Удивительные метаморфозы бытия Аркадия Серошейкина

Окончание

День стремился к вечеру. На обратной дороге людей было битком. Все толкались, в тесноте пачкая друг друга грязью. В атмосфере консервного удушья уставшие и угрюмые покидали город. Постепенно автобус высаживал пассажиров на остановках, словно сбрасывал ненужный балласт, и остальным становилось радостней и легче от освободившегося места. Вымотанные долгой поездкой, Лида и Аркадий возвращались в сумерках, чвякая промокшей обувью по серой жиже растаявшего снега. Не успев толком раздеться и поставить пакеты с продуктами, Лида услышала мелодию телефона. Спохватившись, что это может звонить мама, скинула обувь, не включая света, вбежала в комнату. Но на экране высвечивался незнакомый номер.

– Алло, – робко произнесла она.

В трубке обрывающимися словами женский голос объяснял, что не мог дозвониться. И что как-то неудобно вышло. Что по такому поводу беспокоить, дед был из староверов, мы-то в купленном хоронили, посмотрите в сарае или на чердаке, нехорошо ведь, примета плохая. Гроб сожгите. И ещё какие-то невнятные булькающие слова.

Лида не поняла, в чём дело, но услышанное её насторожило, а усталость быстро испарилась от волнения.

В комнату вошел Серошейкин.

– Звонила мама?

– Нет, – Лида смотрела на него ошарашенными глазами, – гроб какой-то здесь, в доме.

Серошейкин пристально посмотрел на неё, будто смотрел насквозь, и ничего не говорил. Этот взгляд еще больше нагнал страха на Лиду.

– Какая-то женщина сказала, что старик был старовером и приготовил себе гроб. Я не знаю, было очень плохо слышно. Я только поняла, что его надо найти и сжечь.

Тусклая лампочка плохо освещала кухню, которая была продолжением узкого коридора. В этом закутке с двумя небольшими окошками на разных стенах в соседстве с громоздким пыхтящим котлом прошлого века, от которого некрасивой толстой чёрной буквой «г» тянулась труба, забирая ещё часть и без того маленького пространства, было совсем неуютно, даже неприятно трапезничать. Лида и Аркадий ужинали молча. Каждый думал о своём. Он верил, что с недавнего времени высшая сила ведет его к свершению своего предназначения, а следовательно, любая случайность на самом деле указывающий перст судьбы. И надо только понять, разгадать подсказку. Лиду не отпускало услышанное. Она думала о том, как дозвониться родителям, всё ли хорошо у них и о каком гробе говорила та женщина.

– А может, его и вовсе нет. Может, это чья-то злая шутка? – обнадёженно спросила она Серошейкина.

Аркадий, не слушая, отстранённо поцеловал Лиду в щёку и собирался отправиться в свою коморку. Но Лида остановила его неожиданным вопросом: «Как продвигаются твои дела с текстом?»

Серошейкин, не сочинивший ни одной достойной строчки, с явным раздражением в лице сухо ответил: «Всё будет», – и хотел уйти.

– Знаешь, от этого гроба мне как-то не по себе, – сказала Лида, – побудь со мной.

Серошейкин улыбнулся: «Если он и есть, то это всего лишь ящик, хочешь, пойдём вместе почитаем записи старика?»

– Почитай лучше, что ты написал, мне интересно, – попросила Лида.

Впервые Серошейкин отказался делиться замыслом будущего текста, сославшись на то, что художник не должен показывать незавершённую картину. Лида удивилась подобному ответу, но не придала значения.

– Пойдём спать, завтра ещё надо с интернетом повозиться.

– Только со стола уберу.

– Ничего никуда не денется, завтра уберёшь.

Иногда Аркадий засыпал в своём кабинете на кровати старика, зачитавшись до глубокой ночи. Но сегодня они были вместе. Лида подумала, что он единственный человек в этом чужом, незнакомом месте, с которым у неё общие воспоминания. Словно только это обстоятельство роднило и объединяло их. Она долго не могла уснуть от мыслей, звуков, которые слышала, не понимая, наяву они или всего лишь воображение.

