питала, и не стыдились радости, которая пробивалась сквозь их зелень. Напротив, крохотными, яркими цветками и нежными лепестками они рукоплескали небосводу, который, как обычно, безучастно следил за всем тем, что происходило на земле. Небо всегда оставалось с открытым ртом, словно застывшее в вечном удивлении или, быть может, в безмолвном ожидании. Оно, как зеркало, отражающее все, что ему показывают, само во все века нуждалось в чем-то большем. Ему не хватало озер, чтобы увидеть свое отражение в глубине, рек, чтобы почувствовать течение жизни, полей, чтобы ощутить плодородие, и перелесков, чтобы услышать шепот ветра. Оно искало сочувствия и понимания, но не находило их нигде. Туманы приходили и уходили, окутывая землю пеленой таинственности, а затем рассеиваясь, оставляя после себя лишь влажный след. Зимы лютые набегали, сковывая мир ледяными объятиями, а затем таяли, уступая место весеннему пробуждению. Но среди всех этих перемен, среди циклов жизни и смерти, среди смены времен года, одно оставалось неизменным – Утешения так и не приходило. Травы, несмотря на свою внутреннюю сладость и беспечность, чувствовали эту пустоту. Они видели, как небо, такое огромное и величественное, остается одиноким. Их маленькие головки, устремленные вверх, казалось, вопрошали: "Почему ты так печально, небо? Почему ты не находишь покоя? Почему ты так тяжело дышишь?"
И однажды небо ответило.
— Потому что мне трудно.
Ветер донёс это вниз. Раскатал по мху. По ягельнику. По лужам, где небо пыталось увидеть себя.
— Я вижу всё, — продолжало оно. — И ничего не могу изменить.
Травы притихли. Они не понимали всего. Но чувствовали. Каждым корешком. Каждой каплей сока.
– Я вижу все ваши радости и горести, все ваши взлеты и падения. Я вижу, как вы, травинки, тянетесь к жизни, несмотря на все трудности, и как люди страдают, стремясь к счастью. Я вижу бесконечный круговорот бытия, и каждый раз, когда кто-то рождается, кто-то умирает. И я не могу ничего изменить. Я просто наблюдатель, свидетель вечной драмы, разворачивающейся под моим взором. Я чувствую вес всех этих историй, всех этих жизней, и этот вес становится моей ношей.
Травы притихли, словно бы обдумывая слова неба. Они не могли постичь его печаль в полной мере, но ощутили ее отголоски в каждом своем стебельке. Они понимали, что даже самое величественное и всеобъемлющее существо может испытывать боль и одиночество.
Тогда самая смелая из травинок, самая высокая и сильная, прошептала: «Небо, мы не можем облегчить твою ношу, но мы можем разделить ее с тобой. Мы будем цвести для тебя, мы будем шелестеть на ветру для тебя, мы будем расти и жить для тебя. Пусть наша радость станет маленькой искрой в твоей бесконечной печали».
И небо, услышав эти слова, почувствовало, как что-то дрогнуло в его застенчивом сердце. Маленькая искра надежды пробилась сквозь толщу вечной печали. Оно поняло, что даже в самом одиноком существовании можно найти утешение в искренней любви и сочувствии. И в этот миг связь между небом и травами стала крепче, чем когда-либо прежде, сплетаясь в единую нить, пронизывающую ткань мироздания.
– Ешкин кот! — сказал Саша, подбрасывая ветку в костёр. – Только и слышно: «Ах, Таймыр! Ах, Горнильск! Совсем глухой, малоизученный регион! Чудо на краю света. А вокруг – на тысячу верст суровое безмолвие и безлюдье, и ни одной живой души.
Огонь в костре затрещал. Искры полетели вверх. Как будто пытались что-то срочно донести небу.
– Это точно! Ноль-ноль-четыре человека на квадратный километр, — отозвался второй, не отрывая взгляда от огня. — Почти никого. Ещё ниже – только в соседней Эвенкии.
– Да уж! Тут куда не сунься, сразу увидишь: кто-то уже до тебя наследил - дерьма после себя оставил и какую-нибудь надпись из трех букв на столбе или на доисторической скале ножом или гвоздем нацарапал…
– Мы с парнями в прошлый сезон попробовали на трэколах прямо из Путыма пройти по маршруту Бегичева, знаменитого путешественника. Так удивлялись такому раскладу – на первые двадцать-тридцать километров – да, никого. А дальше…
– Земля Санникова?
– Ну, там, в одном месте какие-то геологи со своей буровой, вездеходами. В другом – опять геологи – копают что-то. Через верст семьдесят – нефтяники, дальше - промысловая точка, еще проехали – рыбаки на берегу безымянной реки сидят… Так вроде бы и не густо. Но зато этих экстремалов, вольных туристов – как туруханских собак! На всех маршрутах. Шныряют туда-сюда по каньонам, через плато, по перелескам, горам и рекам! На лодках, катамаранах, джипах и вездеходах…
— Земля не пустая.
— Не пустая, — согласился Саша. — Просто занята.
Они замолчали. Ветер прошёлся по тундре. И вдруг стало слышно, как она дышит. Не громко. Но ощутимо.
— А знаешь, что странно? — сказал второй.
— Что?
— Никто из тех, кто решает, как тут жить — тут не жил.
Саша усмехнулся.
— Да им и не надо.
— Надо, — тихо сказал тот. — Просто они не знают.
Он посмотрел в темноту.
— Для них всё одно. Чукча, ненец… какая разница.
— Разница есть, — сказал Саша. — Только не для них.
Огонь просел. Тени вытянулись. И вдруг показалось, что за ними кто-то стоит. Непривычное, неведомое. Не человек и не зверь. А что-то такое, что тихо приходит и просто присутствует. Потому что в глубине, под мерзлотой, под слоями времени и костей, под следами вездеходов и буровых, уже шевелилось незримое, может быть, злое, может быть, другое. Старики этих краев знают его имя, но вслух никогда не говорят.
— Слышишь? — вдруг сказал Саша.
— Что?
— Как будто… гул.
Второй прислушался. Сначала ничего. Потом — да. Где-то. Очень глубоко. Не звук. Скорее — предчувствие звука.
— Может, техника где-то… — неуверенно сказал он.
Саша покачал головой.
— Нет.
Он посмотрел в темноту.
— Это не техника.
Стало совсем уже тихо.
— Это… как будто под нами кто-то ворочается.
— Ладно, — сказал Саша, резко. — Спать давай. Завтра идти.
— Угу.
Они затушили костёр. Но тепло ещё держалось. И в этом тепле, на границе сна и яви, каждому из них показалось одно и то же: что тундра — не пустая. И никогда она пустой не была. Просто раньше она терпела. А теперь — собиралась ответить.
* * *
Вначале было Слово. И Слово было у Бога.
У коренных жителей таймырской тундры слово тоже живое.
Слово пришло к народу Ня. Оно было сначала в Усть-Аваме, потом в Волочанке.
Идет оно, слово, идет, смотрит, поляна из трав всяких раскрылась перед ним, и цветов каких только там нет, и ягод разных сколько угодно. И среди них ковром чудесным, россыпью янтарной морошка растет и улыбается солнцу. Пошла сказка дальше. Слышит, в болоте птиц собралось очень много, на все голоса они песни распевают птенцам своим. Одна гагара печально плачет, нет птенцов у нее. Пошла сказка-слово дальше. Смотрит, чум стоит из стекла добром всяким доверху наполненный. А за ним еще один чум. Зеркальный. И в нем бочки большие стоят, доверху рыбой муксуном и гольцом набитые, солью слегка присыпаны. Хотела сказка взять одну из рыбин, поглядеть из какой она речки или озера. А это оказалась пачка денег заморских, толстая такая, пахучая. Заплакала сказка, потому что не могла понять, а куда делась рыбка из озера чистого, из речки быстрой. Плачет сказка и не знает, что сказать, слово в горле стоит, словно сила какая-то в рот камней набила.
Да и не камни вовсе это из Страны Мертвых, с белых и бурых отрогов Бырранга, а руда колотая, из которой выплавляют тонны меди и никеля, а кроме этого — миллионы унций палладия, сотни тысяч унций платины, родия, золота.
Этот процесс — не просто добыча. Это раскалённая кузница нового мира, где земля отдаёт свои глубины, а люди, одурманенные жадностью, утрачивают своё лицо. Здесь, в мерзлоте Таймыра, идёт дьявольский процесс расчеловечивания. Каждый, кто касается руды, словно становится частью машины, которая не знает остановки. Лица рабочих бледнеют, глаза меркнут, и с каждым вдохом пропитанного ядовитым дымом воздуха их души покрываются такой же чернотой, как чёрный ягель на выжженных промышленных полях.
И Слово снова идёт. Оно спотыкается о груды металла, превращённого в деньги, которых не коснётся ни один ребёнок с тех полей. Оно слышит гул плавильных печей, в котором тонет пение гагар, оно ощущает, как чёрный дым застилает солнце, поглощая янтарный свет морошки.
Слово становится всё тише. Оно больше не знает, что сказать. Оно знает только одно: цена богатства этих мест — смерть. Не только смерть природы, но и смерть человека, его души, его корней. И если это слово исчезнет, сгинет вместе с тундрой, никто больше не услышит плача гагары или смеха детей.
Слово уходит дальше, неся на себе груз молчания, словно его тоже поглотила бездонная чёрная шахта, где на дне всегда холод и тьма.
***
АВАМ. ТАНЯКУ ПОСЛЕ СНА
Таняку не сразу вышел к вертолёту. Он остановился за домом, там, где ветер бил слабее, присел на перевёрнутую бочку и какое-то время просто сидел, глядя в землю. Нади-Дуся уже ушла к людям — туда, где шум, голоса и чужие лица, а он остался один, и сон не отпускал его, не рассыпался, как обычно, не уходил, а стоял внутри целиком, будто не приснился, а случился.
Он закрыл глаза и снова увидел: красный чум, бубен, лёд, который не держит, и великана — наполовину здесь, наполовину там. И слова. Те самые слова, которые теперь не давали покоя. Стань моим голосом.
Таняку медленно провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть это, как пот или грязь, но ничего не исчезло.
— Стань моим Голосом… — сказал он шепотом, и это слово показалось ему тяжёлым, неподъёмным, не для разговора и не для жизни.
Он сплюнул в сторону, как делал всегда, когда хотел отогнать дурную мысль, но не помогло. Сидел, смотрел на землю, на траву, на пыль, на следы, и всё вокруг было обычным, привычным, таким, каким было всегда. И от этого становилось ещё хуже.
«А если это не сон?» — подумал он вдруг. Не первый раз ведь. У деда всё так и начиналось. Сначала сны. Потом звуки. Потом приходили. Учили. Вели. И дед стал шаманом. Большим. Его знали, к нему шли, его уважали и боялись.
Таняку поморщился. Он помнил и другое. Как дед возвращался после своих уходов пустой, как сидел у огня и не видел никого, как молчал, как пил, как постепенно перестал различать — где люди, а где то, что приходит из другого мира.
— Голосом… — повторил он, и теперь это слово уже не звучало, а давило.
И вдруг стало ясно: это не дар. Это работа. Тяжёлая. Без отдыха. Без права отказаться. Он покачал головой.
— Нет, — сказал он вслух. — Хватит.
Он давно уже выбрал иначе. Когда ушла рыба. Когда олень перестал приходить. Когда люди стали больше пить, чем жить. Тогда он решил: не думать лишнего. Жить, как есть. Брать, что осталось. Не лезть туда, куда не надо. И стало легче. Тупее — но легче. Он берег себя. Как мог. И вот теперь это снова пришло.
— Стань моим голосом…
Таняку резко разозлился.
— А почему я? — сказал он в пустоту. — Что, других нет?
Ветер дернул траву, но ответа не было, и от этого стало ещё хуже.
— Нашли тоже… — пробормотал он. — Старого дурака.
Он встал, прошёлся, остановился и снова сел. Внутри было неспокойно, но это был не страх. Скорее, ощущение, что его позвали, а он сделал вид, что не услышал, и теперь сам себя не может обмануть. Он вспомнил лицо великана. Половина здесь. Половина там.
— А если правда? — сказал он тихо.
И тут же отмахнулся, почти зло:
— Да какая правда…
Но мысль уже зацепилась. Если это правда — значит, надо идти. А идти — значит вернуться туда, откуда он столько лет уходил: в слова, в бубен, в чужую боль, в чужие смерти, в то, что не даёт жить спокойно. Он тяжело выдохнул.
— Не хочу, — сказал он честно.
И это было главное. Не «не могу». А именно — не хочу. Он посмотрел на свои руки. Старые, сухие, с потрескавшейся кожей. Не шаманские. Живые. Земные.
— Поздно, — добавил он.
Он поднялся. В этот момент из-за домов донёсся гул вертолёта, голоса, крики, смех — жизнь. Обычная, суетная, живая. Таняку пошёл туда, медленно, как всегда, но внутри осталось то, что он не принял. Не сон. И не страх. А знание, от которого он отказался. И потому оно не ушло. Оно просто отступило. Чтобы вернуться.
***
***
БИРОВ И ОХОТНИКИ
Как муравей тащит к себе в муравейник соринку, так и Биров Вениамин Александрович искал, где бы утащить на Купол что-нибудь бесхозное. При хозяйском подходе в тундре всегда можно найти, подобрать что-нибудь путное – заброшенных промысловых точек, баз, стоянок хватает. Надо только знать или хотя бы нюхом просечь, где что лучше искать.
В этот день с утра Биров вместе со своими подвижниками из четырех человек поехал обкатывать новую лодку. Да лодку не простую, а с импеллером и поддувом, малошумную, способную далеко ходить по воде, и по песку, по снегу и если надо, по тундровым кочкам. Раздобыл он ее через знакомого коммерсанта из Хатанги, через него же и организовал доставку и затем перегнал на Купол.
Сейчас аэролодка рассекала стремительную волну Токуя – реки уникальной и своенравной, с неописуемыми берегами что справа, что слева. Предприимчивый Биров решил детальнее разузнать, что есть еще живого и любопытного хотя бы на сотню километров от Купола. Его интересовали бесхозные ледники – самодельные морозильные камеры, которые строят и роют на промысловых точках. Интересовали места, где раньше кто-то задерживался, строил какое-нибудь жилье, бурил скважины, промышлял – да мало ли чем еще занимаются люди в безлюдной тундре и в местах, куда только вертолетом и можно долететь! А на лодке, по воде не во всякую протоку зайдешь, не всякий приток исследуешь, с учетом того, что на лето отпущено здесь не больше трех месяцев.
У Бирова была старая карта этих краев – с некоторыми ошибками, безымянными речками и неизвестными озерами, и с давно уже исчезнувшими факториями и станками. Он хотел своими глазами посмотреть, чего же наворотили в неприступных далях современники за последние двадцать-тридцать лет. Кроме того, Бирова интересовала и картина с миграцией дикаря – северного оленя, поскольку кто уже только не сетовал: пропали многотысячные стада, а их еще тридцать лет назад на Таймыре было почти в миллион голов – дармового живого мяса, шкур, рогов.
И лодка с Бировым и его товарищами, распыляя брызги и оставляя быстро скрываемый волнами пенистый след, вошла в протяжную излучину реки. Здесь уже классический правый берег – круче, но все с той же каменной стеной и лесом из лиственницы, а левый берег – пологий, с небольшими косами.
Эта компания на моторной лодке обходила лагуны, плесы, излучины на реке. Останавливались несколько раз, выходили на берег, углублялась в довольно густой лес из лиственниц и березок, окружающий каменные столбы и сказочные сооружения из прибрежных скал.
Хорошо, что двигатели у лодки не такие уж шумные, как у обычных аэролодок с воздушными винтами. Через какое-то время сидевшие в лодке услышали характерные беспорядочные щелчки, хлопки – в километрах трех-четырех ниже по течению кто-то затеял хаотичную стрельбу, и продолжалась она минут десять-пятнадцать.
– Опять оленей подкараулили анархисты! – определил один из спутников Бирова, механик и моторист Петро Смышляев.
– А кому здесь еще промышлять? Или может, местные запасаются? – предположил Биров.
– А кто их знает?! Может, и местные. Нам лучше будет скорость поубавить, потише идти, – рассудил механик. – Не будут же они весь день палить. Вряд ли подстерегли огромное стадо – как впрошлые годы, сейчас так уже олени не ходят. Мало их осталось.
– Но ведь существует запрет на это дело! Закон давно вышел!
– Кому закону, а кому и дышло.
Люди Бирова не ошиблись. По времени они уже должны были подойти к какой-то безымянной охотничьей точке, а ничего по берегам пока что не проглядывалось ни людей, ни сараев. Зато увидели, как по течению в их сторону и им навстречу плывут полузатопленные туши убитых оленей. В это время из левого притока Токуя появилось две обычных дюралевых лодки с японскими моторами, на полной скорости они выскочили на середину реки и закружились – незадачливые промысловики с руганью и проклятиями крюками стали цеплять уплывающую от них добычу.
«Едрена мать! Едрена корень!» - кричали мужчины на лодках.
Увидев а затем и через шум собственных моторов услышав издалека шум бировской лодки, охотники сделав крутые виражи, понеслись вниз по реке к правому берегу. Видать, приняли Бирова и его спутников за инспекцию. И опять над рекой неслось: «Едрена вошь! ядрен батон!»
