Подсолнух

Посвящается моим отцу и деду.

«Мы пишем для того, чтобы вкусить жизнь дважды»
Анаис Нин
1
Когда мне было десять лет, со мной приключилась одна очень интересная история. Произошла она в моей родной деревне в один из последних майских дней.  Я стоял и задумчиво осматривал новую цепь на моем велосипеде. Следом осмотрел звездочки. Они стояли ровно относительно друг друга. Я схватился за багажник и приподнял заднюю часть велосипеда. Пыхтя, я одной ногой крутанул колесо. Оно бесшумно повторило четыре оборота, и я поставил велосипед на место. Уже целый месяц я никак не могу понять, почему в тот момент, когда я выезжаю из деревни, моя цепь начинает скрежетать и тут же слетает. И всегда это происходит в одном и том же месте, рядом с частью поля, которое почему-то уже несколько лет не пашут.
Я пробовал смазывать цепь всеми средствами, которые смог выпросить у мужиков на механо-тракторной станции. «АВТОЛ» для «Газушки» председателя совхоза, «НЕГРОЛ» и «ТАТ17» для коробок передач и мостов в тракторах. «Солидол», «ЦИАТИН», смазка для крестовин карданов, и даже графитная смазка мне не помогли. Но в последний мой визит в гараж, я услышал как мужики, говорили, что дядя Гена по прозвищу Вездеход по путевке, выданной главой сельсовета за высокие результаты труда в осеннюю уборочную и весеннюю пахоту, ездил в санаторий в Энгельс. В Энгельсе живет и служит в армии его брат Серега, которого мужики называли Куцый. Служит он там завскладом на испытательном полигоне для разной техники от танков до грузовиков. Дядя Гена должен был притаранить несколько литров танкового масла. С собой он взял на помощь пять литров самогона и три килограмма меда, чтобы умаслить брата.
Я точно знал, что дядя Гена вернулся домой, в нашу Морошку, сегодня ночью, так как отец ездил встречать его на вокзал. Я не знал, что представляет из себя этакое масло. Но звучало очень мощно. И на нем я сосредоточил всю свою надежду, что оно спасет мои поездки к моему лучшему другу Володьке в соседнюю деревню, Малинов Куст.
Этой зимой, а именно в 1974 году, выпало много снега. Наметало горы почти в высоту кабины отцовского «Кировца». И поэтому все дороги и поля просыхали очень медленно, несмотря на то, что уже с конца апреля было очень тепло. Дорогой в то время называлось то место, где были колеи от тракторов, которые огибали пашни и озимые. Последние две недели я ездил аккурат по влажным и водяным колеям в Малинов Куст. Частенько падал, разбивая колени и локти о спрятавшиеся в грязи камни и щебенку. Благо дело я никогда не пачкал одежду, чтобы не получить нагоняй от матери. А велосипед отмывал после каждой поездки до прихода отца с работы.
И вот к концу мая дороги превратились в застывшее серое полотно, изрезанное тракторами и телегами. И сегодня отец должен был выравнивать дорогу, соединяющую ближайшие деревни. Я с нетерпением ждал утра, чтобы нормально и быстро доехать до тракторной станции смазать цепь велосипеда новым маслом и с радостью поехать на наш дружеский сбор.
Где-то у моста через речку Милашка послышался раскатистый бас мотора. Этот звук отцовского «Кировца» я мог узнать из пятидесяти семи других тракторов совхоза. Я радостно выбежал к дороге и стал ждать. Отец тащил за собой на толстых цепях такой же огромной клиновидный грейдер. Цепи были натянуты, отвал бесшумно скашивал бугры, мотор рычал, я чувствовал, как дрожит земля, на который я стою. Мое сердце наполнял восторг. Грейдер с легкостью превращал все ямы и рытвины в настоящую гладкую дорогу как в городе. Когда отец оказался уже в десяти  метрах от меня, я стал ему махать.
Он не обратил на меня внимание. Он смотрел по очереди то в правое зеркало, то левое и оборачивался назад. Что-то внутри груди кольнуло меня, но я не опустил руку. Я немного посторонился, чтобы меня не зацепило отвалом. Но «Кировец» остановился около меня. Открылась дверь кабины, и отец стал кричать, глядя мне в глаза. Я не услышал и подошёл ближе.
– Чего? – Сказал я, напрягаясь изо всех сил, даже немножко испугавшись.
– Собрал травы кроликам, я тебя спрашиваю?! – С хрипом закричал отец.