Наступило бесснежное морозное утро. За ночь грязь застыла неровными холмиками земли и покрылась белоснежной пылью. Аркадий в сопровождении Лиды отправился на поиски странного артефакта. Они начали с сарая, следуя указанию голоса в телефоне. Помещение оказалось завалено хозяйским скарбом: досками, ветхой мебелью, вышедшей из строя, садовым инвентарём и рыболовными снастями. Оббежав глазами всё это богатство, стало понятно, что искомый предмет здесь навряд ли можно спрятать. Пока Серошейкин не заметил, что за дальней стенкой, служившей поленницей, уложенной практически до потолка колотыми чурками, крыша продолжалась.

Медленно расчищая себе путь от хлама, Аркадий пробрался туда. Вскарабкавшись по поленнице, как по ступенькам, схватился за край тонкой перегородки, подтянулся и увидел за ней ещё пространство.
– Что там? – взволнованно-заинтересованным голосом спросила Лида.

– Здесь сундук, топчан, новые стёкла для керосиновой лампы, какие-то вещи и то, что мы ищем.

Лида замерла. Через минуту Аркадий пропал из виду. Он перемахнул через этот забор, успев зацепиться ногой за гвоздь и порвать штаны, приземлившись на сундук. Импровизированная комнатка была аккуратно прибрана. Только койка была примята, словно кто-то только встал и ушёл. Домовина стояла в углу и действительно была похожа на большой ящик. Аркадий осторожно подошёл к ней, отсоединил тяжёлую крышку. Гроб был пустой, никаких предметов в нём не было. Аркадий с трудом перебросил верхнюю часть и услышал испуганный возглас Лиды.

– Теперь как бы с этим справиться? – произнес, кряхтя, из-за ширмы Аркадий. – Тяжёлый.

Через несколько секунд на доски обрушилась вторая часть находки, а через некоторое время показался и сам Серошейкин.

Лицо Аркадия выражало крайнюю степень радости, можно даже сказать, счастья.

– Ну вот, гроб нашли, а ты боялась, – с улыбкой сказал он Лиде.

Аркадий волоком принялся тащить ящик. Лида с недоумением смотрела на происходящее нелепое действие. Сейчас Аркадий казался ей стервятником, жадно схватившим свою добычу. Ей была крайне неприятна эта сцена.

Дотащив гроб до огорода, Серошейкин, немного запыхавшись, выговорил:

– Вот, получите, распишитесь.

– Совсем не смешно, – ответила Лида.

– Пойду поищу керосин, – бодро сказал Аркадий.

– А может, мы ещё и чаю здесь выпьем?! – не понимая задора Аркадия, язвительным тоном отрезала Лида.

– Было бы неплохо, – не замечая сарказма Лиды, отозвался Серошейкин.

Совсем не ожидавшая такого ответа, недоумевая от происходящего, Лида пошла готовить чай.

Аркадий и Лида сидели на большом поваленном дереве в огороде, грели руки об знакомые расписные чашки, смотря на хищные всполохи пламени, пожирающие деревянные доски. Они трещали, будто хотели что-то рассказать, но ни Лида, ни Серошейкин не знали их языка.

Аркадий был вдохновлён необыкновенным случаем, предчувствуя, что это начало нового пути, начало чего-то грандиозного.

«Чем дальше в лес, тем больше дров», – думала Лида. Какого «сюрприза» ждать ещё от этого места?

Она мерила взглядом большой участок земли с бурыми от мороза резными кустами клубники, устремлялась вдаль, за деревянную ограду через дорогу, в хмурый лес. Ей вспомнились прежние посиделки на крылечке их дома, вспоминалась умиротворенная радость, необъятное родное небо. Она подняла глаза. Холодная синь показалась ей враждебной, и Лида ощутила нутром, что как прежде уже никогда не будет.
Костёр доедал свою пищу, постепенно успокоившись, уснул, дыша лёгкой струйкой дыма. А Лида почувствовала пустоту и разорение, молча ушла. Спустя несколько минут её догнал оживлённый Аркадий уже на кухне. Он что-то говорил, пока Лида мыла посуду в эмалированной чашке и не слушала его. Голова гудела смешанными мыслями. Дом сводил её с ума. Хотелось поскорее вырваться из его лап, уйти и никогда сюда не возвращаться. Серошейкин пропадал из вида, потом вновь появлялся и всё что-то рассказывал.

– Я схожу на почту, может, смогу оттуда позвонить. И в школу зайду. С работой надо что-то думать, – сухо и решительно проговорила Лида.

– Хорошо. Я займусь интернетом.