Когда люди Бирова подошли к берегу, они увидели, как промысловики высыпали из своих лодок и с каким-то подозрением осматривают подъехавших. Но долго настороженность не длилась: один из спутников Бирова, местный лесник, узнал бригадира. Они обменялись кивками, и напряжение заметно спало. Компания поднялась наверх, где их взглядам предстал наспех сколоченный амбар – вешала для обработки добытых оленей. Повсюду валялись ошметки мяса, грязь смешалась с кровью, а воздух наполнил резкий запах потрошеных туш.
– Так вроде бы запрет на это дело, а вы такие смелые? – спросил бригадира механик Петро.
– Все правильно. Вышел закон, запрещена охота. – Согласился живо бригадир и пояснил: – Мы строго по лицензии! Как представители КМНС ведем добычу... Все документы в порядке. Разрешение имеется.
КМНС – это означает «коренные малые народности Севера». К ним-то и причислили себя невесть каким образом прибывшие в глубину таймырскую из Горнильска охотники. По составу это – металлурги, горняки, шахтеры, а тут они выдают себя за местных жителей – долган, нганасан, ненцев.
– Да! Мы и на вас сначала подумали, что инспекция к нам пожаловала. Лодка у вас такая необычная – отличная однако машина! – продолжил бригадир.
Биров усмехнулся и, шагнув ближе, обвел взглядом амбар.
– Лодка – это да. А у вас тут явно делов немало. Не боитесь, что инспекторы всерьез заинтересуются? – спросил он, глядя прямо на бригадира.
Тот ухмыльнулся и повел плечом:
– Кого бояться? Да мы тут все схвачено имеем. Все начальство наш. А инспекторы? С ними мы всегда “на одной волне”. Кто у нас работать будет, если не мы? Кто на местах порядок наводить станет? Так что, если приедут, то только нам спасибо сказать.
Механик Петро ухмыльнулся:
– Это вы с инспекторами “на одной волне”, а вот природу жалеете хоть чуть-чуть? Посмотрите, что тут творится. Ни чистоты, ни уважения к тому, что вокруг.
Бригадир на слова механика не обиделся. Только сощурился, поглядел на берег, где лежали туши, и развёл руками — не виновато, а скорее философски.
— Природа, говоришь. А природа — она большая. Ей от нас не убудет. Вон, тундра какая — куда ни глянь. А нам семьи кормить надо. Зима — она не спрашивает, есть у тебя лицензия или нет.
— Это точно, — согласился Биров негромко, ни к кому особо не обращаясь.
Он прошёлся вдоль вешал. Потрогал пальцем стойку — сырое дерево, наспех сколочено, но крепко. Оглядел инструмент, сложенный у стены амбара. Топоры, пилы, крюки, мотки верёвки. Канистры с бензином под навесом — штук десять, не меньше.
— Далеко отсюда зимуете? — спросил он бригадира.
— Да нет. Точка у нас тут, в десяти километрах вверх по притоку. Там домик стоит, баня есть, генератор. Нормально живём.
— Давно здесь?
— Третий сезон уже. — Бригадир закурил, прищурился на воду. — Сначала трудно было. А потом ничего, обвыкли. Здесь хорошо — тихо. Никто не мешает.
Биров кивнул. Помолчал. Потом как бы между прочим:
— Если что лишнее найдётся — канистры, инструмент, запчасти какие, — вы уж имейте нас в виду. Мы недалеко, на Куполе. Платим честно.
Бригадир покосился на него с некоторым интересом.
— На Куполе? Это где шахту закрыли?
— Там самом.
— И что вы там делаете?
— Живём, — коротко ответил Биров.
Бригадир помолчал, что-то прикидывая. Потом кивнул — не обещая ничего конкретно, но и не отказывая.
— Ладно. Бывает, остаётся кое-что. Договоримся.
Они постояли ещё немного. Один из охотников вытащил на берег очередную тушу, деловито принялся за разделку. Река несла мимо пену и мелкий мусор — щепки, траву, обрывок полиэтилена. Обычная картина.
Биров посмотрел на небо. Облака шли низко, с северо-запада — значит, к вечеру может задуть.
— Ну, мы пойдём. Засветло надо успеть.
— Давайте. Заходите, если что, — бригадир кивнул без особого тепла, но и без враждебности. Так кивают соседям — не близким, но понятным.
Лодка отошла от берега. Биров сел на корму, поглядел назад. Охотники уже не смотрели им вслед — снова занялись своим делом. Амбар, вешала, туши, канистры. Всё как обычно. Всё как всегда.
— Запомни точку, — сказал Биров Смышляеву тихо.
— Уже, — ответил тот.
Лодка набрала ход. Река распрямилась впереди длинным плёсом, берега раздвинулись, и тундра снова стала огромной — молчаливой, как всегда, и, как всегда, равнодушной к тому, что творится на её берегах.
* * *
Что делать? Как быть? Куда бежать? Эти вопросы за много-много лет житейской беспечности впервые и в считанные минуты стали эпицентром взрыва мозгов всего населения Путыма, а возможно, и уцелевшего на тот момент всего человечества. Эти вопросы разом навалились на человека двуногого, обнаружившим вдруг свои глаза и уши, ноздри и прочие органы чувств. Навалилось тяжкое осознание чего-то непоправимого и того, что мир так запросто взял и перевернулся. В один день, в один злосчастный миг.
Неужели война? Катастрофа? Может быть, какая-то страшная авария? И эти вопросы мгновенно острыми иголками воткнулись во всякого, кто еще дышал и видел происходящее вокруг. И вот они, живые свидетели, глотали открытыми ртами воздух, вращали глазами и резко поворачивали головы то в одну, то в другую сторону. Туда, откуда доносился грохот, где вспыхивали огненные шары, и начинался треск, скрип, грохот, крики. И казалось, никто не видит друг друга, как на праздничном фейерверке, а только и глядят в небо и следят , как шипит и грохочет невиданная прежде иллюминация.
***
* * *
…И потом, когда уже многие облегченно вздохнули и подумали, что беда прошла стороной, внезапно, быстрее, чем в мгновение ока, включили невиданный никогда прежде свет. Ослепительно яркий. Невероятный, всепроникающий дьявольский свет легко пронзил, расколол и наполнил путымское небо от края до края. И этот свет в доли секунд превратился в огромный кипящий ярко-желтый с красными, бордовыми, зелеными вплавлениями огнедышащий гигантский шар.
Шар этот величаво набухал и рос, и опоясывался скользящими по нему белесыми туманными кольцами, и величавый, и мерзкий, поднимался всё выше и выше. На сей час это была глобальная металлургия. С тончайшим шевелением адской кочергой по всей таблице Менделеева.
***
Маленькие маки молились и ветер вздыхая, причесывал утомленный мох. И камни, сгрудившиеся под высокой горой, как прихожане, шептались друг с другом едва повернутыми чопорными лицами. И озеро, прикрытое мелкой ивой, сложило ладошки в прошении к небесам, и птицы присели, спрятали крылья, чтобы не мешать ветрам и не нарушать многоголосия жизни, и чтобы послушать в час оный псалмопение трав и кустарников.
Вспышка осветила тундру на сотни километров, её заметили пассажиры и экипаж Тюрикова.
Свет от взрыва был настолько ярким, что его увидели из ошарашенной тундры на расстоянии более четырёхсот километров от вероятного эпицентра — крыш и высоченных, угрюмо чадящих на сотни верст вокруг труб Горнильска. Выскочили, выкатились из чумов и оленеводы носковской тундры. И сразу обратили внимание, что все олени сами почему-то сбились в одну кучу, прижались друг к другу, многие при этом легли на снег, как флегматики, жуя безучастно свою жвачку. И верные псы, юркие мелкие шпицы, оленегонные собаки, легли у нарт и около снегоходов, изредка почесывая себя лапами за мохнатыми ушами.
— Что это? — удивился молодой Вэнго.
— У русских бог рассердился… — задумчиво ответил его дядя Мотюмяку.
— Думаешь? А если это Нум, наш Великий Дух?
- Или сама богиня земли, Я Небя, мама-олениха?
— Да! Наверное, земля встала, — согласился Мотюмяку и прищурился, глядя из-под ладони на потемневшие вдали холмы и все еще отсвечивающие непонятные небесные вспышки озера тундры.
***
…Ничего такого сугубо горного и военного на ближайшие сто километров вокруг Путыма не было, военизированный горноспасательный отряд Стецюры охранял нефтебазу, тушил пожары и в случае чего был на подхвате у городской администрации, а так-то он по бумагам входил в структуру Горнильского отряда.
Геннадий Стецюра, чернявый и кареглазый полковник в тридцать семь лет и командир специального военизированного горно-спасательного отряда сидел за широким столом в своем кабинете. Напротив него с недопитым стаканом водяры сидел его заместитель по хозяйственной части Михайлыч, он же майор Олег Шерстобитов. Краснощекий, с пивным и для его полста лет вполне обычным и круглым камбузом. И здесь же для кворума присутствовал командир первого взвода Лизунов Виктор. Он имел привычку кидать любые попавшиеся под руку ножи, вилки и всякие острые предметы в ближайшие стены, двери, шкафы, оконные рамы и, надо сказать, получалось это у него достаточно ловко. Он был правой рукой Стецюры, в недавнем прошлом участвовал в реальных военных заварушках, имел боевой опыт и даже ранение: на животе под тельняшкой у него был длинный шрам. А вот Михайлыч – тот для Стецюры скорее всего был левой рукой, ловкий на махинации с бумагами, документацией и всякими материально-техническими ценностями. Потому и заведовал много лет этой жизненно-важной частью отряда. Менялись командиры, а он так и оставался заместителем, ибо другого кандидата на сие ответственное место найти было трудно да, и не требовалось.
Они обсуждали впечатления и новости после того, как небо необычайно распухло и разом потухло, и не стало отдаленного во весь горизонт гула, будто бы из брошенного и забытого не выключенного из сети на каком-то стадионе огромного динамика. Концерт давно уже кончился, все разбежались, а он неприятно фонит и звучит. Он еще походил на звуки, как будто из необычайно громадного органа вынули трубы и переместили их куда-то в угол неба, самые низкие это будто бы какой-то хмельной монах пал грудью и головой на мануалы, а нога повисла на большой педальной бомбарде, и пошел потому по-над землей этот протяжный с резонансом рокочущий очень грозный трубный гул.
– Хе-хе, представляю, как эти олухи в Горнильске, когда началось светопреставление, вылупили зеньки и полезли глядеть в окна на эти огромные во все небо вспышки…
– Ага! И через самое короткое время были размазаны по стенам своих квартир и кабинетов. Взрывная волна от термояда – страшная сила! Бабахало, по-моему, раз пятнадцать. Одна за одной! Была такая, что и до нас докатилась.
– Нифига! Они умные, в руднике каком-нибудь засели, а там глубина больше километра! – возразил Витюха.
– Ну-ну, а клеть как опустится, если у них тоже полная отключка по электричеству? А так-то на глубине, наверное, можно выжить, если, конечно, у них там есть вода и какие-то запасы или даже специальные помещения…
– Не фантазируй, козырные места там сразу же заняли вышестоящие товарищи – вся управленческая шушера, они тоже не дураки!
– Думаю, с генеральской проверкой к нам теперь в отряд никто из Горнильска скоро не явится. Им не до нас!
– Вот это, как пить дать. Точно! Там у них, скорее всего, полный кирдык. А мы пока что в своем окопчике живы-здравы.
Спасатели едко заржали и налили по стаканам водочки. За высокомерие и чванство они не любили коллег из комбинатовского отряда и потому сочувствием к ним не страдали.
– Давай, Михайлыч! Помянем что ли? Водка, она такая, сейчас в самый раз стаканчик накатить... Для профилактики. Чтобы радиации не боятся.
Цинизма многим бойцам Стецюры занимать не приходилось. И ума в своем деле им не занимать. Матерые, ушлые. Как на подбор. Сами все умели, сами всех имели. Кого хочешь и как хочешь. Суровый народ в отряде подобран. Большинство из них – закаленные, уже не раз проходили огонь и воду. И нынешняя обстановка в Путыме и вокруг сигналила о том, что для этих грубых с виду людей, может быть, и вправду спасателей, наступил час медных труб. Ибо в спасении нуждалось не только население, и не одни только оставшиеся в живых малые дети, женщины и старики.
***
В штабе городском Хлопошкин, представитель красноярский, в костюме, при галстуке, в блестящих ботниках сидел, не снимая пальто за столом и нервно тарабанил по дереву.
– Может, траур объявить? На три дня хотя бы…
– Ты совсем что ли, того? С катушек съехал. Еще и ленточки черные к пиджакам прикрепить? – Талызин хотел, было, обрезать фантазии представителя. А тот продолжил свою мысль:
– Ну, не знаю, может, и ленточки. Уцелевшим так и так нужно что-то предъявить. Наличие власти. – Уполномоченный от губернатора нервно застучал под столом носком ботинка, выдавая свое беспокойство и растерянность.
– Так на хрена черные ленточки? Давай уже сразу – георгиевские! У нас после майских осталось еще целый фургон… – возразил Догадаев, еще один член штаба, руководивший до того молодежной политикой района.
– Во-во! И оркестр еще нужно вывести на улицу, на площадь, и чтобы «Прощание славянки» сбацали. Ты мозги-то включи, о чем говоришь? Фонарик в башке своей включи. И посвети, что там осталось? – Талызин прервал совещание и хлопнул ладонью по столу. – Не о том, господа-товарищи, говорим. Не о том. Люди с ума сходят, а мы…
В это время расталкивая публику в больничном коридоре и чуть ли не вывернув дверь в кабинет, ворвался человек с улицы.
– Там уже началось!
– Что началось?
– Пугачевщина, что! Одурели совсем, народец кипеш поднял. Провокаторы оживились! – Человек тяжело дыша плюхнулся на стул рядом с Хлопошкиным, надавив тому грязным сапогом на блестящий ботинок.
– Сволочи! Избивать начали.
– Кого избивать? Кто?
– Всех! Кого под руку… Начальников ищут. Кто из управы, кто аппаратчики… Черникова завалили. На Петухова напали, полушубок разодрали, лицо разбили!
***
– Зачем же так, что все сразу? И верх, и низ, и слева, и справа! Погода ни к черту! Небо не небо. А еще эти вспышки, грохот, дым и гарь…
– А как ты хотел? Чтобы по очереди? Сначала вежливо, как в парикмахерской, пригласили бы пройти к зеркалам, присядьте в креслице, пожалуйста? Накинули бы на плечи по-царски клеенку. Попрыскали бы сверху на прическу водичкой. Душистой. За ушами причесали бы. А потом… А потом к черту все! На лысо.
– Так люди же… Горя-то сколько!
– Один человек, да. Это горе, трагедия. А сотни там или тысячи, это уже статистика…
– Врезал бы я тебе! По роже. Как ты можешь говорить такое?
– Это не я сказал. Это уже до нас и сто лет назад говорили так. Когда стирали города и переворачивали историю…
– Это нельзя носить в голове. Невыносимо!
– Тогда сплюнь. Вытри лоб. Иди и делай то, что нужно. А что теперь говорить?
– А что у других? Неужели то же самое? Ты только представь, сколько слез и горя.
– А чего тут представлять? Не грузи. В окно посмотри! И без того тошно.
– Неужели это только нас? И за что? Как будто небеса обрушились. И чем мы заслужили такое?
– Не надо было в Москву жалобы писать на имя президента. Просить, чтобы помогли нашим чинушам очистить дворы от мусора и все такое…
– Да что ты такое говоришь? И кто писал? Я лично ничего никому не писал…
– Зато другие писали…
– Ну, неужели только из-за этого? Бред какой-то…
– Разумеется, не только из-за мусора. И бесхозяйственность, бардак, куда не ступи – и это еще далеко не причина.
– Слушай, давай прекратим, а?
– А я тебе о чем? Давай еще раз посчитаем, посмотрим, что у нас осталось? Из продуктов. И воды на сколько хватит… И спать-то как теперь? Обогревателей не включишь. Костры теперь жечь. По всему городу так.
* * *
Где ты, звездочка, которая раньше всегда смотрела на Землю? Люди искали ее и не находили. И терпеливо, жадно ожидали, когда разойдется пелена из сплошного тумана, когда сила их желания превысит уныние, качнет облака, всколыхнет тяжелые тучи, чтобы расступились они, разошлись и дали бы волю глазам. И так оно на этот раз и случилось.
Тысячи глаз смотрели теперь на эту звездочку. А она светила им тысячи лет. И раньше смотрели другие, и не замечали. А она все висела и висела, и все видела. И всем светила.
* * *
Первые признаки Катастрофы были едва уловимы. Примерно за два часа до глобальных вспышек по всему региону зафиксированы повреждения линий электропередачи и трансформаторных установок. Начались многочисленные локальные пожары, хлопки и взрывы, разрывающие тишину города. Повсеместно погас свет: электробытовые приборы вышли из строя, связь пропала, остановилось оборудование предприятий. Началась цепочка технологических и дорожных аварий, и появились первые жертвы. Эти события в самое кратчайшее время вывели многих людей на улицы.
Общественный транспорт встал, заглохли практически все современные автомобили, отключилась электроника и автоматика. Погодные условия резко изменились: вместе с нарастающими порывами ветра неожиданно налетел обильный снег, и видимость предельно уменьшилась.
Это была весьма звонкая и увесистая пощечина всей электромеханике, радиоэлектронике, энергетике и электроснабжению. Неведомая сила в считанные минуты завалила столбы и опоры путымской цивилизации, и, надо полагать, столь же разрушительно прошлась по другим регионам. Кто мог, те и кинулись к включателям, рычагам и кнопкам – ничего не работало. Как будто невидимая плотина перекрыла мнимую мощь хрупкого, как стекло, человечества.