– Да! – И я только-только набрал воздух, чтобы рассказать ему о своем плане с велосипедом и поездкой к Володьке. Но дверь резко захлопнулась. И все еще не выдыхая, я отошел на пару метров от железного гиганта. «Кировец» тронулся. Я посмотрел вслед трактору, поднимающему в воздух пыль, и махнул ему рукой. Когда пыль улеглась, я пошел к велосипеду, сел на него и поехал по новой дороге на тракторную станцию.
2
Ворота станции, как всегда, были открыты нараспашку. Тихие окрики людей и громкие звоны железок прорезали утренний воздух. Я скатился с небольшой горочки прямиком к входу. И тут же закричал:
– Здорова, мужики!
Тут же все трактористы, которых не назначали на пахоту паров, обслуживающие свои комбайны, побросали ключи, монтировки да ломы и направились ко мне. С такими же деловыми взглядами они окружи мой велосипед. Поделив горсти самосада, они принялись сворачивать его в папиросы. А Илюха, самый молодой из них, по прозвищу Красота, сел на корточки и начал пальцем давить на цепь, растягивая ее в разные стороны. И все они что-то обсуждали на тему моего велосипеда. Последним из мужиков подошел дядя Гена Вездеход и стал проверять давления в колесах, сдавливая своими мазутными руками велосипедную шину.
– Батёк с полчаса назад уехал с грейдером!
– Знаю, видел его по пути.
– Ну что, Цыганенок, опять велосипед сломал? – Вездеход потянулся отвесить мне подзатыльник, но быстро убрал руку.
Цыганенком меня прозвали из-за того, что я быстро загораю. Солнце чуть вышло, а я уже смуглею на глазах. Еще я себя очень странно ощущал. Других детей шпыняли и выдавали поджопники. А меня никто никогда не трогал из мужиков. Да и с отцом моим никто никогда не шутил, да и он никогда не улыбался. Всегда все серьезно. Может поэтому его Стариком кличут.
– Да нет! Ничего не сломал. Это дурацкая цепь как слетала, так и слетает. – Я начал серьезно рассказывать положение дел, чтобы подвести к самому важному.
Мужики опять загудели, раскурив еще по одной самодельной папироске. Я собрал в груди всю храбрость и заговорил громко.
– Дядя Гена! Дай мне капелюху масла!
– Да мы тебе половину запасов Союза уже залили, а тебе все мало? – Все засмеялись, а я стоял на своем.
– Нет, мне танковое масло нужно, ты же его из Энгельса привез.
– Опачки, ты как узнал, шпиён мелкий? – И Вездеход карикатурно пригрозил мне кулаком.
– Дядя Гена, мне очень надо. Ну капельку дай, тебе жалко?
– У тебя и так цепь смазанная, куда еще то?
– Ну, я чуть-чуть, на звездочки и на втулки подшипника… – Я посмотрел на Вездехода самым жалобным взглядом.
– Ладно, бандюга этакий, щас жди, цыганенок наглый. – Дядя Гена растворился в глубине темного гаража.
Как только Вездеход отошел, мужики начали обсуждать то, как устроился Куцый в красной армии.
– Шалопай шалопаем был, Куцый то, а тут гляди, уже барышом промышлять стал.
– Ты просто так не бреши тут! – Осадил Санёчек своего шурина Максимку. – Энто брат его родной, своим делится, как и положено братьям!
Удивительно, что у всех в Морошке, да как и везде, были клички. Даже у Максима погоняло было Гром. Тут просто фамилия Громок. А Санёчек был Санёчком. Никогда не слышал к нему другого обращения. Когда они уже были на грани прописать друг другу в табло, тогда я напомнил о себе.
– А почему Куцый?
– Что? Куцый? Есть история. А тебе Старик не рассказывал что ли?
– Нет. Никогда не рассказывал. – Меня опять что-то кольнуло в груди.
– Митяй, расскажи, про ненашенских коней!
– Да чаво тут рассказывать, – сплюнув пыль и сор от самосада, заговорил седой дядя Митя, – Двадцать лет назад было, то бишь по молодости. Прислали нам, значить, пару жеребцов да кобылиц. Тогда наши чавот подохли от заразы какой-то. Толи грибок на зубах, толи бешенство какое-то. Лисы стало быть повадились по курятникам рыскать, и в стойла тоже залазили…
– Дядь Мить, какие нахрен лисы? Историю про Серёгу расскажи, – перебил его Санёчек.