Пока Лида переодевалась, Серошейкин начал работы по налаживанию интернета. Где только Аркадий не мостил усилительную антенну, в каком бы месте её ни ставил, результата не было. Отчаяние Серошейкина дошло до того, что он вышел на улицу и стал водить хоровод вокруг дома с приделанному к палке лопуху антенны, словно с хоругвей в руках, он продолжал верить, что всё же сможет поймать сигнал. Происходящее выглядело нелепо и смешно.

Лида решила надеть своё любимое серое платье с круглым накладным воротником. Хоть в нём она и выглядела настоящей училкой, своей простотой платье подчеркивало мягкие черты лица, делало её необычной. Когда Лида застегивала молнию, обнаружилось, что оно стало ей совсем впритык, не так, как раньше. Стрелой кольнула мысль: «Только не сейчас, не в это время». Вихрь страшных образов пронёсся в голове. Как её в болезненных конвульсиях везут в больницу, и она рожает в обшарпанной машине. Как она ухаживает за малышом в этом убогом доме без должных удобств, гуляет с коляской по исполосованной глубокими канавами дороге. Лиде стало страшно. Она пыталась отмахнуться от этих представлений, быстро одеваясь, старалась думать о маме, работе, о том, что нужно сходить в школу, и что ещё совсем ничего не ясно.

Повязав наспех шарф и застегнув пальто, она вылетела на улицу, будто это могло избавить от тревожной догадки. Не сказав ни слова Аркадию, Лида вышла за калитку.

Погода стояла такая, что по виду из окна никто бы не сказал, что на улице зима, скорее весна или тёплая осень. Светило солнце, ветер легко играл с пожухлой травой, и не было ни малейшего намёка на недавно лежавший снег. Только лужи, разбросанные осколками стёкол, говорили о крепком морозе.

«Стоп, – проговорила Лида про себя, – то, что ты немного поправилась, ещё не означает беременность. Нужно подождать. Просто подождать».

– Здорово, соседка! – прокричала ей Надя, будто нарочно поджидавшая Лиду у своей калитки. Лида молча кивнула и ускорила шаг.

Серошейкин ловил на себе сочувствующие взгляды соседей. Надя тоже не оставила его без внимания. Успев с утра выпить своего «чаю», она показно провожала мужа в очередную поездку, отряхивая ему рукава. Он старался отмахнуться от неё, как мальчишка, которому стыдно, что мама прилюдно поправляет его одежду, и наконец-то уселся в машину. Надя перекрестила его, тут же добавив:

– Вон, – показывая кивком в сторону Аркадия, – уже с самого утра делом занят.

Муж равнодушно бросил взгляд в сторону Серошейкина и захлопнул дверь. А она ещё долго махала вслед уезжающему авто, пока семерка не скрылось из вида.

Надя была также одета не по погоде, на ней была всё та же вязаная шаль. Кутаясь в неё, она поплелась виляющей походкой в сторону Аркадия.

– Бог в помощь, сосед!

– И вам того же, – обернувшись с легкой недоумённой улыбкой ответил Аркадий.

– Пади связь решил наладить с миром?

– Да вот, – поднимая антенну ещё выше и крутя в разные стороны.

– Долго ж ты её налаживать будешь. Тут тебе никакие палки не помогут. Бросай ты это гиблое дело. У нас вон спутниковый, если нужно, пойдём ко мне.

Аркадий, не ожидавший такого откровенного приглашения, подумал, что случайностей быть не может. Он вопросительно обернулся, не говоря ни слова, снова посмотрел на женщину. Она догадалась о его согласии. Продолжала в свойственной шутливой манерой, будто доказывая свою личность не признававшему её давнишнему другу.

– Да Надя я, соседка ваша, в гости на днях приходила, с женой твоей беседовала. Считай, что уже и знакомы, – довольно заулыбалась.
Всё также пристально смотрящий Серошейкин ровно ответил: «Ну хорошо».

Комната, в которую вошёл Аркадий, пестрела коврами и всевозможными накидками. Возле стены стояла кровать с поставленными друг на друга подушками в виде пирамидки, накрытыми прозрачным тюлем. Не оставалось ни одного голого места на полу, мебели или стенах, которое не укрывала бы какая-нибудь тряпица. Казалось, ещё немного, и вещи поглотят собой всё пространство. Даже в воздухе царственно парило бальное платье персикового абажура с золотой бахромой. Прямо под ним стоял круглый стол, накрытый скатертью свекольного цвета, на котором главой семейства, хозяином в доме стоял современный компьютер. Аркадию показалось, что со временем что-то случилось, и на этом месте должен был располагаться самовар с чашками, ваза с букетом полевых цветов, ну или, в крайнем случае, разложенный пасьянс в придачу с сидящей рядом томной дамой.