После этого через самое малое время появились слабые и отдаленные толчки и кратковременное дрожание почвы. Возможно, это были симптомы психического перенапряжения наиболее чувствительных людей. Затем установилось некоторое затишье. Когда погода вовсе перешла в самую настоящую зимнюю мглу с пронизывающим и дующим со всех сторон ветром, беспрерывными снежными зарядами, слой снега быстро набрал тридцать и более сантиметров, а на углах и поворотах образовались метровые заносы.
Далее наступил самый важный момент. Снег, как навалился, так и затих, открыв всеобщему обозрению несколько слоев самых разнообразных свинцовых, золоченых, алебастровых, перистых и кучевых, а также слоистых облаков. Облака были совершенно низкими, словно руками можно было их потрогать, и очень высокими – как верхние шторы в громадном небесном театре. В этот момент наступила некоторая монументальность, внезапно ожившая античность – восставшая из веков назидательная соразмерность, строгость пропорций, а также хладная торжественность и многозначительность.
После череды предвестий и красноречивых знамений на таймырской земле началось давно ожидаемое грандиозное богослужение, где за архиерея и диакона выступила сама Природа. Церковным старостой был назначен ветер.
Земля и небо, высь звездная и днище подножное, и всякая букашечка, и камушек каждый – они все, оказалось, сироты бездомные под тяжелой стопой Качуры, силы и духа всеобщего умерщвления. Старые люди заполярных широт знают это божество и сколь оно безжалостно и беспощадно, потому что в нем нет никаких чувств, из его сердцевины вынуто то, что держит каждую травинку на земле и каждую паутинку, и всякое живое, а это – самое что ни есть простое желание жить. Качура жить не хочет и потому разум у него молчаливый и он, как будто слепой, ко всему безучастный плодит одно разрушение.
В других краях разных богов у людей на всякий день хватает, а про этого забыли, не помнят, потому что и память сама у них с давних допотопных пор помята, размыта и за тысячи лет обращена в песок удовольствий и праздности. В тундре это не терпит, здесь каждый день посвящён выживанию, сопротивлению и упорству, без которых нет огня и нет дыхания, и это одинаково, что для людей, что для зверьков, для птиц и трав, мхов и лишайников. И потому люди Севера знают, что такое Качура и что случается, если этот божок начинает свое мрачное шествие по городам и поселкам, холмам и впадинам, идет в озера и в реки, по горам и по небу, в любой чум или дом. Он не имеет цвета, без рук и ног, и вместо глаз у него дыры безмолвия, а запах есть – сладкий и противный, может быть, тонким, как дымок от папироски, а может быть и липким, как дерьмо, прилипшее к подошве.
Гнев, накопленный в глубинах недр, запертый до того в шахтах и рудниках, прокаленный в тесных плавильных печах и заточенный в городских квартирах, затаенный в глуши, растворенный в отравленных реках и разбуженный в горах, это он вызывает Качуру, гнев родившийся из отчаяния, из унижения и поругания, гнев и возмущение вызванные бесчувствием шевелящихся и промышляющих, это протест невиданной космической силы, это горечь земли и обида за ничем не оправданные ее страдания, это просто всепожирающее пламя от переполненной чаши терпения.
И стойкость этой цивилизации хрустнула, как яичная скорлупа, до того служившая оболочкой упрямства, заносчивости и властолюбия. И ненасытность алчных явила себя грязным и разорвавшимся от нечистот пузырем, и черви явившиеся из него, напитались ухмылкой и в самое короткое время наполнили обмякшее тело того чудовища, что еще недавно называли человечеством и неким сообществом.
Темная и смутная глубина жизни вывернулась и выплеснулась наружу…
***
– Что-то мне это не нравится, – заволновалась опять Ирина Петровна. – с чего это вдруг небо так быстро стемнело и снег этот откуда? Как будто календарь сломали. Что-то не то с природой сегодня…
– Не суетись, Петровна. Нам оно совсем ни к чему - нервничать по всякой мелочи.
– Так ведь и свет пропал, а время-то, погляди, всего еще и четырех часов нет… А уже, как вечер.
– Успокойся. Ну, подумаешь, отключили свет, авария где-то. Переживем. А с погодой и не такое бывало.
Виктор Кузьмич успокаивал Ирину Петровну, супругу, присевшую напротив него на диване общей комнаты и мявшую рассеянно руками полотенце. По ее лицу скользили блики от неярких свечей. На стол они поставили толстые свечи и так освещали жилище, ожидаючи, когда же коммунальщики разберутся с навалившейся вдруг на город темнотой. Ирина Петровна не могла усидеть, то на кухню, то обратно в комнату, то и дело выглядывала за шторы в окна. Квартира у них была на четвертом этаже, угловая, так что сверху можно было наблюдать за обстановкой на соседних улицах.
– Да как же это так, Витя? Ни у кого света нет. А где-то за домами, от нас даже видно, пожары какие-то. И посмотри, люди чего-то забегали, машины на дороге где попало стоят, собачки какие-то лают…
– Да ладно, не паникуй! Света нет. Подумаешь, районный трансформатор полетел… Только я не пойму, почему телефоны наши тоже отключились и вот фонарик не работает. Все отрубилось. Это выходит, что батарейки полетели или светодиоды сгорели, – Кузьмич при свечах разобрал большой фонарь, купленный специально для ночных рыбалок, озадаченно потер себя по лбу. – Ну, посидим с полчасика в темноте, эка напасть, без телевизора и новостей что ли не жисть? Да, ты смотри, а холодильник сейчас зря не открывай, пусть холод подержится. Не известно, на сколько ремонт затянут…
– А если продукты таять начнут, вода побежит?
– А ты положи там, на кухне, полотенца, тряпицы какие-нибудь на пол постели. Да, и возьми-ка свечу и посвети мне в прихожей. Кузьмич подхватил стоявший рядом с диваном табурет и пошел с ним из комнаты к дверям.
Он вспомнил про свой старый чемодан на антресолях кладовки, забитый всякими ненужными приборчиками, запчастями. Решил глянуть, что там у него есть в запасах полезного на всякий случай. Электротехнический бытовой хлам он хранил еще с тех пор, когда работал в путымском депо, сначала мастером, затем и уже перед самым выходом на пенсию заведовал материально-техническим снабжением. А когда депо закрыли, что было ценного, то и растащили, и перепродали, а кладовщика отправили на пенсию.
…Не слишком долго перебирая содержимое чемодана, между коробками и свертками Кузьмич нашел то, что искал – два немецких фонарика с динамо-машинками. Они целехонькими так и хранились многие годы в заводской упаковке, и кто бы мог подумать, что однажды придется вспомнить о них. Фонарики незатейливые, берешь в ладонь, десяток-другой энергичных нажимов на рычажок пальцами, переключаешь тумблер и пожалуйста, хороший такой луч с желтым свечением.
– Ирина, на, возьми, попробуй. Понажимай раз пятнадцать. Если ладошка не устает и не очень туго для тебя. – Один из фонариков Кузьмич передал супруге. – Совсем ведь без света тоже нельзя.
В это время по всей квартире прошла дрожь, зазвенели стекла на шкафах, одна из свечей упала с блюдца на стол, но супруги не успели и воздуху в рты набрать, как задрожал и едва ли не закачался весь дом. За окнами несколько раз и беспорядочно озарились какими-то вспышками крыши соседних домов. Откуда-то издалека послышались глухие удары, как будто загремел гром или заговорили какие-то дальнобойные орудия.
Ирина Петровна метнулась к окнам, Кузьмич за нею и даже опередил.
– Отойди! К стеклу-то не лезь. Что же это такое?!
- Ой, Витя, страшно-то как! Что это там?
Привычные законы физики на глазах путымцев рассыпались прахом. Черное и непроницаемое небо, превратилось в напичканную искрящимися иголками и короткими огнями чужеродную и даже враждебную иноземную сферу. В то же время выпавший снег, отражая неведомые всполохи, позволял просматривать ужасную картину происходящего.
С верхних этажей было видно, как трещины идут по земле, как ломается асфальт и задирается друг на друга бордюрный бетон у дорог, как легко трещат, заваливаются и ломаются дома с противоположной улицы, и, наверное, до каждой квартиры через стены и окна уже долетали вой и квакание беспорядочных сирен, людских криков а с ними, и вправду, собачий лай, ибо кто-то из несчастных людей именно в это время вышел прогуляться с собачкой.
Машины, брошенные посреди дороги, а некоторые и с живыми людьми подхватило невидимым смерчем и сгрудило за соседним перекрестком вместе с невесть откуда явившимися мусорными ящиками, дорожными щитами и ограждениями. И без того непрочные кусты и декоративные ели оголились и повалились вдоль тротуаров и дорожек через газоны. И в этой первобытной свистопляске всеобщего страха, изумления и отчаяния началась хаотичная игра света - на небе участились какие-то огни и появились похожие на двигающиеся сквозь облака световые лучи, и они замелькали, засновали, как будто указывая, куда бежать и где еще есть шанс на спасение… Но может быть, эти вспышки и нагромождение света отражали состояние попавших в беду людей, когда сама природа почернела и отвернулась от них.
И тут в уличном паническом беспорядке Ирина Петровна увидела странные силуэты, похожие на человеческие фигуры в необычной экипировке. Они двигались, как космонавты, большой группой по всей ширине улицы, и шли они, казалось, в ореоле какого-то особого свечения, хорошо видимые от повсеместных вспышек и беспорядочного отблесках огня на их серебристых скафандрах. Мощными прожекторами на шлемах они ослепляли бегущих навстречу и куда попало перепуганных и теперь уже многих полураздетых людей. Значит, кого-то вынесло из квартир, как только в реале они увидели крушение многоэтажных панелей и разломы кирпичных домов, а заодно и то, каким может быть этот самый конец света..
– Боже! – воскликнула изумленно Ирина Петровна. – Они, кажется, с каким-то оружием! Стреляют? Витя, они в кого-то стреляют…
– Не выдумывай! В кого стрелять, разве не видишь все почти что чокнулись, – возразил Кузьмич, но и он застыл у окна и сам был охвачен не то, что ужасом, но величайшим изумлением. И теперь уже оба понимали, что произошло что-то невероятное.
– Вить, да это же инопланетяне какие-то! Или ангелы! С небес явились! Неужели пришествие?
– Ангелы не летают. И по улицам не ходят. Им это не нужно. – Супруг хотел остудить впечатлительную супругу. – Птицы летают, да. Человек может летать, соорудив для себя что-то похожее на птицу… А ангелам летать не надо. Они сразу, где захотят, и куда им надо, там и появляются.
– Витя, ты только посмотри! Это же оно! Я говорила, что все придет, как в книгах! – Ирина Петровна вытянула шею, пытаясь получше разглядеть силуэты людей в серебристых скафандрах.
– Что придет, Ириша? Ты что, с ума сошла? Это просто какая-то авария, –
Кузьмич протер очки и надел их, пытаясь сосредоточиться и хотя бы немного разобраться в происходящем.
– Нет, не авария! Ты видишь лучи от них? Это ангелы! – Ирина Петровна схватила мужа за руку. Ее глаза засветились странной смесью страха и радости. – Помнишь, как в пророчествах написано: небеса развернутся и явятся спасители.
Виктор Кузьмич отстранился от супруги. Он вглядывался в окно. Замотал головой и, тяжело вздыхая, возразил:
– Ну, спасители, говоришь. Ангелы? А эти, кажется, в самом деле стреляют… палят просто в воздух, наверное, разгоняют. Вряд ли ангелы стреляли бы в людей, не так ли?
– Ты просто не понимаешь! Это испытание, чтобы очистить тех, кто готов. Остальные, кто не готовы – они не войдут в новый мир, – Ирина Петровна, взволнованная, проговорила это, будто читала заранее заученный текст.
На улице люди все еще метались, как в кукольном театре, на поводу у паники, а в воздухе стоял уже непрерывный гул. Сильные, ослепляющие лучи света резали темноту, а отголоски криков разносились эхом по всему району. Вдруг подле домов и по самой земле прошла еще одна волна пыли, клочьев из мусора и после нее крики с улицы и со дворов стали громче и перешли в неистовые вопли, словно к людям приближалось что-то неотвратимое и страшное.
– Слушай, ну и что же теперь делать-то? Сидеть тут, молиться? Или вон, как все – выбегать и прыгать куда-то под лучи? – Виктор Кузьмич нервно постучал пальцами по подоконнику. – Знаешь, отойди от окна. Остынь. Посиди на диване или приляг пока что…
Ирина Петровна прикрыла глаза и тихо сказала:
– Да, лучше подождать. Там сейчас самое пекло. Ангелы сами решат, когда придет наш черед. Видишь, они уже спускаются…
– Спускаются? – Кузьмич вновь взглянул в окно. – Эти, в серебристых? Ты правда веришь, что это ангелы? С этими прожекторами и похоже, что с автоматами? Они выглядят как люди, только в костюмах, специальных. Огнезащитных.
Ирина Петровна все-таки устала от переживания и пошла к дивану. Чему-то улыбнулась, глядя в сторону, словно размышляя вслух:
– А может, ангелы всегда так выглядели... Может, они приходят в том облике, в котором мы готовы их увидеть. Просто люди стали техническими такими, ни во что не верят, вот и ангелы тоже…
Кузьмич только покашлял, разглядывая происходящее под окнами:
– Ну, если это и ангелы, то не самые пушистые и белые. Смотри, смотри, они кого-то уже тащат… И не особо так, что аккуратно и слишком нежно. Волокут. За шкирку, кстати говоря…
На улице один из "ангелов" спасения, вцепившись в плечо перепуганного человека, грубо тащил его к сбившейся группе людей.
Ирина Петровна вернулась к окну, закрыла рот ладонью, её глаза широко раскрылись от удивления.
– Витя, они очищают… Все это ради нас. Ради нашего спасения. Может, это и есть конец, но за ним будет начало. Помнишь, как мы ждали этого? Как готовились?
– Готовились, говоришь... – Кузьмич снова посмотрел в окно. – Ну что же, Ириш, если это и есть конец, то давай встретим его достойно. И если это действительно ангелы – пусть решают, куда нас запихать в этой суматохе. Только, боюсь, они немного что-то перепутали, и да, совсем не понять, кто тут нуждается в спасении.
Ирина Петровна медленно встала, подошла к окну и положила руку на стекло, глядя на мигающие внизу огни и хаос:
– Они знают лучше нас. Всё в руках высших сил.
И в этот момент им обоим показалось, что они увидели новую еще одну яркую вспышку, свет, который словно прошел сквозь все – стены, окна, даже через них самих, на мгновение ослепив. Ирина Петровна, на эту минуту ни живая, ни мертвая, улыбнулась сквозь слезы.
– Вот оно как! Я же говорила тебе! Это оно! Второе Пришествие...
– Возможно, возможно, – пробормотал супруг, – Или просто… еще один наш с тобой день в этом странном и, вправду, безумном мире.
Павел Кузьмич прищурился, пытаясь прогнать навязчивые мушки перед глазами. В голове шумело, словно после мощного удара. Он потер переносицу, оглядываясь вокруг. Комната осталась прежней, разве что пыли стало как будто больше. За окном всё так же полыхало странным светом, а гул не стихал ни на секунду. Ирина Петровна стояла неподвижно у окна, рука всё еще лежала на стекле, а лицо выражало блаженное спокойствие.
– Анна, ты как? – Кузьмич подошел к ней, слегка тронув за плечо. – Что-то изменилось? Ты что-нибудь почувствовала?
Ирина Петровна медленно повернула голову, и Павел Кузьмич увидел в её глазах что-то совершенно новое. Не страх, не надежду, а какое-то вселенское смирение.
– Всё только начинается, Павел. Не бойся. Просто позволь этому случиться.
Кузьмич почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вновь взглянул в окно. Теперь ему казалось, что лучи стали еще ярче, а тени от фигур в серебристых костюмах – более зловещими. Может, Анна и права, и это действительно нечто большее, чем просто техногенная катастрофа или военные учения. Может, это действительно конец… или начало чего-то совершенно иного. И он, Павел Кузьмич, простой советский инженер, оказался в эпицентре этого события, рядом со своей верующей женой, готовой встретить незваных "ангелов". Что ж, посмотрим, что будет дальше.
Павел Кузьмич невольно отступил на шаг, словно прикосновение Анны обожгло его. Он всегда считал ее веру не более чем безобидной причудой, способом справиться с жизненными трудностями. Но сейчас, глядя на ее умиротворенное лицо, он ощутил нечто, чего никогда прежде не испытывал – смесь благоговения и ужаса. Слова Анны звучали как пророчество, и он не знал, как на них реагировать.
Он снова посмотрел в окно. Свет стал почти нестерпимым, заставляя его зажмуриваться. Фигуры в серебристых костюмах двигались более организованно, словно выполняя какой-то ритуал. Что они делали? Чего они хотели? Он инженер, человек науки, привык объяснять все рационально. Но в этой ситуации разум отказывался работать. Все происходящее выходило за рамки его понимания.
Кузьмич огляделся по сторонам, словно ища хоть какую-то опору в привычной обстановке. Комната казалась чужой, словно декорация к странному спектаклю. Он подошел к своему столу, машинально поправив стопку чертежей. Его чертежи, его проекты, его жизнь – все это казалось таким незначительным в свете происходящих событий.
