Я тебя никогда не забуду...

   


 Начало восьмидесятых. Конец июля.

   Семейная бригада начинающих штатных охотников,  готовясь к очередным сезонным работам, уже обустроила свой «кильдым» – промыслово-заготовительный стан (с языка кузнецких татар-шорцев «кильдым» – пришёл, добрался).

   Предстояло добыть семян знаменитого маральего корня, обитателя кузнецкого высокогорья.Ценное дикорастущее сырьё было востребовано в фармацевтической промышленности и племенном животноводстве.

   Семена ещё не полностью созрели, и промысловики имели несколько дней на  разведку – поиск естественных плантаций и прокладку технологических троп среди густого высокотравья. Вскоре по этим «магистралям» им придется таскать – согнувшись буквой «г» – огромные тюки собранного сырья.

   Они уже имели пробный опыт этой работы в составе большой бригады, и теперь чувствовали себя в силах не только обрести самостоятельность, но и потягаться с соседями в социалистическом соревновании, уповая на новую, собственную, технологию переработки сырья – с помощью самодельной механизации.

   Сейчас, пока дело не подчинило их, превратившись в «охоту, которая пуще неволи», они были погружены в эйфорию свободы, перспектив и оптимизма.

    Весь сезон впереди, и вся жизнь впереди! Погода отличная, здоровье безупречное, и они – хозяева своей жизни и своего времени!
 
   В таком романтичном настроении молодые супруги вышли утром разведывать территорию к западу от стана.

    Вид на запад, с вершины лога, в лучах восходящего солнца был настолько сказочным, завораживающим и притягивающим, что, обследуя близлежащие склоны, они не ограничились разумными пределами, а шли все дальше и дальше, спускаясь по логу, где никогда прежде не были.
 
   Карта местности, которой снабжались в те времена штатные охотники, представляла собой лишь голую гидросеть километрового масштаба, без засекреченной топографической основы,  и познать характер местности можно было, лишь воочию, «протопав» топографию.

   Итак, они занялись топологией в буквальном смысле: топая, изучать местность. Не потопаешь – не полопаешь! Самая охотничья поговорка.
 
    Пологий, раскидистый  в истоках ручья, склон незаметно стягивался во всё более узкий лог с ярко выраженным подсеверьем – крутым и прохладным левым бортом. И чем ярче, веселее освещался подымающимся солнцем правый берег ручья, тем холодней и угрюмей становился теневой.
   
        Прохладные и влажные скалы с каменными россыпями у основания вдруг напомнили им об ещё одном природном ресурсе этого края – золотом корне. Он произрастает в подобных местах, и если обнаружатся промысловые плантации, то появится дополнительный источник заработка.

    У штатного охотника нет гарантированного оклада. Заработок у него — исключительно сдельный: по твёрдым государственным расценкам оценивается количество и качество добытых «даров природы». Природное возобновимое сырьё требовалось отыскать в далёкой тайге, суметь добыть и переработать, сохранить от порчи и доставить на склад госпромхоза.

   А поскольку природа всегда жива и переменчива – что-то уродилось, а что-то нет, – то и охотник должен быть гибким и находчивым, готовым к любым неожиданностям.

   Родиола розовая, местное высокогорное растение, совсем недавно получило широкую известность, вошло в моду, и на черном рынке цена была, по слухам, 40 рублей за килограмм!

   Черный рынок – это, конечно, не для них, ведь они – люди с очень хорошим советским образованием. А настоящее образование, заложенное "в первой молодости"* , формирует не только интеллект, но и систему духовных ценностей — целостное, непротиворечивое и устойчивое мировоззрение.
 
   *  "... следует влиять на характер деятельности, ибо приобретённые свойства души зависят от различия деятельностей. Поэтому немаловажно, приучен ли кто-либо с первой молодости к тому или другому, напротив, от этого зависит всё". (Аристотель, "Этика")

   И они были, по-своему, "идеалисты" – романтики, верующие в общественные идеалы справедливости. Истово верующие.

   Так получилось, что профессию штатного охотника они воспринимали как "дар божий", воплощение гуманистического идеала: «свободный труд свободно собравшихся людей; от каждого – по способностям, каждому – по труду».
 
    Жадностью они не страдали, и поэтому легко принимали оплату по государственным закупочным ценам. Сорок рублей, без малого, они получали тогда за соболиную шкурку высшего качества – при сдаче ее "государству". А за каждый килограмм высушенного золотого корня, по прейскуранту на стене конторы, – шесть рублей. Да это же здорово!

   В те годы важнейшим «жизненным» эталоном ценности служила  цена бутылки водки – три рубля шестьдесят две копейки. "Три шестьдесят две" – звучание  этого сочетания цифр витало в воздухе, было на слуху "у каждого русского" той эпохи.

   В то время как в толстых журналах поднимался вопрос об экономической перестройке государства, "низы" уже "культивировали" уход от духовного застоя в алкогольное блаженство.

   Каждая сельская бабка держала в своём хозяйственном арсенале бутылку как универсальное средство оплаты любых услуг.

   Итак, шесть рублей за каждый килограмм порезанного и высушенного корня. Вполне достойные деньги! Не лишне будет разведать его ресурсы на своем участке.

   Им показалось, что характер местности соответствует типичному местообитанию родиолы. Они стали обследовать под скалами их подножие, «живые курумы" (с татарского "куру" – пустой, сухой) – сыпучие, ещё не сцементированные биомассой каменные реки.

   Нет, здесь не попадается. Пожалуй, низковато над уровнем моря. Надо бы повыше!