– Ну так, я тебе о чем, а ну, не лезь давай, щегол! – И дядя Митя, начал, про лис, про голод, про то, как они хлеб из полыни пекли и травились им. Как однажды гнилого гуся на дороге подобрали и сварили, а потом боялись, что их посадят за это. Как на войну забирали его с братьями. И ни кто Митяя не перебивал, все ждали, что вот-вот история про Куцего будет. Но неожиданно вернулся Вездеход, обматерил Митяя, и сказал:
– Митяй, если не знаешь, тогда не придумывай. Мы маленькие были, примерно как ты Сашок, – Сашком меня называли только одноклассники и матушка дома. А все остальные Цыганенком. Даже иногда было дико от мужиков слышать мое настоящее имя. – И захотели мы того это самое, на новых лошадях покататься. Молодняк из Казахстана, красотища. А они, блин, необъезженные были, но мы тогда не знали такого. И Серёга спрыгнул с крыши на молодого жеребца, а тот испугался, скинул его и начал топтать. Я скорей за кнутом побежал, и начал жеребца бить, пока не прогнал. А на мои крики соседи сбежались. У Сереги руки, ребра и бедро сломаны были. Весь в крови лежал. Полгода в больнице провел. Его тогда и прозвали Куцым. Такая история. А че вспомнили то про него?
– Это я спросил, – признался я, почувствовав, что дядя Гена рассказывал все это с необъяснимым комом в горле, который я не мог понять тогда, но точно замечал.
– Ясно, короче, отойди-ка.
Вездеход присел, и капнул немного на цепь очень густой тягучей массы из грязной железной миски. Потом капнул еще на подшипники. Приподнял одной рукой велосипед и прокрутил весь механизм.
– Готово, езжай, потом расскажешь, помогло или нет.
В этот момент я очень сильно обрадовался. Повернулся к мужикам и Вездеходу, вытянулся вверх, отвел назад плечи, и протянул свою ладонь. Все по очереди пожали мне руку. Я быстро сел на велосипед и наконец-то помчал к Володьке в Малинов Куст.
3
Я поднялся к дороге на одном дыхании. Прислушался к цепи и, не услышав ни каких посторонних звуков, начал давить на педали со всей силы. Велосипед понес меня вперед, сквозь нашу деревню. Морошка расселилась как обычная кубанская станица. Все дома ровнехонько стояли вдоль дороги.
Солнце начинало понемногу припекать, но рассекаемый мной воздух охлаждал меня. Я не понимал, откуда во мне ожило столько радости и сил. Каждый оборот звезды педалей как будто заряжал меня все больше и больше. Я не заметил, как мимо меня пронесся наш дом. Он был крайним по одной стороне дороги. Дальше по всему горизонту раскинулись бесконечные поля. Где-то вдалеке я увидел столб чернеющей пыли. И я понял, что отец уже в районе деревни Чу;дное. Это означало, что он поехал ровнять дорогу через Малинов Куст. Обрадовавшись еще сильнее, я даже встал с сидушки и с новой силой надавил на педали.
Приближаясь к злосчастному непаханому полю, где всегда слетала цепь, я насторожился. Теперь я крутил педали без особого усердия, ровная дорога мне в этом не мешала. Полностью насторожившись, я пытался ощутить руками возможные вибрации и удары. На протяжении минуты я почти не дышал. И когда я краем глаза заметил то самое поле, то услышал этот проклятый скрежет металла.
Сейчас меня удивил звук. Это был скрежет чавкающей от переизбытка смазки цепи. Я подумал, – Ну почему опять?! Я уже сделал все что можно! Что тебе еще от меня надо? – обращаясь со злостью к велосипеду. Сила, которая несколько минут назад наполняла меня радостью, превратилась в неимоверную ярость. Я не жалея себя надавил всем весом на одну педаль. Цепь со звоном соскользнула с зубьев звезды. Я ударялся пахом о раму и свалился на жесткую землю. Когда я встал, мои глаза уже налились слезами. Я поднял велосипед и с криком через стиснутые зубы толкнул его на обочину.
Велосипед легко покатился, волоча по земле за собой цепь. Он проехал пару метров и рухнул в придорожный бурьян. Я крикнул что-то будто вдогонку обидчику. И тут же заметил, что рядом с тем местом стоял небольшого роста человек. Это был старичок в изношенном пиджаке, который был явно велик ему. Стоял он ровно, но двумя руками держался за палку. Какую-то уже совсем затёртую ветку. Она была больше похожа на посох чем на трость.