Он посмотрел на Анну. Она по-прежнему стояла у окна, погруженная в какой-то свой мир. "Просто позволь этому случиться", – повторил он про себя ее слова. Но как можно просто позволить? Как можно спокойно стоять и смотреть, как нечто непостижимое вторгается в твою жизнь?
Павел Кузьмич сделал глубокий вдох. Он не знал, что будет дальше, но понимал, что должен быть рядом с Анной. Если это действительно конец, то он встретит его вместе с ней. Если это начало чего-то нового, то они пройдут через это вместе. Он взял ее за руку. Ее ладонь была теплой и сухой. И в этот момент он почувствовал слабый, но уверенный прилив надежды.
Конечно, нельзя сказать, что весь Путым в этот момент вымер, а остались только Кузьмич с супругой, и будто бы только они одни своими глазами видели все то, что происходит на улицах и во дворах потрясенного города. Это и удивительно: многих происходящее не испугало, а наоборот вызвало в них вдруг нечаянную радость и даже восторг, и ожидание всамделишного чуда. Многие люди не без права и оснований имели основание излить в едином порыве накопившееся за все прежние годы недовольство житейским безобразием укладом, потому и подумали, что вот оно, на их глазах это свершилось и свершается: давно ожидаемое, чудо очищения, исправления и спасения и час справедливости. А кто его знает, может быть, и самое подходящее время для всеобщего воскресения пришло…
Они тоже из своих окон видели, что под скользящие с неба лучи и к этим идущим в шеренге странным космонавтам бегут с разных сторон пока еще уцелевшие другие люди, испуганные, ошарашенные, решившиеся в одну минуту бросить теплые квартиры, выбежать из подъездов, перелезть через завалы кирпича, обломки панелей, протиснуться через полуразваленные металлические двери… Через несколько секунд Путым и его улицы, дворы и дороги, дома и магазины накроет новая вспышка, многих из этих бегущих не станет.. И это последнее, что они увидят… И так уж важно будет потом для них, а Что это было? Инопланетяне? Или ангелы с небес? Второе пришествие?
Это была команда из Путымского военизированного горноспасательного отряда. Это были люди Стецюры Стронция – командира сего самого отряда. Оказывается, он жил где-то здесь по соседству и, вероятно, вызвал себе на помощь целый взвод спасателей. Или в городе началась уже дележка имущества, горноспасатели схлестнулись с другими претендентами? Например, в этом же доме на первом этаже располагался ювелирный магазин.
МОЦАРТ. АДАЖИО
…Ничего такого сугубо горного и военного на ближайшие сто километров вокруг Путыма не было, военизированный горноспасательный отряд Стецюры охранял нефтебазу, тушил пожары и в случае чего был на подхвате у городской администрации, а так-то он по бумагам входил в структуру Горнильского отряда.
Геннадий Стецюра, чернявый и кареглазый полковник запаса в тридцать семь лет и командир специального военизированного горно-спасательного отряда сидел за широким столом в своем кабинете. Напротив него с недопитым стаканом водяры сидел его заместитель по хозяйственной части Михайлыч, он же майор Олег Шерстобитов. Краснощекий, с пивным и для его полста лет вполне обычным и круглым камбузом. И здесь же для кворума присутствовал командир первого взвода Лизунов Виктор. Он имел привычку кидать любые попавшиеся под руку ножи, вилки и всякие острые предметы в ближайшие стены, двери, шкафы, оконные рамы и, надо сказать, получалось это у него достаточно ловко. Он был правой рукой Стецюры, в недавнем прошлом участвовал в реальных военных заварушках, имел боевой опыт и даже ранение: на животе под тельняшкой у него был длинный шрам. А вот Михайлыч – тот для Стецюры скорее всего был левой рукой, ловкий на махинации с бумагами, документацией и всякими материально-техническими ценностями. Потому и заведовал много лет этой жизненно-важной частью отряда "Моцарт". Менялись командиры, а он так и оставался заместителем, ибо другого кандидата на сие ответственное место найти было трудно да, и не требовалось.
Они обсуждали впечатления и новости после того, как небо необычайно распухло и разом потухло, и не стало отдаленного во весь горизонт гула, будто бы из брошенного и забытого не выключенного из сети на каком-то стадионе огромного динамика. Концерт давно уже кончился, все разбежались, а он неприятно фонит и звучит. Он еще походил на звуки, как будто из необычайно громадного органа вынули трубы и переместили их куда-то в угол неба, самые низкие это будто бы какой-то хмельной монах пал грудью и головой на мануалы, а нога повисла на большой педальной бомбарде, и пошел потому по-над землей этот протяжный с резонансом рокочущий очень грозный трубный гул.
– Хе-хе, представляю, как эти олухи в Горнильске, когда началось светопреставление, вылупили зеньки и полезли глядеть в окна на эти огромные во все небо вспышки…
– Ага! И через самое короткое время были размазаны по стенам своих квартир и кабинетов. Взрывная волна от термояда – страшная сила! Бабахало, по-моему, раз пятнадцать. Одна за одной! была такая, что и до нас докатилась
– Нифига! Они умные, в руднике каком-нибудь засели, а там глубина больше километра! – возразил Витюха.
– Ну-ну, а клеть как опустится, если у них тоже полная отключка по электричеству? А так-то на глубине, наверное, можно выжить, если, конечно, у них там есть вода и какие-то запасы или даже специальные помещения…
– Не фантазируй, козырные места там сразу же заняли вышестоящие товарищи – вся управленческая шушера, они тоже не дураки!
– Думаю, что скоро с генеральской проверкой к нам в отряд никто теперь из Горнильска не явится. Не до нас!
– Вот это, как пить дать, точно! Там у них, скорее всего, полный кирдык. А мы пока что в своем окопе живы-здравы.
Спасатели едко заржали и налили по стаканам водочки. За высокомерие и чванство они не любили коллег из комбинатовского отряда и потому сочувствием к ним не страдали.
– Давай, Михайлыч! Помянем что ли? Водка, она такая, сейчас в самый раз стаканчик накатить... Для профилактики. Чтобы радиации не боятся.
Цинизма многим бойцам Стецюры занимать не приходилось. И ума в своем деле им не занимать. Матерые, ушлые. Как на подбор. Сами все умели, сами всех имели. Кого хочешь и как хочешь. Суровый народ в отряде подобран. Большинство из них – закаленные, уже не раз проходили огонь и воду. И нынешняя обстановка в Путыме и вокруг сигналила о том, что для этих грубых с виду людей, может быть, и вправду спасателей, наступил час медных труб. Ибо в спасении нуждалось не только население, и не одни только оставшиеся в живых малые дети, женщины и старики.
Земля и небо, высь звездная и днище подножное, и всякая букашечка, и камушек каждый – они все, оказалось, сироты бездомные под тяжелой стопой Качуры, силы и духа всеобщего умерщвления. Старые люди заполярных широт знают это божество и сколь оно безжалостно и беспощадно, потому что в нем нет никаких чувств, из его сердцевины вынуто то, что держит каждую травинку на земле и каждую паутинку, и всякое живое, а это – самое что ни есть простое желание жить. Качура жить не хочет и потому разум у него молчаливый и он, как будто слепой, ко всему безучастный плодит одно разрушение.
В других краях разных богов у людей на всякий день хватает, а про этого забыли, не помнят, потому что и память сама у них с давних допотопных пор помята, размыта и за тысячи лет обращена в песок удовольствий и праздности. В тундре это не терпит, здесь каждый день по-священ выживанию, сопротивлению и упорству, без которых нет огня и нет дыхания, и это одинаково, что для людей, что для зверьков, для птиц и трав, мхов и лишайников. И потому люди Севера знают, что такое Качура и что случается, если этот божок начинает свое мрачное шествие по городам и поселкам, холмам и впадинам, идет в озера и в реки, по горам и по небу, в любой чум или дом. Он не имеет цвета, без рук и ног, и вместо глаз у него дыры безмолвия, а запах есть – сладкий и противный, может быть, тонким, как дымок от папироски, а может быть и липким, как дерьмо, прилипшее к подошве.
Гнев, накопленный в глубинах недр, запертый до того в шахтах и рудниках, прокаленный в тесных плавильных печах и заточенный в городских квартирах, затаенный в глуши, растворенный в отравленных реках и разбуженный в горах, это он вызывает Качуру, гнев родившийся из отчаяния, из унижения и поругания, гнев и возмущение вызванные бесчувствием шевелящихся и промышляющих, это протест невиданной космической силы, это горечь земли и обида за ничем не оправданные ее страдания, это просто всепожирающее пламя от переполненной чаши терпения.
И стойкость этой цивилизации хрустнула, как яичная скорлупа, до того служившая оболочкой упрямства, заносчивости и властолюбия. И ненасытность алчных явила себя грязным и разорвавшимся от нечистот пузырем, и черви явившиеся из него, напитались ухмылкой и в самое короткое время наполнили обмякшее тело того чудовища, что еще недавно называли человечеством и неким сообществом.
Темная и смутная глубина жизни вывернулась и выплеснулась наружу…
– А что? Что я сейчас должен делать? Связи нет, людей нет, где что происходит? Кому помогать? Кого спасать? Внимание в первую очередь на объекты стратегические – а что у нас стратегического? Банки? Да ну их! Почта? Телецентр? Фу! Не нашего ума это дело. Магазины! Вот что в первую очередь - Стецюра поднял указательный палец.
– Капитан Лизунов! Данила, давай срочно организуй группу к экстренному выдвижению в зону ЧС. На «Русские Самоцветы». Это же нашего человека, Малафеева, бизнес. Ювелирный магазин. На всякий случай пошли туда человек восемь – в полном снаряжении. И это, с оружием! Посмотри, кого там старшим группы назначить. И мне докладывать по обстановке.
Стецюра проснулся, хотел позвонить дежурному, трубку никто не брал, точнее, в ней вообще не было даже шороха. И Стецюра уже накапливал возмущение и начинал серчать, сам спустился вниз на первый этаж в дежурку.
– А, Петренко! Что ты тут сидишь? Докладывай!
– Есть докладывать! Наблюдаем ухудшении производственно-промышленной, радиационной, химической…
– Что ты мелешь? Пьяный что ли? – закричал покрасневший лицом Стецюра, а дежурный, подсекаемый грозным рыком командира, заикаясь, продолжил:
– …бактериологической, сейсмической и гидрометеорологической обстановке! И при получении прогнозов о возможности возникновения чрезвычайных ситуаций!
– А где у нас третий взвод?
– Пипец, командир, накрыло. – Дежурный, молодой парнишка замолк, заморгал, вот-вот заплачет, смахнул рукой что-то с волос своей понурой головы, вытянул в гримасе подбородок и сделал круглые глаза.
– Это как накрыло?
– Ну, под завалами они. Все как один.
– Ты что? Чего ты мелешь? Выезжай немедленно на место! Людей пошли!
– Докладываю вам, там все под завалами – накрыло почти весь район, там сплошной бетон, кирпич, хлам, и горит все. Грохот такой стоял, мама не горюй!
– Во сколько?
– Часа два, полтора назад.
– Почему не сообщили?
Стратегические Самоцветы
Стецюра проснулся от тишины. Не той умиротворяющей тишины раннего утра, а звенящей, неестественной пустоты. Он потянулся к телефону, чтобы вызвать дежурного, но трубка была мертва. Ни шороха, ни гудка. Накапливающееся раздражение переросло в гнев. "Что за чертовщина?" – пробормотал он, спускается вниз, на первый этаж, в дежурку.
В тусклом свете лампы сидел Петренко, молодой парень с растерянным взглядом.
– А, Петренко! Что ты тут сидишь? Докладывай! – рявкнул Стецюра, пытаясь прогнать остатки сна и недоумения.
– Есть докладывать! Наблюдаем ухудшение производственно-промышленной, радиационной, химической… – начал Петренко, его голос дрожал.
– Что ты мелешь? Пьяный что ли? – лицо Стецюры покраснело. Он уже чувствовал, как закипает.
Дежурный, подстегиваемый грозным рыком командира, заикаясь, продолжил:
– …бактериологической, сейсмической и гидрометеорологической обстановке! И при получении прогнозов о возможности возникновения чрезвычайных ситуаций!
Стецюра моргнул, пытаясь осмыслить этот поток слов. "Что за чушь?" – подумал он. – "Где у нас третий взвод?"
– Пипец, командир, накрыло, – прошептал Петренко, его глаза наполнились слезами. Он смахнул что-то с волос, подбородок его вытянулся в гримасе, а глаза стали круглыми от ужаса.
– Это как накрыло? – голос Стецюры стал ниже, в нем появилась тревога.
– Ну, под завалами они. Все как один.
– Ты что? Чего ты мелешь? Выезжай немедленно на место! Людей пошли!
– Докладываю вам, там все под завалами – накрыло почти весь район, там сплошной бетон, кирпич, хлам, и горит все. Грохот такой стоял, мама не горюй!
Стецюра почувствовал, как холодок пробежал по спине. "Когда это случилось?"
– Часа два, полтора назад.
– Почему не сообщили? – крик Стецюры эхом разнесся по пустой дежурке.
Петренко только пожал плечами, его лицо было бледным, как мел. "Связи нет, командир. Ничего нет. Только вот этот грохот и дым..."
Стецюра огляделся. Пустая дежурка, мертвая трубка телефона, растерянный дежурный. И где-то там, в неизвестности, его люди, его взвод, под завалами.
"А что? Что я сейчас должен делать?" – мысль пронзила его сознание. – "Связи нет, людей нет, где что происходит? Кому помогать? Кого спасать?"
Он вспомнил свой недавний, еще утренний, абсурдный разговор с самим собой. "Внимание в первую очередь на объекты стратегические – а что у нас стратегического? Банки? Да ну их! Почта? Телецентр? Фу! Не нашего ума это дело. Магазины! Вот что в первую очередь!" – тогда он поднял указательный палец, представляя себе капитана Лизунова, Данилу, группу к экстренному выдвижению в зону ЧС. На « Русские Самоцветы». Это же нашего человека, Малафеева, бизнес. Ювелирный магазин. На всякий случай пошли туда человек восемь – в полном снаряжении. И это, с оружием! Посмотри, кого там старшим группы назначить. И мне докладывать по обстановке."
Теперь эти слова звучали как зловещее пророчество. Стратегические объекты. Магазины. Ювелирный. Стецюра почувствовал, как его охватывает паника, но тут же подавил ее. Он командир. Он должен действовать.
"Петренко," – голос Стецюры стал тверже, – "Ты остаешься здесь. Попробуй хоть как-то наладить связь. Любой ценой. Я иду к третьему взводу. Если там действительно завалы, нам нужна помощь. Ищи кого-нибудь, кто еще жив. Любого, кто может помочь."
Он бросился к выходу, игнорируя растерянный взгляд Петренко. За дверью дежурки его встретил хаос. Небо было затянуто густым черным дымом, сквозь который пробивались отблески пожаров. Воздух был наполнен запахом гари и пыли. Звуки, которые он слышал раньше, теперь казались лишь отголосками чего-то гораздо более масштабного и ужасающего.
Стецюра побежал по направлению, где, как он помнил, располагался третий взвод. Каждый шаг давался с трудом. Обломки зданий валялись повсюду, дороги были заблокированы. Он видел людей, которые, подобно ему, пытались разобраться в происходящем, но их было слишком мало, а разрушения – слишком велики.
Добравшись до места, где должен был находиться их пункт, Стецюра замер. Вместо привычного здания – груда искореженного металла и бетона. Никаких признаков жизни. Только тишина, нарушаемая лишь треском огня и отдаленным стоном.
"Третий взвод..." – прошептал он, чувствуя, как сердце сжимается от боли. Он вспомнил лица своих бойцов, их шутки, их преданность. Все они теперь под этими обломками.
Но времени на скорбь не было. Он должен был действовать. Он должен был найти кого-то, кто мог бы помочь. Он должен был спасти тех, кого еще можно было спасти.
"Магазины..." – снова всплыла в голове мысль о ювелирном магазине. Это было единственное, что он мог сейчас предпринять. Если там есть выжившие, если там есть хоть какая-то организация, это может стать отправной точкой.
Стецюра повернулся и, несмотря на усталость и отчаяние, направился в сторону «Русских Самоцветов». Он не знал, что его там ждет, но он знал, что должен идти. Он должен был найти способ помочь. Он должен был спасти.
Стецюра схватился за голову. Полтора часа! Полтора часа назад целый взвод, его люди, погребены под руинами, а этот сопливый Петренко сидит тут и докладывает об ухудшении гидрометеорологической обстановки! Ярость захлестнула Стецюру, он готов был разорвать этого мальчишку на месте. Но нужно было действовать.
– Где Лизунов? Где, я тебя спрашиваю, Лизунов?! – прорычал Стецюра, с трудом сдерживая себя. – Капитан Лизунов… – Петренко замялся, глядя в пол. – Он… уехал. – Куда уехал? Куда?! – Докладываю: в «Русские Самоцветы». Вы же сами приказали…
Стецюра окаменел. «Русские Самоцветы». Малафеев. Ювелирный магазин. Он вспомнил свой сон, как дурной наговор. Интуиция никогда его не подводила, но сейчас он допустил чудовищную ошибку. Погнался за призрачной прибылью, когда его люди нуждались в помощи. Он предал их.
В голове билась только одна мысль: нужно выбираться, нужно найти Лизунова и тех, кто еще был жив. Стецюра выбежал на улицу, оглядываясь по сторонам в поисках хоть какой-то машины. Город был мертв, завален обломками, укутан дымом и пеплом. Началась новая реальность, страшная и безжалостная, и ему предстояло в ней выжить.