Хозяйка усадила молчаливого гостя за стол. Аркадий с опаской поднял взгляд на слегка покачивающуюся люстру. Глупо улыбаясь и смотря на Серошейкина, Надя наклонилась, приподняв подол скатерти, нажала на кнопку. Компьютер зашумел.

– Может, чаю? – поинтересовалась Надя.

Аркадий, не отводя глаз от ещё чернеющего монитора, бегло ответил:

– Нет.

– Может, тогда чего покрепче?

Аркадий, всё также не отвлекаясь, отрицательно покачал головой.

– Ну и зря! – с легкостью сказала Надя и ушла на кухню.

Серошейкин быстро защёлкал клавишами. Первым делом набирал свою фамилию. Его интересовали отзывы на свой последний текст. Поиск мгновенно выдал результаты. У Серошейкина перехватило дыхание, волнение ударило в голову и жаром растеклось по телу. Успех вновь призывал к безотлагательным действиям. Аркадий спохватился, заметался от одной мысли к другой, сожалея, что толком ничего не писал всё это время, всецело отдавая себя рукописям старикашки. Тут же в голове возник вопрос: «О чём писать?». К своему удивлению, Аркадий не ощущал боли от разрыва с малой родиной, как ожидал. Та же ветхость окружала его, те же облака плыли над головой, всё так же он занимался сочинительством, и Лида была рядом. Словно его мир выдернули с корнем и пересадили в другое место. Всё произошедшее с ним здесь оставалось сухими фактами на бумаге.

Аркадий резко встал, раздосадованный неприятными думами, направился к выходу. В дверном проёме возникла озадаченная фигура Нади со стаканом в руке.

– Что, уже? Уже уходишь? – явно не предполагая такой развязки, восклицала она.

– Да, спасибо, – отрывисто рявкнул Серошейкин.

– Ну, заходи ещё на огонёк. Интернет к вашим услугам. Жене привет, – прокричала она вдогонку Аркадию, который уже не слышал её.

Здание почты ничем особенным не отличалось от других домов, кроме написанной под трафарет вывески «Почта». Лида поднялась на скрипучее крылечко и попала в небольшую комнату. Всё в обстановке говорило об ушедших временах: выкрашенный коричневой краской деревянный пол, маленькие квадратные люстры, сделанные из разноцветных стёкол, заячьи уши, неуклюже торчащие частоколом на столе, ползущие по белёным стенам с нарисованными до их середины синими панелями хиленькие лианы с проплешинами на стеблях. Растения своим существованием делали этот уголок по-домашнему уютным и спокойным. К тому же отсутствие посетителей и вовсе заставляло позабыть, что это учреждение.
– Добрый день!

– Здравствуйте! – приветственно заулыбалась пожилая женщина.

– Скажите, я могу от вас позвонить по межгороду? Дело в том, что мы недавно переехали, сотовый не ловит, родителям не дозвонюсь никак, они, наверное, жутко переживают.

– Это вы, что ли, дом Василия Фёдоровича купили?

– Видимо, да. Но разве хозяйка не...

Лида замялась и поняла, что не знает ни отчества, ни фамилии прежней владелицы, и сказала: «баба Валя».

– Не-е, – отмахнулась женщина, – она там почти не жила, только старика немного досматривала, и то, когда совсем слёг. Не всё так просто в их семье. Ладу совсем не было ни с женой, ни с детьми. Не знаю, чем ему Ксеня была не гожа. Хозяйка хорошая, детишек нарожала, сама тихонькая, всю жизнь в труде. А норов у Василь Фёдорыча суровый был. Скажет, как отрежет. Хоть и врач на селе единственный был, но из-за характера побаивались его даже. А как померла Ксеня, так Василь Фёдорыч переменился сильно. Пить перестал, всё по большей части дома сидел, ни с кем не разговаривал. Вот тоже схоронили его совсем недавно.

Женщина замолчала. А Лида, немного растерянная от неожиданного откровения, произнесла:

– Так позвонить можно?