Я испугался, что меня сейчас будут ругать и все расскажут отцу. Замерев, не зная, что делать, я простоял пару минут. Но вдруг заговорил старичок:
– Коль ты уж спокойный, то пади сюдой.
Я, еще ожидая опасность, осторожно подошел к нему. Он продолжил.
– Чаво лисапед бросил аки камень в лужу?
– Разозлился, – ответил я.
– Вон оно чаво! А че ж случилося тогда, почём разозлился?
– Цепь слетела.
– И всегда ль так злишься, када цепушка слётывает?
– Нет. – Я старался отвечать односложно, чтобы случайно не спровоцировать старика на ругань. – Просто, я столько сил вложил, столько смазки выпросил у мужиков на МТС…
Старичок молчал. И все еще даже не поглядел на меня. Я посмотрел на его сухие бледноватые руки, на которых вены выступали, оттопыривая кожу. Я как-то понял, что он меня слушает, и меня понесло.
– … Истории их дурацкие слышал про самогон и то, кто и каких тётек щупал, перегар из вонючего рта терпел. Этот дурацкий дым от махорки я вообще не выношу. Каждый раз цепь пачкала мне одежду. Что это такое? Вроде все аккуратно мазал, а потом вижу один палец все ровно грязный. А потом мама ругает меня. А что я поделать могу? Мазут просто так не ототрешь. А отцу все ровно! Никогда не помогал мне с цепью. Пришлось самому заниматься.
– Не хило тя заядрёнело. Тут не грех и разозлиться от души.
Я вдруг понял, что я впервые кому-то честно рассказал обо всем, что окружало меня в последние два месяца. Да ни кто и не хотел меня слушать. Все как-то о своем да других и никогда обо мне.
– Тятька твой проехал токош с грейдером.
– Знаю, видел его по пути.
Мы молчали, а ветер приятно свистел в ушах. Я подумал, что еще не готов лезть за велосипедом в бурьян. Да и с молодой крапивой связываться не хотелось. И я последовал примеру старичка, стал смотреть туда, куда и он, но увидел только поля озимых, еще не спаханные и те, где уже прошлась тяжелая дисковая борона.
– А ты куда смотришь, дядь?
– Как куда? На подсолнух. Он тута один растёть.
И действительно, я только сейчас заметил, что передо мной маленькое нетронутое техникой совхоза поле. Оно все заросло травой и редкими лопухами. И как будто ровно посередине стоит один единственный ярко-желтый подсолнух.

– А он тут всегда рос?
– Агась.
– Странно. Я каждый день к Володьке в Малинов Куст ездил, и тут всегда цепь слетала. И никогда  я его не видел. Поле видел, а его нет.
– Я знаю, я же тута каждое утро бываю. И тебя вижу.
– Дядь и ты тут стоишь?! – Я совсем не поверил в то, что за целый месяц поездок никогда не замечал старичка и подсолнух. – Не видел, не видел.
– А ты смотрел хоть?
– Ну… эм… как же… я тут постоянно…
– Ну знаешь, ежели что-то постоянно делашь,  это не означаить, че ты все углядишь. Ты ж энто, фукусируешься! – И старик поднос руки к голове и показал нечто похожее на лошадиные шоры.
– А ты …
Тут старик меня резко перебил взмахом руки и сказал, что бы я смотрел вперед.
– Куда?
– На подсолнух!! Тудой! И внимательно!
Я сначала не понял. И внемля совету старичка, я сел на корточки, подперев голову рукой и напрягся. Ничего не происходило. Я поглядел вверх на старичка. А он будто замер, как будто и не дышал вовсе. Я посмотрел на поломанный сухостой и задний катафот велосипеда, и вновь подумал, что еще не готов.
Вдруг я заметил как и без того очень яркий цветок подсолнуха стал светиться. Лучи солнца попали на него. Пока я пытался справиться со слепящей яркостью, заметил нечто удивительное. Слегка подсохшие золотистые лепестки расправились, и подсолнух поднял свой бутон чуть вверх. Он приветствовал солнце. А с каждым мгновеньем цветок становился все больше, как будто рос и увеличивался в размерах прямо у меня на глазах. Я боялся даже моргнуть, думая, что спугну его. И тогда он превратится опять в обычный подсолнух.
А вместе с тем как солнце поднималось, подсолнух вторил ему, также все выше задирая свою лучезарную голову. Я уже стал относиться к нему как живому существу, которое просто притворяется на людях простым растением.