***
Стецюра схватил дежурного за грудки и тряхнул так, что у того слетела фуражка. – Ты у меня сейчас договоришься! Ты понимаешь, что произошло? Там же люди! Наши люди!!! Петренко смотрел на командира испуганными глазами, словно кролик на удава. – Товарищ командир, связь пропала сразу… ничего нельзя было сделать. Само все случилось. Мы как раз сводки писали… Стецюра отпустил дежурного и схватился за голову. Все смешалось: сон, реальность, доклады, обрывки фраз. «Русские Самоцветы», Малафеев… третий взвод… завалы… гореть. Он огляделся вокруг. В дежурке царил хаос: перевернутые стулья, валяющиеся бумаги, на полу осколки разбитой лампы. Пахло гарью и пылью. За окном – зловещая тишина, изредка прерываемая отдаленными взрывами.
Стецюра, с трудом переставляя ноги, пошел к выходу. Нужно действовать. Нужно что-то делать. Даже если связи нет, даже если все вокруг рушится. Он должен найти своих людей. Он должен узнать, что произошло. Он должен помочь. И плевать на Малафеева и его «Русские Самоцветы». Сейчас главное – спасти тех, кто еще жив. Он вышел на улицу, вдохнул полной грудью воздух, пахнущий гарью и смертью, и направился в сторону, где, как ему казалось, находились руины, где еще недавно располагался третий взвод.
– А грибов не было? – спросил, было, впавший в задумчивость Стецюра.
Оператор-дежурный от неожиданности растерялся и захлопал глазами.
– Владлен Андреевич? Мы это… Мы в этом сезоне только на рыбалку летали. А так, чтобы за грибами…
Молодой спасатель заглянул в глаза командира, не зная, что сказать.
– Дурак! Я про грибы спрашиваю. Если были атомные взрывы, значит, должны быть грибы.
– Да ну! Я такой приметы не знаю, - залепетал дежурный. – Если дождь, то да, растут на глазах. Да и кто их собирать-то будет?! Грибы эти.
– Еще раз дурак! И дурак ты феерический. – Объявил Стецюра назидательно и по-отечески взял парнишку за ухо. – Ты что, совсем заболел? Гражданскую оборону забыл? При атомном взрыве образуется облако в виде гриба! – Стецюра, как опытный наставник, стал пояснять подчиненному азы начальной подготовки всех на свете спасателей.
– Нет, Владлен Андреевич, гриб не обязательно. – теперь дежурный взял себя в руки и на этот раз нашелся с ответом. – Гриб сопровождает наземный взрыв, а если воздушный, то там…
За стенами спасательного учреждения в этот момент что-то ужасно загрохотало. Да, так, что зазвенели и окна по всему корпусу.
к экстренному выдвижению в зону ЧС личный состав в классе в комнате отдыха или в спальном помещении
На «Магистраль» я уже послал людей. Проводят… Это, осуществляют проведение разведки зоны (объекта) ЧС. Ну, ты понял. Короче. Там местные идиоты и молодняк могут начать грабеж и хищения. А там – торговый центр, склады, продукты, горючка!
– Горючка?! – Михайлыч недоверчиво вскинул брови.
– В смысле коньячно-водочные изделия. И всякое такое.
У крыльца «Русских самоцветов» случилась перестрелка. Люди Стецюры под угрозой оружия положили мародеров, которыми оказался дорожный патруль. Двери магазина были вывернуты и распахнуты, решетки на окнах с битым стеклом погнуты, вероятно, полицейские чины тоже по каким-то соображениям первым делом решили взять под охрану этот объект, но, опоздали, возможно, это была личная инициатива патрульных дэпээсников.
Эти-то события и попали в поле зрения Ирины Ивановны супруги Кузьмича. Горноспасателей она и приняла за инопланетян или ангелов, прибывших в срочном порядке и в полном обмундировании наводить небесное правосудие в Путыме.
***
...Командир второго резервного отряда приказал достать и вынести трупы из больницы и детского отделения. Тишина, настигшая город после разверзшейся над ним трагедии, раздражалась и скрипела от глухого звона шагов и стука бойцов, пробирающихся через руины. Каждая развалина, каждый обломок были свидетельством недавнего ужаса. Спасатели сумели найти уже три десятка тел — остатки надежд и жизней, стертых с лица земли в одно мгновение.
Снег, нежно устилавший землю, стал белым холстом, а того вернее, больничным халатом, на котором жизнь оставила свои безжалостные мазки. Бойцы аккуратно выложили трупы в один ряд, словно пытаясь восстановить человеческое достоинство, затерянное в панике, криках и хаосе. Фонари и портативные прожекторы пробивали кромешную тьму, освещая сострадание и шок на лицах людей, пришедших к больнице.
— Нахрена ты этот парад здесь устроил? Ты что, на рынке в мясном отделе? Это же кошмар! — крикнул один из бойцов, не в силах удержать бурю эмоций.
— Так это... Может, кто-то захочет забрать этих, ну, покойных или хотя бы попрощаться с ними… — ответил командир, его голос дрожал, как свет этих огней.
Словно искры среди углей, родственники стали собираться вокруг. Дикий ор, всхлипывания, горестные крики разрывали тишину. Они рвались к трупам, в поисках своих, знакомых, близких, родных, как будто это могло вернуть их назад. и кому-то удалось опознать, а кто-то ничего не находил и показывал это пустыми руками. И многие из них теперь осознавали неотвратимость горькой реальности и нахлынувшего вдруг на них одиночества в свалившемся откуда не возьмись несчастье.
Некоторые бойцы молчаливо стояли в сторонке, группируясь вместе, как будто искали утешение в компании друг друга. Молчание среди этих скованных скорбью людей было оглушительным — они терзались невидимыми ранами, а слезы катились по их каменным лицам. Их мужественность не ослабляла боли, а наоборот, подчеркивала ее остроту. И так обнажалась реальность всего происходящего.
Город продолжал дышать, хотя многие его жители уже навсегда ушли в небытие. Утром второго дня начался подсчет утрат, регистрация потерянных жизней и первые попытки оценить масштаб катастрофы. Эти цифры не могли вместить всю глубину трагедии: каждая потеря — это чья-то жизнь, чье-то горе, это воспоминания, которые не сберечь. И среди развалин жизни шевелились, словно пытаясь вспомнить, каково это чувствовать радость, мечты и надежды.
***
– А где у нас третий взвод? - Орал проснувшийся полковник Стецюра. Так уже случилось, он после утренних похмельных рюмок водки и когда в наглую решился еще пару часиков соснуть прямо в своем кабинете, проспал весь Апокалипсис. Вот оно почему оказывается, что полковнику никто не пишет!
– Пипец, командир, накрыло. – Дежурный, молодой парнишка замолк, заморгал, вот-вот заплачет, смахнул рукой что-то с волос своей понурой головы, вытянул в гримасе подбородок и сделал круглые глаза.
– Это как накрыло?
– Ну, под завалами они. Все как один.
– Ты что? Чего ты мелешь? Выезжай немедленно на место! Людей пошли! Спецтехнику выводи!
– Докладываю вам, там все под завалами – накрыло почти весь район, там сплошной бетон, панели, кирпич, хлам, и горит все.
– А грибов не было? – спросил, было, впавший на миг в задумчивость Стецюра.
Оператор-дежурный от неожиданности растерялся и захлопал глазами.
– Владлен Андреевич? Мы это… Мы в этом сезоне только на рыбалку летали. А так, чтобы за грибами… Не-ее, не было!
Молодой спасатель заглянул в глаза командира, не зная, что сказать.
– Дурак! Я не про те грибы тебя спрашиваю. Если были атомные взрывы, значит, должны быть грибы.
– Да ну! Я такой приметы не знаю, - залепетал дежурный. – Если дождь, то да, растут на глазах. Да и кто их собирать-то будет?! Грибы эти.
– Еще раз дурак! И дурак ты феерический. – Объявил Стецюра назидательно и по-отечески взял парнишку за ухо. – Ты что, совсем заболел? Гражданскую оборону забыл? При атомном взрыве образуется облако в виде гриба! – Стецюра, как опытный наставник, стал пояснять подчиненному азы начальной подготовки всех на свете спасателей.
– Нет, Владлен Андреевич, гриб не обязательно. – теперь дежурный взял себя в руки и на этот раз нашелся с ответом. – Гриб сопровождает наземный взрыв, а если воздушный, то там…
За стенами спасательного учреждения в этот момент что-то ужасно загрохотало. Да, так, что зазвенели и окна по всему корпусу.
- Включай тревогу! К экстренному выдвижению в зону ЧП весь личный состав! Они где? В классе в комнате отдыха или в спальном помещении?
- На «Магистраль» я уже послал людей. Проводят… Это, осуществляют проведение разведки зоны, значит,объекта чрезвычайно ситуации.
- Ну, ты молодец! Все правильно понял. Короче. Там местные идиоты и молодняк могут начать грабеж и хищения. А там – сам знаешь, торговый центр, склады, продукты, горючка!
– Горючка?! – дежурный недоверчиво вскинул брови.
– В смысле коньячно-водочные изделия. И всякое такое.
Вьюга, черемша и самоцветы
В это время у крыльца "Русских самоцветов" чуть не случилась перестрелка. Люди Стецюры положили лицом на асфальт мародеров, которыми оказался дорожный патруль. Двери были вывернуты и распахнуты, решетки на окнах с битым стеклом погнуты, вероятно, полицейские чины тоже по каким-то соображениям первым делом решили взять под свою охрану именно этот объект, но, возможно, это была личная инициатива патрулей дэпээсников.
Витюха лихо вбежал по ступенькам на крыльцо ювелирного магазина, лихо заломил набекрень зимнюю шапку и нахрапом наехал на ментовский пост.
– Эй, вы! Кто такие? И что тут у вас происходит?
Трое полицейских, дежуривших у входа, раздвинулись, давая дорогу спасателю.
Оказалось, никаких самоцветов, а также особо ценных украшений и ювелирки в магазине давно уже нет. Пустые витрины, полки и сейфы. Магазин предпринимателя подчистили основательно несколько часов назад. В то самое время, когда везде отключился свет. Надо полагать, кто-то достаточно сообразительный и шустрый догадался, раз света нет, значит, и нет сигнализации. Стекла на толстой двери были элементарно разбиты, побиты в порошок и все витрины.
– Нам сказали охранять, пока не приедут криминалисты и прокурор. Но уже задубели, а так никто и не появился.
Витюха приказал своим парням расслабиться, опустить щиты и поманил снятой с ладони меховой рукавицей командира отделения Степана Шитикова.
– Степа, доставай свой термос. Я знаю, у тебя он есть. – Витюха подмигнул. – Вот ребята замерзли, выдай им для сугреву! По пятьдесят капель.
— Ну, раз знаешь, так что ж, выдам для согрева. — Шитиков улыбнулся, снял рукавицу и начал доставать из рюкзака железный термос, который, похоже, хранил в себе не только тепло, но и надежду на то, что этот день пройдет не совсем зря.
Он разлил горячую жидкость по пластиковым стаканчикам. Никто не спрашивал, что там внутри, — всем было достаточно, что это тёплое.
— Ну, по пятьдесят капель, — подмигнул Витюха. — И чтоб никаких глупостей!
Полицейские засмеялись. В их глазах снова появилась жизнь, и в воздухе витал лёгкий пар, смешанный с запахом кофе, возможно, с чем-то покрепче.
На улице свирепствовала вьюга, но внутри в общем зале и в подсобках магазина было тихо.
Витюха оглядел пустые витрины, где раньше сверкали цепочки, серьги, кольца. Всё было снесено подчистую. Магазин выглядел как сценическая декорация: витрины разбиты, полки пусты, даже сейфы вскрыты с такой основательностью, что сразу было ясно — работали не новички.
— Ударили точно и вовремя, — пробормотал он себе под нос.
Свет отключился, сигнализация вместе с ним. А кто-то — сообразительный, бесстрашный, или, может, просто отчаянный — воспользовался моментом.
— Эх, был бы я помоложе, может, и сам… — усмехнулся Шитиков, не заканчивая мысль, но тут же осёкся, видя, как парни вокруг серьёзно на него смотрят.
— Так, расслабились! Щиты — вниз! — скомандовал Витюха.
Витюха еще раз осмотрел витрины, теперь уже пустые. Этот магазин был для города символом — блеска, возможностей, чего-то красивого среди суровой жизни. Но сейчас он превратился в символ совсем другой стороны жизни: хаоса, неразберихи, беспросветности, которая приходит, когда свет буквально уходит из мира.
— Хорошо-то как в черемуховой вьюге черемшу в болотниках щипать, — пробормотал он, словно самому себе.
— Что? — переспросил Шитиков.
— Да так, мысли вслух. Ты Есенина читал? Иногда проще, знаешь, жить по-другому: там, где черемша, снег, болотники. Там всё понятно. А здесь… здесь люди сами друг друга вьюгой накрывают.
Шитиков кивнул, молча отпив из своего стаканчика. Он понимал, что таких вьюг впереди ещё немало.
Витюха усмехнулся, раскрыв упаковку печенья, которое тоже был запасено на случай долгого дежурства. Небо над головой было серым и глухим, а ветер завывал так, что казалось, будто он жаловался на судьбу всех оставшихся без работы.
– Слушайте! – вдруг воскликнул один из ментов. – А что если это была не случайность? Может, они знали о том, что отключат свет? Могли ведь заранее спланировать все это!
Витюха задумался. Мысли стремительно метались в голове. Если это был заранее спланированный ход — значит, преступники были более организованы и хитры. И за ними могла стоять более серьезная сила.
– Сообщите об этом начальству, пусть проверят информацию о любых подозрительных действиях в этом районе! – сказал он решительно.
А «Магистраль», так вышло, стало местом сбора всех более-менее уцелевших и боеспособных сил города. Сюда устремились и чопы, и дропы, и даже представители местного криминала. А обслуживающий персонал самого торгового центра вместе с охраной забаррикадировались изнутри и категорически отказывались кого-либо пропускать. Им снаружи кричали: «По какому праву?», «Немедленно откройте!», «кто вы такие?», «Что там у вас?».
ПРО ШТАБ
Нашли дизель солярку вопрос нужно возить, машины в рабочем состоянии дефицит, лошадей нет, а не послать ли в тундру гонцов, чтобы отель пригласить каюров со своими оленями и санками? А где поблизости есть еще стада с домашними оленями? И опять же, на чем туда добраться?
Развернули палаточный городок с дизельными тепловыми генераторами, собрали и провели инвентаризацию всех имеющихся бытовых газовых баллонов. Организовали даже полевую кухню.
Склады всех торговых центров национализировали, магазины которые не успели выставить охрану, разграбили
Некоторая часть горожан организовала самоспасение и самоизоляцию – между свай обустроили коробки под жилыми домами, где круглосуточно жгли костры. Частники попытались выставить свои палатки, но исчерпав запасы для газовых горелок, потянулись к более-менее обустроенным убежищам, некоторые разложились на первых и вторых этажах, где имелась такая возможность и здания не сложились в кучу строительного хлама, переломанной мебели, покореженных труб и вентиляции
У многих появилось оружие, некоторые носили его открыто. Начались драки и стычки в основном за ресурсы, доступ к теплу, дефицитом стала питьевая вода. А деньги – находились чудаки, которые предлагали деньги взамен на продукты и за те же фляги с водой. Над ними смеялись: «Засунь себе в задницу эти бумажки». Некоторый вес пока что имели драгоценности, украшения, но они мало интересовали простой люд, если только на предмет отнять в свою пользу.
Штаб попытался мобилизовать и взять под свой контроль все силовые структуры и частные охранные фирмы. Режим чрезвычайного положения.
Резервные аварийные генераторы не удалось запустить так как отказала автоматика переключения, а у некоторых блоков автоматики не оказалось вовсе
– Какой нахрен штаб?! Вы что ли совсем охренели? Тут похоронную команду нужно создавать! Людей прибрать, в один раз столько погибших, это же жуть. Если представить, что это же однажды растает. Что? Так и будем нюхать?
– Кого организовывать? Где оно население? Сколько осталось, сколько раненых?
На самом деле, именно наиболее пострадавшие, немощные, старики и старухи, перепуганные и потерявшие кров над головой – они и составляли основной контингент и ту куцую народную массу, которой еще как-то мог управлять городской штаб.
Другая часть населения, способная еще побороться и поискать выход из ситуации, она обособилась в мелкие группы и компании.
Городской преступный элемент тоже не сидел, сложа руки. Грабежи, воровство, нападения – это началось сразу же, как только погас свет.
К людям, сбившимся в толпу и окружившим представителя власти, прибежала дородная женщина, с ярко накрашенными губами и в хорошей меховой шубе.
– Люди добрые! Что же это такое делается? – кричала она причитая и стараясь как-то картинно выдать рыдания. – Огурцы! В банках! Помидоры! Все вынесли! Шкаф разграблен, тумбочки поломаты!
Народ повернулся в ее сторону, стали утешать, выяснять, что случилось.
– Зашла я в квартиру, а там все разбросано. Сволочи! Все перерыли. Вот только что мы с соседями во дворе какой уже раз собрались, совещались, а тут при людях кто-то, значит, прошмыгнул!
– Огурцы – это серьезно. Вот если бы золотишко там, бусы всякие, ожерелья и деньги в постельном белье припрятанные, то и фиг с ними! А так-то съедобное – оно счас важнее, – рассудил один из сочувствующих.