    Заглянуть бы на сами скалы, потные от липнущего к ним тумана и не видящие никогда прямых солнечных лучей! Может быть там, в вечной сырости, на какой-нибудь живописной полочке и обнаружится заветная плантация – как доказательство произрастания корня по всему этому крутому склону!

    И они стали подниматься по стрелке – мысочку, спускающемуся  между крутыми склонами с этакой, как представлялось, живописной террасы-полочки, раскинувшейся над сторожащими ее обрывами.

   Обзор снизу был весьма невелик, и их  манил лишь призрак, созданный воображением и взаимным внушением веры в желаемое.
 
   Идти становилось все труднее, склон все круче, и скоро они уже превратились в «четвероногих». Молодая энергия подобна «вечному двигателю», и они лезли и лезли вперед, каждую секунду ожидая увидеть за близким горизонтом желанное растение.

    В какой-то момент, оступившись, Фёдор с испугом отметил, что упасть было бы недопустимо: далеко вниз простиралась ужасная крутизна. Камень, стронутый с места, покатился, набирая скорость, и вскоре уже прыгал огромными прыжками, пока не нырнул в высокотравье долины.

    Они давно уже не шли вперед, а лезли вверх, как по очень крутой лестнице с очень маленькими ступеньками, и давно уже тщательно ощупывали каждую из них, прежде чем уцепиться за нее и затем поставить ногу. Фёдор выбирал дорогу, а Люба, доверяя ему, внимательно и в точности следовала за ним.   

    Они слишком увлеклись!      

   Как же быть? Они начали экстренное совещание. Дальше уже очень опасно: а что, если этот слабовыраженный гребень превратится в такую же отвесную стенку, как с боков?! Вперёд идти уже невозможно: это тупик!

   Но обратно, вниз, – это уже настолько далеко! И очень страшно.

   Когда смотришь все время вперед и вверх, крутизна  не воспринимается в полной мере, оценка ее притупляется. Но стоит оглянуться – и видишь неожиданную, потрясающую бездну…
 
   Если спускаться – Любе придется идти в авангарде, ей эта роль сама по себе непривычна и дискомфортна. Тем более, постоянно видеть бездну и не видеть, куда ступаешь. Нет, сейчас нельзя оглядываться, смотреть вниз! От ужаса слабеют руки...   

   Люба решительно отказалась возвращаться, и Фёдор с ней согласился.

   Назад нельзя. Они легкомысленно попались в ловушку злого рока! Фёдор не хотел пускать эту мысль в голову: страх парализует, отнимет силы. Не поддаваться!

   Нам повезло с обувью – бодрился Фёдор – мы оба в новеньких, цепких резиновых болотниках, в удобных штормовках. Рюкзаков нет, отлично! Жалко было бы бросить их – а пришлось бы...

   На спине у Фёдора была легкая одностволка, и драгоценный железный монокуляр он вовремя забрал у Любы, забросив его себе за спину. Они вышли на прогулку, налегке. И вот, угораздило же залезть…

   "Вперёд и вверх, а там... Ведь это наши горы – они помогут нам!"** – Фёдор любил эту фразу и верил в неё.

   (** фраза из "Военной песни" В.Высоцкого)   

   Тем более, они уже так высоко поднялись! Пора бы уже и закончиться этому склону! Ведь каждый склон заканчивается вершиной!

   Мы, наверное, совсем скоро вылезем на водораздел! Еще чуть-чуть! – подбадривали они друг друга. Они пытались внушить друг другу веру в благополучный исход...

   Это «чуть-чуть»  превратилось в адскую бесконечность.
   
   Они, никогда прежде не занимавшиеся альпинизмом и даже не помышлявшие об этом, оказались-таки на почти отвесной стенке.
 
   Фёдор  обычно проповедовал принцип «умный в гору не пойдет…». Но, избегая излишнего риска в работе, к экстремальной ситуации был готов: недавний золотой значкист ГТО, прошедший хорошую школу каратэ, подтягивающийся на одной руке и отжимающийся на «железных» пальцах…

   В себе он был уверен.

   А вот за спутницу свою, горячо любимую жену, он очень волновался.

   Она тоже физически хорошо развита, прошла школу народного танца с элементами балетной хореографии, у нее прекрасная координация движений, но – боже мой! – её изящные тонкие пальчики!

   Он знал себя: когда мог спасти – спасал. Сил, сообразительности и реакции хватало, без осечки. Но сейчас... Руки не подашь, на спину не посадишь... Только – "Делай, как я!"

   Только не подведи... От тебя теперь всё зависит! На кого ещё нам надеяться?

   О, Боже!!! Помоги!!!

                ***

    О, как он виноват, как страшно он оказался виноват! Ведь это он затащил ее на скалы…

                ***

   Вина и ужас душили его, когда он, распластавшись, словно мокрая тряпка, прилип к скале и, как улитка, обдирая брюхо, карабкался к невинно-безоблачному небу и близкому горизонту над головой.   

Когда горизонт поплыл вперед, и в глаза брызнуло слепящее солнце, он полз к нему, уже ощущая животом всю тяжесть своего тела и не пытаясь подняться.

    В нескольких метрах от  пропасти, уже на краю леса, поднявшись на ноги, они обнялись и заплакали, дрожа телом и голосом.

    Чувство страха и вины вдруг ушло, улетучилось, и все вокруг затопило захватывающее благоговение, святое чувство благодарности.

    «Боже! Я никогда этого не забуду! Я буду благодарен тебе всегда! Я буду любить тебя всегда! Я никогда тебя не оставлю!»

    Всё его существо захватило, пропитало насквозь и навсегда чувство огромной любви и благодарности ... к своей верной спутнице.