Я не знал, как долго все это длилось. Но вспомнив про старичка, я заговорил вслух.
– Дядь, а ты тоже это видишь?
– Да, но тихось, тихось, щас будет самое интересно, – на секунду ожив, он опять замер.
Я уже готовый повернул голову к полю, ища новое волшебство. Здесь дорога немного возвышалась над полями. И солнцу, прежде чем осветить заброшенное поле королевства Его Величества Подсолнуха, требовалось время, подняться на дорогой. Я вгляделся в бутон. Он стал не только больше, но взаправду величественнее. И пока я им наслаждался, я не заметил самое главное волшебство.
– Дядь, а разве тут были эти желтые одуванчики, когда я приехал?
– Ну а как же.
Передо мной теперь было совсем другое поле. Не то, которое встретило меня и мой велосипед утром. Кроме подсолнуха, который еще сильнее задрал голову к светилу, поле переполнилось тысячами цветков одуванчика. Они были такие же ярко желтые, как и бутон подсолнуха.
– А откуда они взялись, дядь? Их же тут не было! Их точно тут не было!
– Были, милок, были. Токмо всё ждали, пока солнышко позовет их. И тада они тоже посмотрють на солнце.
Оказалось, что мы провели со старичком целый день перед этим полем. Подсолнух, следуя за солнцем до заката, не отвлёкся ни на мгновенье на что-то другое. Он безмерно верил в солнце. И хотел идти за ним. Так же как верили ему одуванчики, чья армия разожгла желтый огонь на своих шлемах. Потом как знающий, подсолнух с запада вернулся вновь к востоку. Он стал ждать нового дня. Бутон уменьшился, а его лепестки немного завяли. Как будто спасаясь от приближающегося холода ночи, он стал сжиматься. Армия одуванчиков пропала. Она покинула своего короля, но обещая вернуться с первыми лучами солнца.

Когда уже изрядно потемнело, я опомнился и стал суетиться над велосипедом. Кое-как достав его, я обратился к старичку:
– Мне домой надо! – И только я повернулся к дороге, меня передёрнуло от неожиданности потому, что прямо передо мной стоял отец, а позади него находился заглушенный «Кировец». Он смотрел на меня своим суровым непонятным взглядом: то ли он был не доволен, то ли зол, то ли расстроен, то ли рад. А если трактор был заглушен, значит, отец приехал не только что. Я хотел уже повернуться и быстро поволочиться домой, как отец заговорил:
– Я тут уже пару часов сзади вас с Кадимом стою. Мужики со станции сказали, ты масло у Вездехода отвоевал?
Я промолчал, не понимая, что хочет сказать отец.
– Красивые они, подсолнухи. И загадочные.
Я в ответ только угукнул.
А отец продолжил:
– Когда я маленький был, меня поразили лисички. Они прямо из-под листвы поднимались. Только поднялись, а уже как настоящие грибы и их собирать можно. – Отец глянул на слетевшую цепь, а потом и на меня. – К Володьке ездил?
– Нет, тут цепь слетела, и я … – Я специально остановился, думая, что отец как обычно уйдет или перестанет слушать меня. Но он продолжал смотреть мне в глаза.
– … и я сильно разозлился, что танковое масло Генки не помогло, только зря поверил.
Тут отец скромно засмеялся и подошел ко мне. Положив руку на плечо, он сказал:
– Да они всегда такими были, два брата-акробата. Балаболы да шавырюхи одним словом. Цепь, говоришь, опять. Отец встал на одно колено. Занес край цепи на большую звезду, убрав с нее соринки бурьяна, и крутанул весь механизм. Она со знакомым хрустом встала на свое место. – Давай велосипед на навеску положим, и мне надо в Малинов Куст. Поедешь?
Мое лицо само расплылось в улыбке. Потом я вдруг ощутил, как захотел плакать, и стал поджимать нижнюю губу. Отец посмотрел на меня, потёр немного свои глаза. Взяв за руку, он поднял меня на ступеньки «Кировца». А потом закинул велосипед на навеску, закрепив его грейдерной цепью. Запустил кривым стартером движок. И когда он уже сам залез в кабину, он проговорил:
– Рассказывай про подсолнух, а потом я про лисички! – И мы поехали в Малинов Куст.

«Мы не видим вещи такими, какие они есть; мы видим их такими, какие мы есть»
Анаис Нин