– Знают, что тащить! – отозвались из толпы.
Конечно, кражи и взломы, и хищения в Путыме происходили и раньше. И раньше были всякие жуткие истории. А теперь они, покрытые мраком растерянного города, случались чуть ли не ежечасно, беззвучно и безымянно. Немногие поднимали шум и жаловались, не многие бежали искать спасения и помощи у значительно поредевшей в последние дни городской власти.
Высокий в плотном пальто и с бобровым воротником Тулызин прошел сквозь толпу и обнял несчастную женщину.
– Видали? – обратился он снова к населению. – Нам штаб обязательно нужен! И нужны специальные команды, отряды добровольцев, группы соседского надзора, чтобы навести в городе порядок и дать людям возможность сплотиться и выстоять! – Как-то пафосно, но по-мужицки сурово и строго заявил начальник штаба.
Само собой, толпа одобрительно загудела. А тот, что сочувствовал обокраденной женщине и сказавший про золотишко, стал громко задавать вопросы и призывать сограждан к каким-нибудь действиям.
– А что стоим? Где у нас органы? Где комендатура?
– Да! Предъявите нам, Аркадий Васильевич, кто у нас теперь полиция, и кто охрана, а кто прокурор? – потребовали из толпы.
Привычка жить у человека с пеленок втерта в кожу. А умирать привыкнуть никак не могут. Даже, когда вокруг полно окоченевших, присыпанных снегом и пеплом трупов. Мороз в ноздрях - надежный заслон от неприятных запахов, однако пить чай или грызть замерзший кусок колбасы хочется подальше от кладбища. И уцелевшие люди в основном уже в первые дни покинули наиболее разрушенные районы, тянулись к уцелевшим домам.
Чаемый разношерстными диванными борцунами многие десятилетия, русский бунт страшный и беспощадный покатился по Путыму. Целые толпы, позабыв о собственных стариках, раненых и пострадавших, побросав какое ни есть имущество, квартиры, рыскали по развалинам и уцелевшим кварталам, отыскивая скрытые бункеры и убежища. Ловили всех чиновников, управленцев, всех, кто, так или иначе, на тот роковой день был причастен к власти. Щадили разве что уборщиц и шоферов. Находили по спискам, по адресам, хватали случайно на улицах похожих по толстым и ушлым ряхам и едва выяснив фамилию, начинали месить, рвать и изгаляться. Накопившийся за время долготерпения пар ненависти пер из людей, как из паровоза. Жажда мести за годы бесправия, унижений, издевательств зашкаливала так, что чистильщики-истязатели хрипели от ярости и часто накидывались на невинных и друг на друга.
Ваааааааааааа
В ЭТО ВРЕМЯ НА КУПОЛЕ
Собрание свободных от вахты горняков и обслуживающего поселок персонала достигло накала. Люди жаловались на нехватку воды, тепла и даже еды!
– А где вы все раньше были ? Почему столько лет молчали ? Что же теперь и дальше так будем жить?
- Да это потому, что у многих уши заложены ватой. Пора бы уже и избавляться от прошлого...
- Это отличная идея! Взять те же самые палочки для чистки ушей. Вот в эту ватку на кончике нужно вставлять светодиодные лампочки! Нужно смелее вводить инновации в нашу медицину! – Разглагольствовал Биров, назначенный народом в Императоры на очередном общем собрании поселенцев Купола.
- А чего там в ухе освещать-то? – возразил кто-то из зала. – В таком разе, и для чистки ноздрей тоже светодиодики нужно вставлять! И ваще! Кто-то опять у нас выкрутил в туалете лампочку!
- Мы тут про лампочки, а там люди гибнут! – вскричал занудно кто-то из гвардии.
- И еще! Вот у нас угля много, - Продолжал невозмутимо спонтанную пресс-конференцию вождь, - Я считаю, нам нужно возобновить уроки черчения уже в начальных классах! Пусть наши детишки сидят и угольками рисуют! Угля ведь у нас пока еще много!
- Там наши мужики гибнут, а мы тут за черчение балаболим! – опять вставил какой-то сварливый гвардеец.
- Осточертело! – заорал в это самое время кто-то с места, очевидно, желая поддержать въедливого гвардейца. А Биров на этот всплеск народного гнева вскинул бровь и внимательно поглядел в зал.
- И, вообще, нам нужно возобновить уроки патриотизма. Уже начиная с детского сада! – продолжал прожектерствовать Биров, как, будто не слыша надоедливые выкрики отдельных горожан.
- А как же с нашими мужиками?! Ведь гибнут люди! И с ветеранами как быть?
- Да, и еще мы должны подумать о рождаемости! На Куполе должна быть хорошая рождаемость, нам нужно отстаивать свой суверенитет и наладить импортзамещение, - Императора несло. – Регионы в целом и наш Таймыр в частности сталкивается со снижением рождаемости, однако иногда причиной этого становится рост благосостояния. Читайте классику! «По мере роста благосостояния, доходов возникают другие ценностные установки — образование, пост-образование, получение каких-то дополнительных знаний. Потом все рождение ребенка откладывается». — Биров процитировал кого-то из великих. Но собравшиеся в зале поселенцы Купола этого не оценили.
- Ага! И тогда надо всех в нищету и в грязь. В хлев! И пусть плодятся, как в деревнях при царе!
Вам запрещено знать реальность. Не важно в какой стране вы живете или в каком городе. И это вы, мои дорогие читатели, друзья хорошо знаете. Я был с Вами и буду, но во дни оные и особенно тревожные я открываю свой голос. И буду говорить. Ибо вот они дни пророчеств, и простите меня, горестей и бедствий. Запах уже есть. В небе.
***
В штабе городском Хлопошкин, представитель красноярский, в костюме, при галстуке, в блестящих ботниках сидел не снимая пальто за столом и нервно тарабанил по дереву.
– Может, траур объявить? На три дня хотя бы…
– Ты совсем что ли, того? С катушек съехал. Еще и ленточки черные к пиджакам прикрепить? – Талызин хотел, было, обрезать фантазии представителя. А тот продолжил свою мысль:
– Ну, не знаю, может, и ленточки. Уцелевшим так и так нужно что-то предъявить. Наличие власти. – Уполномоченный от губернатора нервно застучал под столом носком ботинка, выдавая свое беспокойство и растерянность.
– Так на хрена черные ленточки? Давай уже сразу – георгиевские! У нас после майских осталось еще целый фургон… – возразил Догадаев, еще один член штаба, руководивший до того молодежной политикой района.
– Во-во! И оркестр еще нужно вывести на улицу, на площадь, и чтобы «Прощание славянки» сбацали. Ты мозги-то включи, о чем говоришь? Фонарик в башке своей включи. И посвети, что там осталось? – Талызин прервал совещание и хлопнул ладонью по столу. – Не о том, господа-товарищи, говорим. Не о том. Люди с ума сходят, а мы…
В это время расталкивая публику в больничном коридоре и чуть ли не вывернув дверь в кабинет, ворвался человек с улицы.
– Там уже началось!
– Что началось?
– Пугачевщина, что! Одурели совсем, народец кипеш поднял. Провокаторы оживились! – Человек тяжело дыша плюхнулся на стул рядом с Хлопошкиным, надавив тому грязным сапогом на блестящий ботинок.
– Сволочи! Избивать начали.
– Кого избивать? Кто?
– Всех! Кого под руку… Начальников ищут. Кто из управы, кто аппаратчики… Черникова завалили. На Петухова напали, полушубок разодрали, лицо разбили!
***
– Зачем же так, что все сразу? И верх, и низ, и слева, и справа! Погода ни к черту! Небо не небо. А еще эти вспышки, грохот, дым и гарь…
– А как ты хотел? Чтобы по очереди? Сначала вежливо, как в парикмахерской, пригласили бы пройти к зеркалам, присядьте в креслице, пожалуйста? Накинули бы на плечи по-царски клеенку. Попрыскали бы сверху на прическу водичкой. Душистой. За ушами причесали бы. А потом… А потом к черту все! На лысо.
– Так люди же… Горя-то сколько!
– Один человек, да. Это горе, трагедия. А сотни там или тысячи, это уже статистика…
– Врезал бы я тебе! По роже. Как ты можешь говорить такое?
– Это не я сказал. Это уже до нас и сто лет назад говорили так. Когда стирали города и переворачивали историю…
– Это нельзя носить в голове. Невыносимо!
– Тогда сплюнь. Вытри лоб. Иди и делай то, что нужно. А что теперь говорить?
– А что у других? Неужели то же самое? Ты только представь, сколько слез и горя.
– А чего тут представлять? Не грузи. В окно посмотри! И без того тошно.
– Неужели это только нас? И за что? Как будто небеса обрушились. И чем мы заслужили такое?
– Не надо было в Москву жалобы писать на имя президента. Просить, чтобы помогли нашим чинушам очистить дворы от мусора и все такое…
– Да что ты такое говоришь? И кто писал? Я лично ничего никому не писал…
– Зато другие писали…
– Ну, неужели только из-за этого? Бред какой-то…
– Разумеется, не только из-за мусора. И бесхозяйственность, бардак, куда не ступи – и это еще далеко не причина.
– Слушай, давай прекратим, а?
– А я тебе о чем? Давай еще раз посчитаем, посмотрим, что у нас осталось? Из продуктов. И воды на сколько хватит… И спать-то как теперь? Обогревателей не включишь. Костры теперь жечь. По всему городу так.
***
Небо оплакивало землю. Небо оплакивало людей. Четвертые сутки лил дождь, засыпая таежное пространство в серую пелену слякоти и боли. Каждая капля, падая на землю, словно выдавливала из сердец людей воспоминания о радости, о светлых днях, когда смех и дружба были основой существования. Но сейчас, под тёмным небом, серые будни давили своей повседневной мизерностью, и эта скорбь резонировала с каждым вздохом.
Но несмотря на непогоду, жизнь продолжалась. Жить надо, жить надо еще — об этом напоминали себе, как заклинание, те, кто искал утешение в добрых делах. Не все еще сделано, не все закончено. Надежда пронзала сердца, как светлый луч, пробивающийся сквозь хмурое облако. Была вера в то, что все не напрасно. И хоть мир вокруг казался беспощадным, отзывчивых и добродушных людей все еще было много.
Однако доброта нынче часто скрыта под тяжестью времени. Многие считали солнечную натуру слабостью, а не силой, и это зачастую приводило к тому, что добрые намерения становились мишенью для хулиганства и агрессии. Люди, не желая быть оскорбленными, адаптировались; они научились держать в руках не только тепло, но и холод. Бурчание и огрызание стали защитной реакцией, рожденной из страха потерять последнее, что осталось. Добро, казалось, превратилось в оружие, а добродушие — в кармическое бревно, за древесиной которого следили с настороженностью.
***
Костлявая сила воли, бескрылая птичка на спичечных ножках, сбежавшая из клетки ворчливого и пухлого занудства, клевала еще мерцающие в его уме крошки надежды и сушила отчаянные мысли, а ветер промывал ему лицо, кидая как попало на лицо, на шею и за шиворот лиловые горсти колючего дождя из упреков.
И это походило на розги из перьев самолюбования, которыми секут растолстевшую не по годам лень, превращая ее в корочку упрямства. И он подумал, что теперь он совсем не человек, а обыкновенный ковыль, и его длинная непокорная ость трется о камни среди таких же, как и он травинок. В этот момент ему захотелось увидеть свой корень и узнать, а есть ли он вообще у него, но для этого нужно отворотить большой ком рыхлых прошлых эмоций земли, сцепленный ледяным песком надоевшего равнодушия.
И он не нашел в себе самом, в своих карманах и рядом под ногами ничего подручного и удобного, для того чтобы перевернуть земной шар, и чтобы заглянуть в его недра. И тогда он решил, что лучше не пререкаться с твердью небесной, нет никакого толку в том, чтобы роптать, но нужно смириться и оставаться просто маленьким растением. Эту слабость своего существа он нашел сладкой до сердцевины и увидел, что она, эта мякоть, становится привычкой и легко заменяет корень и бесконечные попытки найти, нащупать себя самого, свою суть и существо.
А птицы здесь всякие. И гуси, и лебеди, и крячки, и хрячки. И они летают туда сюда, летают часто низко над водой и кричат: "кли-кли-кли-кли". А иногда по другому, или совсем по-человечески, как гагары.
Обездоленным травам было бы горько под небом, не имей они в себе соков сладости и масла беспечности. И они не скрывали своего веселия от близости земли и не стыдились радости, напротив, крохотными цветками и лепестками рукоплескали небосводу, как обычно безучастно следящим за всем тем, что происходит на земле. Небо всегда остается с открытым ртом. Оно, как зеркало, само во все века нуждается в озерах, реках, полях и перелесках, не находя нигде сочувствия и понимания. Туманы приходили и уходили, зимы лютые набегали и таяли, а Утешения так и не приходило.
****
Пьяный от нектара крупный мохнатый шмель шарахался по островкам из сочных трав, словно выпивоха после кабака не оставивший цель заглянуть по пути домой еще в другие злачные места и кабаки, но в них он уже долго не задерживался, подхватываемый ветром, носился и качался из стороны в сторону, возможно, загуляв, потерял свою норку и уже беспокоил своим поведением других обитателей тундры. И будто по вызову сердитых соседей, среди кочек, кустов и куртин явилась толстая росомаха с бесцеремонностью полицейского, мнущая широкими лапами травы, ягоды и цветы, вынюхивая гнезда и убежища мелких обитателей этого захудалого околотка. И заплутавший шмель чуть было не сел ей под фуражку, то есть на щетку черных толстых волос в надбровье и на нос, но тем же вихрастым ветром мигом был сдут в соседнюю кочку. А росомаха встревожилась, поймав в воздушных струях запах чужого и опасного для нее существа, она тут же превратилась в слух, потому что местный миропорядок нарушил посторонний звук, и не один, а сразу нагромождение треска, чавканья…
И обломок ракеты титановой давно упавший и принятый мхами издавал то и дело тонкий свист, будто бы продолжая полет, но уже никого не ослеплял и не тревожил, потому что давно уже облюбовал зеленоватые накипные споры лишайника… Бочки гудели, ржавые сани и много много еще ржавчины, от того, что здесь зачем-то строили люди, ломали и строили, и снова...
Холодная случайность млечного пути не томила его сердце, но тень печали находила на лице его приют, стоило ему подумать о детях, которые не умеют олешку поставить в санки, да и не помнят уже с какой стороны вход в отеческий чум.
Как же живут люди, приросшие к тундре? И есть ли отличие городской жизни от жизни в глухих краях? Крепость будничного труда они смачивают едкой каплей упорства. Постылую ярость сухожилий они смягчают маслом равнодушия. Позвякивание и назойливое постукивание белесого колокольчика тоски они глушат густой шерстью беспечности. Проворные блики рыбацкой удачи, как и веселые возгласы солнечного дня, они гасят хитрым молчанием, прищуренным взглядом они удерживают запах дымного костра и забавляются потрескиванием на огне низкорослых кустов. И так единообразными годами накапливают терпение, оттачивают рассудительность, настраивают меткость. Губами они держатся за благодушие. Мозолистость рук им служит брезентом, мелкая сеть из морщин защищает лицо полярным загаром от секущего ветра и настырного комарья. Природа без них будет ныть и считать себя неполной, а они без движения тундры не то что вздыхать - дышать перестанут.
– Тундра – дыра какая-то! Забитая ледяной пробкой из вечной мерзлоты. А внутри – полно всяких минералов, масла и газа, угля, металлов и руд. Кладовая!
Скрипели и шуршали по снегу детские санки, тележки, на которых люди везли теперь свой нехитрый скарб от развалин домов. А снег в горнильской земле вовсе не такой уж мягкий и пушистый, а колючий и злой.
***
У Анисии был красивый почерк. В то время, когда мало кто пишет пером или ручкой, или карандашом, но изумительно шустро щелкает пальцами по маленькой клавиатуре на своем телефоне, увидеть настоящий почерк человека возможностей очень мало. И бывало, Панкрата ошарашивало открытие, когда он требовал написать объяснительную от задержанного им залетного браконьера, между тем, считавшегося матерым программистом из Новосибирска. Оказывалось, что он вообще не умеет писать, столь корявыми были у него буквы и строчки, ну точно, как курица лапой. А у Анисии, как он увидел позже,почерк очень аккуратный, красивый и буковки как-то особенно округлены и ровненько так выстроены. И это его почему-то удивило и обрадовало.
***
ПРОВЕРЬ НА ПОВТОР
Бунт на девятый день. Из-за воды. Стучали ведрами и кастрюлями во дворах, затем вышли на улицу и пошли в направлении штаба, то бишь детской больницы. Баклажки, пластмассовые и металлические канистры с водой. Всем хотелось воды с запасом. Вода оказалась ценнее золота. Из сохранившейся техники собрали какой ни есть автопарк, куда вошли три трактора, пять автомобилей, три вездехода и с десяток внедорожников, часть из которых восстановили народные умельцы. Большая часть автотехники осталась там, где ее и побросали хозяева еще в первый день Обрушения Катастрофы – с перегоревшим электрооборудованием и выбитой электроникой. Испытание на выживаемость прошли лишь старенькие машины с дизельными двигателями. Навороченные самые современные модели оказались наиболее уязвимыми, однако, и здесь нашлись умельцы, которые повыбрасывали теперь уже бесполезную электронику, что-то добавили из оборудования, что-то заменили и научились запускать мотор по своей какой-то упрощенной схеме. Однако возник другой вопрос – а куда теперь ездить и зачем?
Однако важнейшими маршрутами стали доставка воды и горючки для генераторов больницы и палаточного городка, для снабжения продовольствием. Ремонтировать котельную и насосные водозабора было нечем и некому, а о восстановлении и ремонте жилфонда вообще, никто даже не заикался. Спорили о пунктах временного размещения, о продовольственных складах, о том, как лучше наладить охрану и о неотложных мероприятиях по защите населения. Неведение оставалось главной проблемой, что не давало простора для планов, но без организации и строгой дисциплины однозначно не могло быть речи о выживании.
Представитель штаба предложил направить группу разведчиков в аэропорт и даже в Горнильск, чтобы определить масштабы бедствия и оценить обстановку на ближайшие сто километров. Трое смельчаков для этих же целей попытались воспользоваться дрезиной, на которой прибыл беглец из горнильского пекла. Добрались до первого моста.
Пригодились старые рации для оперативных служб, найденные на складе вместе с комплектами не распакованных батарей, которые, оказалось, безболезненно пережили электромагнитный удар,
Видели, как набирают воду, решили отследить, куда же повезут. Оказалось, в никому не известное убежище. Где на тот момент набились семьи чиновничьей верхушки, местных олигархов, силовиков и криминала.
Песукова губернатор посылает на всякий случай проверить убежище, там по колено фекалий, даже не войти, свет горит, двери все работают,
Сначала странные природные явления. Резкая смена погоды, перепады, затмение, и после девяти часов неожиданно темнеет. На Ямале провалы. Все пожимают плечами, удивляются, пытаются найти объяснения – мол это в Якутии очередной лесной пожар, оттуда и принесло, хотя никакой гари не чувствуется, у Панкрата непорядок с джипом, звонит, везет в мастерскую.
* * *
В ЭТО ВРЕМЯ НА БОРТУ ТЮРИКОВА. ЗДЕСЬ НУЖНА СЦЕНА ПОСАДКИ!
– Дамы и господа! – Шутливо начал Максим Тюриков. – Поскольку никто не знает, на какое время мы сделали здесь вынужденную остановку, и не знаем, когда пересадка, предлагаю провести инвентаризацию. Давайте, посмотрим, что у нас есть и на сколько нам хватит.
Димон, давай сюда все наши НАЗы и что там есть в кабине у нас дополнительно. – Тюриков обратился к бортовому технику бортинженеру, а пассажиров прошу также предъявить на общий стол имеющиеся аварийные запасы. Да, я имею в виду продукты. И еще, если есть у кого лишние спички, зажигалки или то, что может быть пригодным для отопления.
– Ты это, чувак, наши сидоры останутся при нас. Даже менты никогда не трогают сидоры, это дело святое. – Главный или его подручный насупил брови и наклонил морщинистый лоб. Мы тут не на пикник собрались, дело серьезное и пахнет керосином. Что наше, то наше! ¬– внеплановый пассажир однозначно дал понять, что делиться с другими своими съестными припасами уголовная братия не намерена. И сухощавый, с открытой без шарфа шеей еще и попытался схохмить:
– Нам чужого не надо. Что наше, то наше. А что не наше – то сделаем нашим.
Его юмор никто не понял, однако обстановка опять пошла в накал. Гопкомпания и без того давила на атмосферу, пыталась подмять под себя всех пассажиров, и если бы не экипаж, то так бы оно и случилось бы. А недоразумения возникали почти что на каждом шагу.
Блатные приставали к семейным, подтрунивали над стариками, кидали сальные намеки женщинам.
Максим окинул взглядом салон, стараясь не заострять внимание на уголовниках. "Главное – не допустить паники", – подумал он. – "Люди и так напуганы".
– Послушайте, – обратился он ко всем, – никто не заставляет отдавать последнее. Речь идет о том, чтобы примерно оценить наши ресурсы. Может быть, у кого-то есть шоколадка или пачка печенья, о которых он забыл. Любая мелочь может оказаться полезной. Димон, что у нас?
Бортинженер притащил несколько армейских сумок НАЗ, аптечку и пару топоров. Выложил на стол сигнальные ракеты, дымовые шашки, моток веревки, компас, нож и флягу с водой. Из кабины он принес аварийный радиомаяк и спутниковый телефон.
– Вода есть, немного, – доложил Тюриков, рассматривая содержимое фляги. – Радиомаяк активировали, ждем сигнала. Спутниковый не берет, зона покрытия, видимо, плохая.
Настроение пассажиров оставалось тревожным. Перспектива неизвестного ожидания в холодной тундре никого не радовала. Максим понимал, что нужно действовать быстро и слаженно, чтобы не допустить хаоса и сохранить жизни людей.
Максим кивнул, оценивая скромный набор. "Не густо, но и не совсем голые", – подумал он, стараясь скрыть разочарование. – "Главное – наличие хоть какой-то связи и возможность подать сигнал".
– Хорошо, Димон, спасибо. Теперь нам нужно организовать учет и распределение. Кто-нибудь знает, сколько нас всего?
Из толпы откликнулась женщина в помятом деловом костюме: – Двадцать семь, включая экипаж. Я пересчитала, пока ждали.
– Отлично. Значит, двадцать семь ртов, – Максим окинул взглядом пассажиров. – Нам нужно разделиться на группы. Первая займется поиском укрытия. Вторая – сбором всего съестного и полезного, что найдется в салоне. Третья – попытается развести костер снаружи.
Он сделал паузу, выдержав взгляд каждого. – Работаем быстро и без паники. Помните, от наших действий зависит наша жизнь. Димон, возьми на себя организацию групп. Сам я займусь попыткой наладить связь.
Бортинженер кивнул и принялся отдавать короткие команды, разбивая пассажиров на звенья. Максим отвернулся и снова принялся крутить ручку спутникового телефона, надеясь поймать хоть какой-то сигнал в этой ледяной пустыне. Время шло, и с каждой минутой надежда таяла.
Максим, несмотря на все усилия, не смог поймать сигнал. Спутниковый телефон упрямо молчал, лишь изредка потрескивая в ответ на его манипуляции. Чувство беспомощности нарастало с каждой секундой. Он понимал, что связь – их единственный шанс на спасение, и ее отсутствие ставило под угрозу жизни всех выживших.
Снаружи послышался приглушенный шум. Максим обернулся и увидел, как группа людей во главе с Димоном тащит обломки обшивки самолета к небольшому холму неподалеку. Другие собирали небольшие ветки и сухие листья, пытаясь развести костер. В воздухе витал запах керосина, но они старались быть осторожными.
Подойдя к Димону, Максим спросил: «Как успехи?» Бортинженер вытер пот со лба и ответил: «С укрытием сложно, но вроде нашли небольшую пещеру в скале. Костер пока не горит, но ребята стараются. С едой тоже не густо – шоколадные батончики и печенье из бортового запаса. Надолго не хватит».
Максим кивнул, понимая, что ситуация критическая. «Нужно что-то придумать, – сказал он, глядя на замерзающих людей. – Мы не можем просто ждать, пока нас найдут. Нужно действовать». Он знал, что должен взять на себя роль лидера и не дать отчаянию сломить дух выживших.
Максим окинул взглядом обломки самолета, разбросанные по заснеженной поляне. Остатки когда-то мощной машины теперь казались жалкими и бесполезными. Но он понимал, что даже в этом хаосе можно найти что-то полезное. "Нужно осмотреть самолет более тщательно, – подумал он вслух. – Возможно, там остались инструменты или оборудование, которые помогут нам".
Димон поддержал идею. "Я с тобой. Пойдем, посмотрим, что еще можно выжать из этого железа". Они направились к искореженному фюзеляжу, стараясь не поскользнуться на обледенелой земле. Внутри было темно и холодно, пахло гарью и машинным маслом. Осторожно пробираясь между обломками сидений и оторванными панелями, они искали что-нибудь, что могло бы им пригодиться.
Вскоре их усилия принесли плоды. Димон обнаружил небольшой топор и моток прочной веревки, а Максим нашел аптечку с бинтами и антисептиком. Это было немного, но лучше, чем ничего. Они вернулись к остальным с обнадеживающими новостями.
"Димон, займись организацией лагеря, – сказал Максим. – Нужно распределить обязанности, чтобы каждый был занят делом. Я попробую еще раз связаться со спасателями. А остальные пусть соберут побольше дров, пока не стемнело". Он понимал, что время работает против них, и нужно использовать каждый момент. От его действий зависела судьба этих людей, и он не имел права на ошибку.
Настроить связь оказалось непросто. Рация хрипела и выдавала лишь обрывки фраз. Похоже, антенна была повреждена при крушении. Максим пробовал разные частоты, менял положение, пытаясь поймать хоть какой-то сигнал. После нескольких часов безуспешных попыток, он понял, что надеяться на рацию не стоит. Нужно искать другие пути.
Вернувшись в лагерь, Максим увидел, что Димон уже неплохо справился. Был организован костер, вокруг которого грелись уставшие люди. Собранные дрова лежали аккуратной поленницей, а аптечка с медикаментами была уложена в безопасном месте.
Максим оглядел собравшихся. В их глазах читалась усталость и тревога, но в то же время и надежда. Он понимал, что сейчас, как никогда, им нужна уверенность и руководство. "Мы справимся, – произнес он, стараясь говорить твердо и убедительно. – Мы команда, и вместе мы преодолеем любые трудности. Завтра утром мы продолжим поиски. Возможно, где-то поблизости есть жилье или дорога. Не теряйте веры, друзья. Мы обязательно выберемся отсюда".
Ночь выдалась холодной и беспокойной. Ветер завывал в ветвях деревьев, а снег продолжал идти, укрывая все вокруг белым покрывалом. Максим не спал, охраняя лагерь и поддерживая огонь. Он знал, что в его руках - их жизни, и он сделает все возможное, чтобы спасти их.
***
Максим обвел взглядом салон, подмечая детали. Замерзшие стекла иллюминаторов, бледные лица пассажиров, клубы пара изо рта при каждом выдохе. И они. Пятеро. Сидели в хвосте самолета, словно хищники, готовящиеся к прыжку. Один, с татуировкой паука на кисти, демонстративно сплевывал на пол, бормоча что-то о "дыре, куда их занесло". Другой, лысый и крепкий, сверлил взглядом стюардессу, разносящую воду и печенье.
Первый выпад не заставил себя ждать. "Э, командир, а когда нас отсюда вытащат?" – прозвучал хриплый голос из хвоста. Тюриков обернулся. "Делаем все возможное. Сообщение отправлено, ждем ответа". "Ждать? У нас тут время – деньги! Нам некогда тут с вами в снежки играть". За пауком подхватил лысый: "Да этот орел нас всех тут заморозит к чертям! У него, небось, теплый кабинет, а мы тут как собаки…"
Напряжение в салоне росло. Максим понимал, что паника сейчас – худший враг. Нужно было держать ситуацию под контролем. "Господа, – громко произнес он, – давайте без паники. У нас есть запас продовольствия, одеяла. Дождемся помощи. А ваши… дела, подождут".
В ответ раздался лишь злобный смех. Паук поднялся с места, надвигаясь на кабину. "Дела важнее вашей тундры, ясно, командир? Нам обещали, мы должны быть в Путыме сегодня. И мы там будем, даже если придется через ваши трупы идти". Максим встретил его взгляд без тени страха. "Успокойтесь и сядьте на место. Здесь я командир, и мои правила. И не советую вам испытывать мое терпение".
***
Паук остановился, прожигая Максима взглядом. В его глазах плескалась злоба, смешанная с отчаянием. "Правила? В этой дыре нет правил! Есть только выживание". Он сделал шаг вперед, но тут его остановил лысый, положив тяжелую руку на плечо. "Погоди, Крыс. Не время сейчас". Крыс, судя по всему, прозвище татуированного, злобно дернул плечом, освобождаясь от хватки.
"Время всегда деньги, Боцман. И каждая минута здесь – это упущенная прибыль". Боцман, лысый, покачал головой. "Подождем. Здесь не проходной двор, и силой ничего не добьешься. Только хуже сделаешь". Он повернулся к Максиму. "Извините за него, командир. Нервы у всех на пределе".
Максим кивнул, оценивая обстановку. Конфликт удалось погасить, но лишь на время. Напряжение висело в воздухе, как запах пороха. Он понимал, что этим людям нечего терять, и их отчаяние может вылиться в непредсказуемые действия. "Я понимаю ваше беспокойство, - сказал Максим, стараясь говорить спокойно и уверенно. – Но угрозами мы ничего не добьемся. Давайте лучше вместе подумаем, как ускорить процесс спасения".
В салоне воцарилась тишина. Пассажиры с надеждой смотрели на Максима. Даже Крыс и Боцман, казалось, немного смягчились. "Что вы предлагаете?" – спросил Боцман, скрестив руки на груди. Максим вздохнул. "Для начала, давайте успокоимся и будем ждать новостей. Я уверен, что помощь скоро придет. А пока, постарайтесь думать позитивно". Он понимал, что это слабое утешение, но сейчас это было все, что он мог предложить.
Апапапапапапапапапап
ИЗ ГЛАВЫ НЕБО И ЗЕМЛЯ. ЛЕТЧИКИ
Сюжетная линия:
Трое из уголовников отделяются, сбегают из группы Тюрикова, потому что в их составе один из тех, кто участвовал в похищении баржи с промтоварами. Он соблазняет Чалого и товарища предложением найти тот товар, потому что знает, где они его спрятали. Этой тройке удается угнать лодку у рыбаков, потому что Леший знал, где эта промысловая точка, и они добрались до нее. И пошли по реке. Таким образом они и попадают на Купол. Ниже по течению.
Игоша и Жердяка остаются с Тюриковым. Тюриков далее следует по направлению к реке и повторяют путь. Здесь же группа Тюрикова встречается с Панкратом и выручают его.
"А ты почему не пошел за Чалым? А потому что должок у меня есть. Расквитаться надо. Тогда можно идти, куда хочешь".
— Оу, вы что-то не по масти прете, куда вы спешите? К хозяину в гости? О чем вообще разговор? Что за вопросы, типа хочу по блатному разговаривать, вы что реально олени или вам воля надоела? Вы чё из себя корчите блатных и нищих? Хотите по фене базекать? Так вперёд пробейте кому-нибудь башку и заедте по гоп-стопу чтоб жизнь малиной не казалась! Чушки, за базар людей подтягивать собрались, эти люди вам темы выведут, что вы дятлы в шерсть заедете на раз и отмазка по незнаке не проканает, раз вы, долблебы, мурчать собрались!
— Не мороси.
— Посшибать рога козлу тут одному святое дело а там и в семью вернуться не западло.
— Не знаю, не знаю, попал на вопрос, рассказать одному надо откуда в хлебе дырочки...
Нос всегда вставлен между глаз. У нормального человека это так, чтобы было легко наблюдать за его кончиком. А у Игоши нос начинался сразу с бровей, ну, точно, орлиный, или как у вороны, а маленькие глаза стояли широко и пониже, потому он в разговоре всегда наклонял голову и поворачивал одну часть лица в сторону собеседника, и также поступал, если хотел рассмотреть что-нибудь поближе, и не думал о том, что его хитрый профиль мог кого-нибудь раздражать или настораживать. Заносчивость сидела в нем с малолетства, за что нередко получал щелчки и оплеухи от взрослых, но она же, эта колючая скверна в характере, еще имела себе в напарниках ехидство, что в не каждой компании поддерживалось. При небольшом росте и коренастой фигуре, с угловатыми и плотными плечами он чем-то походил на дерзкого кабанчика и в обычных стычках с уголовной братией мог брать верх и считаться не самым удобным противником. Потому что бил он исподтишка, всегда внезапно, сверху и дугой из-за плеча. И так часто у него получалось, сразу сбивал с ног, а потом не давая опомниться, молотил со всех сил и куда попало. И это работало. И заставляло многих держаться от него подальше. Да толку-то что: он сам, бывало, подкатывал, когда хотел, шел на сближение, скривив рот в усмешке и наклонив, как ястреб, хищный клюв.
С Тюриковым он так себя и повел.
***
Тюриков с детства готовил себя в летчики. Вестибулярный аппарат тренировал, литературу про самолеты и авиацию штудировал, в небо глядел жадно и торжественно, и в секции спортивные ходил, борьбой занимался, боксом увлекался и даже выступал на соревнованиях – это для того, чтобы на земле твердо стоять ногами, и чтобы характер себе воспитать годный для неба и летчика-истребителя.
Конечно, и через многие годы эти тренировки Тюрикову многажды раз выручали, бывало, и по службе, бывало, и в быту или в отпусках.
Пригодились они и сейчас. Он легко уклонился от зловещего удара Игоши и шагом вперед с разворотом всего корпуса встретил кулаком в подбородок провалившегося в момент атаки соперника. Уголовник на миг замер в полусогнутом виде и тут же завалился в вытоптанный снег. Под ноги Тюрикова. Другие со злыми лицами и сжав кулаки попытались идти на сближение слева и справа, и один – тот самый Шепелявый, и тот же Чалый даже попытались зайти сзади.
…Да, это задорная память из юности. Как Тюриков боролся за свою мечту. Однако в истребители его не пустили – медики нашли не годным по причине не очень крепких зубов, так как к семнадцати годам он уже имел одну пломбу среди коренных. В общем, повезло ему, в военно-транспортную авиацию пустили. Уже в конце первого курса вкусил самостоятельный полет на «якушке», учебном самолете. На четвертом уже в живую попробовал "рога" транспортника…
И здесь экипаж не оставил командира один на один с зековской компашкой.
***
Неприкосновенный носимый аварийный запас был и у Панкрата. И был постоянно при нем, потому что он довольно часто отправлялся в затяжные командировки в отдаленные поселки, на кордоны заповедников.
И такой на всякий случай набор был у Панкрата в двух рюкзаках. Один – в рабочем кабинете, в шкафу, а другой – дома, около шкафа. Иногда требовалось очень быстро собираться, спешить на вертолетную площадку, ибо, бывало, звонили знакомые пилоты : «Товарищ инспектор! Летим на Волочанку, на сборы полчаса. Не желаете ли с нами по нехоженым тропам»?
А вылететь в тундру по оказии – для Панкрата великое дело. Заказы от главка были расписаны на год вперед, плановые рейды, задания дорого стоили. Помимо арктической службы в Путыме прописались еще четыре государственные и две частные организации с претензиями на право охраны таймырской экологии, контроля за охотой и рыболовством. Так или иначе, Панкрату приходилось с ними сотрудничать, общаться и дружить с другими инспекторами. У него самого в подчинении было еще два младших инспектора, с которыми он разделял кабинет в недавно построенной кирпичной четырехэтажке на улице Советской. Здесь же получили приют представители Роспотребнадзора, филиалы и профильные отростки некоторых краевых и федеральных служб, которых не хотели видеть ни в главном здании окружной администрации, ни в путымской мэрии.
**
– Знаешь, я все время пытаюсь понять, как это могло случиться и, собственно говоря, что именно произошло? – Арнольд заговорил тихим и спокойным голосом. Он снял очки и стал тереть их носовым платком, – Анализирую всю ситуацию, как говорят, все расклады и ничего не могу понять.
– Не ты один. Все и каждый из нас пытаются разобраться в этих завалах, благо времени теперь, сколько хочешь. Чеши себе репу и думай. Думай и опять думай. Если, конечно, не спится.
Панкрат внимательно слушал, при этом тоже занялся своим делом – достал из левого и скрытого под курткой специального кармана небольшой и красивый «Лукойл», дамский пистолет с обоймой на девять патронов, Одним из важных аксессуаров, которые можно применять при использовании этого стрелкового оружия, является лазерный целеуказатель. Ещё одна деталь, которая интересует потенциальных покупателей оружия — более вместительный магазин. Это магазин на 9 патронов. Для кого конкретно позиционируется эта модель производителями? В релизе компании говорится, что такой пистолет станет надёжной защитой для женщины, которая вынуждена проходить по неспокойным районам. Этот же пистолет — эффективное средство, которое позволит остановить злоумышленников, собравшихся обчистить квартиру или дом.
...Кто и что это за «сотрудники» оказались в одной компании вместе с пассажирами злополучного рейса Тюриков узнал быстро. После жесткой посадки один из них докопался до командира с ехидным любопытством спросил, а настоящий у него пистолет или игрушечный?
– А что, командир, пушка у тебя настоящая что ли? – Спросил Чалый Тюрикова, поглядывая на заметную из-под куртки пилота кожаную кобуру и явно играя дурака.
– А то ты кроме игрушечных пистолетиков никакого оружия больше не видел? – Ответил Максим и усмехнулся. – Пошутить хотел? Или пострелять охота?
Тюриков, как и его товарищей по экипажу, трудно было бы заподозрить в трусости или малодушии. Таковых в среде военных летчиков просто не бывает. А если бывает, то в порядке недоразумения. Сама по себе их профессия еще с курсантских погон требует мужества, а то и бесшабашности, хотя, разумеется, на первом месте – выдержка, затем - умение очень быстро принимать решения.
Чалый еще в аэропорту Косыгин, когда стоял с дружками и ожидал приглашения на посадку, заметил, что этот летчик вовсе не из пугливых, так что с простым накатом на него не наедешь.
– Да, я пошутил, конечно. А насчет пострелять – это нормально. Почему бы и нет? Дичь в этих краях наверняка водится. – Чалый выкрутился и выдал свой неуклюжий наезд за заботу о пропитании, ведь совсем неизвестно, сколько часов или дней придется ждать аварийных поисковиков-спасателей.
– Водиться-то водится, дичи здесь должно быть полно. И рыбка в реке. Только на ближайшие дня четыре у пассажиров и у экипажа есть, чем закусить-перекусить, – ответил Тюриков и напомнил Чалому: – Ты же не захотел своим сидором делиться с остальными. С чего же я буду делиться с тобой боеприпасом? И братва твоя ну, очень такая… специфическая. Вся из себя самостоятельная.
– А чо там делиться?! Командир, у нас на харю по паре банок тушенки, чай да галеты. Всего-то. Шиш да ни шиша.
– Вот тем более. В общем котле полегче с провизией. Или вы из общего котла тоже ничего есть не будете? – Максим приглушил немного сталь в голосе. Но иронию оставил. – А только из мешков своих неприкосновенных, сидоров пропитаетесь? В нашем положении лучше держаться всем заодно, ну как там у вас говорят, «одной хатой».
Чалый промолчал. А после некоторой паузы все-таки поинтересовался:
– А думаешь, за тобой прилетят ваши? Или как?
– Нет. Не думаю. А знаю, что прилетят. И не за мной вовсе. А за пассажирами и экипажем. Так у нас принято и так нормально.
***
А еще один тип пристал к деду насчет ружья – дай пострелять уток. Да только залетная компашка явно на северах стажа никакого не имела, потому что не соображала, что прожившие здесь по многу лет люди вовсе не лохи с питерских подворотен, с оружием обращаться научены, крепость характера нажита и отпор дать нахалу – не вопрос.
– Батя, привет! А что это у тебя за ружьишко такое? – Уголовник пронырливо потянулся сразу к оружейному чехлу, прислоненному у ног пенсионера.
– Ружье, как ружье. Руку убери! – мужчина, не вставая с кресла, достаточно твердо и крепко перехватил запястье наглеца и откинул нахальную руку. – Иди, дурень, на свое место! И не лапай то, что не твое!
Игошин, то ли один из подручных Чалого, или даже его покруче, разозлился:
– Дед, ты что? Совсем берега попутал?! – Уголовник потер свое запястье и начал шипеть на несговорчивого пенсионера. – Я кому сказал? Покажи ружье. Жалко, что ли?
Эту сцену издалека наблюдал второй пилот Артюхин. Он зашел в салон с отдыхающими пассажирами проверить, как работает самодельный примус. Игоша не обращал никакого внимания на других пассажиров, а пилота просто не заметил.
– Я сказал тебе, только посмотреть! – чуть ли не в приказном порядке прошипел наседающий браток. Он снова потянулся к чехлу с намерением поднять и взять в руки оружие. Пенсионер попытался отбиться, оттолкнуть навязчивого попутчика. А тому обманным движением все-таки удалось подхватить чехол за ремешок и таким образом он оказался уже в его руке. Довольный Игоша расплылся в улыбке:
– Ну, что ты дед, ерепенишься? Сказал же тебе, я только посмотреть.
Дружки Игошина сидели в самом конце салона и делали вид, что им это совсем не интересно. А проныра и, вправду, уже собрался потянуть язычок у молнии, чтобы раскрыть чехол.
В это время и подошел Артюхин. Молча одной рукой он выхватил у Игошина зачехленное ружье, а другой коротким ударом залепил наглецу по челюсти. Игоша просто скользнув по спинкам ближних кресел, аккуратно прилег в проходе салона.
Пилот вернул имущество пенсионеру.
– Пожалуйста, держите это подальше от прохода, – спокойно и мирно заметил он владельцу ружья.
Между тем, в задних рядах зашевелились, и кто-то из братии подал скрипучим голосом «А чиво ето ты» и попытался встать и даже вылезти из кресла. Артюхин не дожидаясь продолжения событий, одернул компашку:
– Граждане пассажиры! Просьба оставаться на местах. Если не хотите ночевать на улице! – громко и убедительно крикнул он затейникам.
Игоша после некоторой отлежки зашевелился, попытался подняться на ноги, хотя по его стеклянному, бессмысленному взгляду было понятно, продолжать куражиться или что-нибудь требовать от других пассажиров он не в состоянии.
Артюхин поднял его за шиворот.
– Запомни, урод, очень хорошо запомни. Еще раз увижу от тебя что-то такое или похожее – положу! Причем, надолго. Ты понял? – Он встряхнул пару раз и подтолкнул Игошина в направлении задних кресел, к сотоварищам.
– И вас, братцы-кролики, воры и алкоголики! Я вас также очень серьезно и последний раз предупреждаю. Не смейте трогать никого из пассажиров! Даже не пытайтесь!
В это время в салон зашел и бортинженер. Остановился, огляделся.
– Андрей, что-то случилось? Нужна помощь?
– Нормально, Серега. Полет нормальный. Эти… Приблудные наши, пассажиры пытаются тут опять свои порядки наводить.
– Да? Это зря они так. Угомоним, если что.
***
Панкрат, гадая и размышляя, что же могло за это время случиться с Анисьей и где же теперь её искать, вспомнил вдруг, как еще в юности, во время учебы в лесотехнической академии, однажды согласился на уговоры дружка и однокурсника Саши Куликова пробраться на закрытое почему-то в то время для посетителей Новодевичье кладбище.
И они проникли ведь, однозначно незаконно, на эту некрополь сакральную территорию – через высокую стену со стороны прудов и реки, где пустыри и никто не ходит, зато к этой самой стене в одном месте очень близко подступало довольно ветвистое и высокое дерево, может быть, дуб, а может быть, и черемуха…
Вот по стволу и по ветвям этого дерева тогда им удалось взобраться на кладбищенскую стену и приземлиться в траву и уже у самых дорожек некрополя, разделяющих могильные секторы. И если любопытный Куликов сразу же бросился искать свежие могилы российских знаменитостей, то Панкрат не слишком азартно сначала последовал за ним, а потом пошел сам своей дорогой. И вышел нечаянно на довольно старые высоченные мемориалы, изобильно поросшие диким плюющем и виноградом, осеняющим каменные плиты и стелы, испещренные множеством фамилий. Это оказалось списки погибших в авиационных катастрофах еще сто лет назад, при Советской власти, о которых нигде и никогда не писали и мало, кто знал вообще.
И Панкрата тогда поразило, сколь много было никому не известных катастроф с самыми разными гражданскими самолетами, а списки погибших пассажиров на мемориалах составляли десятки и более человек…
А ведь Анисья в тот тяжкий для Заполярья, а возможно, и для многих других краёв день и должна была прибыть в Путым самолетом, а ему надлежало её встретить в аэропорту Акелыль, это едва ли не сто километров от самого Путыма…
ТУРБУЛЕНТНОСТЬ ЯСНОГО ДНЯ»
в конце главы обязательно указать, что означает «турбулентность ясного дня», связать это с какими-то событиями. Перемены, которые стремительно меняют привычный порядок вещей, приходят неожиданно и совершенно иначе, чем мы ожидали. Так происходит всегда. В этот момент для немногих счастливчиков открывается «Окно возможностей». Тем, кто случайно или предусмотрительно успеет им воспользоваться, повезет больше, чем тем, кто ничего не чувствовал и не действовал, плывя по течению жизни, как соринка. Когда же эти перемены начнут набирать силу, окно закроется. Навсегда. Но попробуй сейчас сказать кому-то: «Слушай, мы должны быть готовы к переменам!» — подумают, что ты сошел с ума. Как можно быть готовым к тому, что произойдет неизвестно когда, как и почему? Остается лишь полагаться на интуицию и внутреннее чутье. А это уже потом, через много дней, а может быть, и лет, и веков, появится дотошный следователь, который с точностью до мелочей попытается выяснить все, что предшествовало этому мрачному событию. И хорошо, если не соврет или не замылит важные документы и свидетельства, и все дело обойдется без подлогов. В этом и заключен подвох турбулентности ясного дня. У летчиков это называется «турбулентность ясного неба».
Перемены никогда не приходят в том виде, который мы рисовали себе заранее. Мы ждём грома — а приходит тишина. Мы ждём знамения — а приходит еле заметный треск в проводке. Мы ждём врага — а приходит ветер.
Всё так и случилось в тот день, когда небо над Путымом ещё оставалось ясным, почти спокойным, хотя в его синеве уже играли такие напряжённые токи, что птицы отлетали в сторону, не решаясь пересечь воздушный коридор над городом.
Люди ничего не чувствовали. Даже те, у кого чутьё было лучше, чем у большинства — они путали тревогу с усталостью, давление в воздухе — с мигренью, странную тишину — с простой случайностью. А вот тот, кто сумел бы услышать, расслышал бы это:
— Перемены идут.
Но таких — единицы. «Окно возможностей» — это не фигура речи.
Это реальный миг, едва заметный, как вздрагивание ресницы, когда мир ещё не рухнул, но уже перестал быть прежним. Этот миг открывается только перед теми, кто не оглох внутренне.
Перед теми, кто умеет чувствовать. Окно же закрывается бесшумно. Словно никогда и не существовало. И потом уже хоть кричи, хоть стой на коленях, хоть бери в руки камни — оно не вернется. И вот что самое горькое: Когда через годы — если кто-то выживет — откроется архив, поднимутся протоколы, видеозаписи, фрагменты системных журналов, следственный комитет или комиссия по расследованию катастроф с надутыми щеками будут рассуждать:
— Вот тут было первое нарушение.
Вот тут система дала сбой.
Вот тут начальство проявило халатность.
Вот тут скрыли, тут не сообщили, тут упустили.
Они будут строить логическую цепочку, будто всё было предельно ясно.
Будут уверены, что если бы жили они — они бы это предвидели.
И все ошибутся.
Потому что в момент турбулентности ясного неба человек слеп.
Любой.
И именно это страшно.
Даже когда самолёт летит ровно и приборы спокойны, опытный пилот знает:
Там, впереди, может скрываться такая воздушная яма, что машину вывернет, как спичечный коробок.
Так же и с судьбой народов.
Турбулентность ясного дня приходит никогда не вовремя,
и никогда не так, как ждут.
Так начинается день, который ещё утром казался ясным. Так приходит турбулентность ясного неба, когда мир разрушает не буря — а невидимый удар, приходящий из самой глубины времени. И с этого начинается рассказ о тех, кто успел, о тех, кто опоздал, и о тех, кто стал частью нового часа Земли.
**ПРОЛОГ ДВА
Камень времени**
Красное время капало кровью, синее — медью, зелёное — мёдом. Так старики различали эпохи по их тяжести и вкусу, по тому, как они прожигали или подслащивали человеческую судьбу. Но время никогда не держалось за цвет — оно текло, просачивалось, крутилось, налипало на живых, меняло форму, но не возвращалось обратно. Накапливало ржавчину, обрастало мхом, покрывалось зарубками. Иногда ворочалось так, что слышали все: будто огромная плита в недрах мира сдвигалась на пол-шага.
Однажды это время почернело. Почернело на глазах у всех — как металл в горне, который уже невозможно перековать. Оно задрожало, раскалилось, пошло трещинами, а затем обрушилось, как скала, падающая в бездонное море остывающей вечности. Грохот стоял такой, что казалось — сама Земля надорвалась, подняв в небо сияющие брызги распадающегося мира.
А когда треск стих, от времени осталось лишь одно — камень молчания.
С этого мгновения никто уже не мог сказать, где «потом» и где «вчера». Время лишилось направления, люди — опоры, а Земля — привычного дыхания.
Цвет времени можно увидеть только после того, как оно рассыпалось, крошится под ногами, пролежало столетия под пеплом и памятью. Так устроена металлургия человеческого бытия: одно поколение становится рудой, другое — шлаком, третье — металлом для чужих рук, а четвёртое пытается понять, что же произошло. И лишь немногие успевают войти в то, что потом назовут окном возможностей — узкую щель между старым миром и новым, которая открывается внезапно и закрывается навсегда.
Попробуй скажи кому-то заранее: «Приготовься, перемены близко» — засмеют или пожмут плечами. Но перемены никогда не входят в дверь, в которую их ждут. Они приходят так, как приходит у летчиков турбулентность ясного неба — внезапно, без предупреждения, в идеально спокойный день.
Так начинается рассказ о тех, кто успел воспользоваться своим мгновением, кто опоздал всего на шаг, и кто стал частью нового времени — времени после времени.
**Камень Времени — развёрнутый вариант
(можно вставить сразу после текста)**
Время не имеет тени, потому что оно — и есть тень всего живущего. Оно проходит сквозь людей, сквозь города, сквозь чумы и стеклянные дворцы, сквозь угольные разрезы
и священные расщелины древних гор. Но никто не улавливает его очертаний, пока оно движется. И только когда время ломается, когда хребет мироздания трещит, тогда человек вдруг видит — не событие, а последствие.
Так у пастуха узнают, где проходил олень: не по копыту, а по следу. Так и время — его узнают по разрушенному миру, а не по мирному дню. Когда же умирает эпоха, время чернеет, как металл, пережегший свою прочность, и падает вниз — и этот удар раскалывает судьбы, жизни,
города, народы. Никто не может сказать, когда это произошло. Только: «Потом». «После». «До того дня». И вот в этом промежутке — между ещё-бытием и уже-не-жизнью — и открывается Одно единственное Окно, узкое, как щель в старом камне. Кто сумел — тот стал частью нового времени. Кто не сумел — тот остался в камне прежнего. Ибо всякая эпоха умирает, но не всякий успевает родиться заново.
Купол
© Copyright: Николай Боярчук, 2024
Свидетельство о публикации №224111901510
Свидетельство о публикации №224111901510
Рецензии