– А? Можно, – опомнившись, подтвердила женщина и подала красный телефонный аппарат.

Лида стала набирать номер. Было чудно вставлять пальцы в круглые дырочки с цифрами, вспоминая детский восторг от этого крутящегося колёсика. Такой телефон был уже диковинкой, дошедшей из былин.

После каждой набранной цифры в трубке потрескивало. Лида думала, как хорошо, что родители ещё пользуются домашним телефоном. Ожидание сменилось женским голосом.

– Алло.

– Мамочка, здравствуй! – радостно-взволнованно сказала Лида.

– Господи, доченька, Лидочка! Как ты? Где ты?

– Мам, у меня всё хорошо. Мы переехали, – теряя уверенность в голосе, продолжала Лида.

– Почему не сказали? Мы с отцом с ума сходим! Ты и Аркашка постоянно недоступны. Я уже думала в розыск подавать.

– Мама, здесь плохо ловит. Я никак дозвониться не могла. У меня всё хорошо. Вот с почты звоню, – дрожащими словами говорила Лида. – Аркадий пишет новую книгу, много написал. Оно, может, и к лучшему, что не ловит, здесь его ничего не отвлекает.

– Доченька, миленькая, ты ж мне хоть адрес скажи, куда писать, куда звонить.

Лида продиктовала адрес.

– Мам, как ты, как папа?

– У нас всё по-старому, только переживаем очень!

– Вы как там?
– Мам, всё хорошо. Долго рассказывать, я лучше письмом напишу. Тут долго нельзя, тут очередь, – начиная плакать, всхлипывала Лида. – Мам, я вас очень люблю! Папу поцелуй за меня! Не переживайте, скоро выйдет бестселлер.

Лида положила трубку. Отвернулась, не желая показывать своих слёз. Но мутно-карие глаза собеседницы и так всё поняли.

– Дочка, не переживай. Всегда на новом месте кажется, что плохо и всё не так.

– Да вот не могла дозвониться до родителей, в доме ещё куча дел, да и ремонтировать много, – теперь уже вытирая в открытую слёзы, Лида машинально выдавала всё, что тревожило, – тут ещё и этот гроб дома.

– Да у нас они у полсела стоят. Заготовили, как дрова на зиму. И у меня стоит, а как же без этого, – спокойным голосом пояснила женщина.

Лида, изумлённая странным обычаем, продолжала рассказывать. Ей нужен был этот разговор, нужен был человек, с которым можно было бы поделиться своими бедами.

– Просто не привычно, жили в городе, а переехали в деревню. Да и без работы ещё.

Женщина видела, что без разговора по душам здесь не обойтись.

– Пойдем чаю попьём. У меня ещё немного осталось.

Женщина встала и открыла крышку стойки, впуская Лиду на свою территорию. Повела в свой закуток, небольшую подсобную комнатку, где обедала. Достала из-под стола большой красный термос, откупорила широкую пробку, отчего в воздухе разлился горьковато-пряный запах.

– Ты не переживай так, всё образуется. Только для этого время нужно. Меня Вера Матвеевна зовут, но тут все бабой Верой кличут. Садись, чего же ты стоишь? Тебя как звать-то?

– Лида.

Баба Вера вкусно наливала ароматный кипяток в кружечку с золочёной каймой, рассуждая: «Жизнь она ведь не сахар, всякое случиться может, только духом падать не надо. Весёлому и жить легче. Да и село наше-то не самое поганое. Вон посмотри, сколько простору, красота какая. А травы? В городе таких и не сыщешь. В травах, как старые люди говорили, все лекарства есть. Каждая былинка, даже сорная, от какой-нибудь болезни. Только забывают люди всё потихоньку, таблеткам нынче больше доверяют».

Баба Вера протяжно махнула рукой, осторожно отпила из кружки и продолжила: «Все уезжают. Ясно, что работы-то нет. А в земле возиться не хотят. Не то, что раньше, и огороды, и хозяйство держали. Что продадут, что на прокорм себе оставят. И сытые все были, и копеечка водилась. А теперь-то всё поменялось, время другое. А пели как раньше, – баба Вера немного покачала головой, – хорошо ли, плохо, вечером все повыходют на улицу. Глядишь, песня сама заливается. Дружнее все как-то были».

Лида, не перебивая, слушала её монолог.

«Кто знает, может и здеся всё наладится. Вон церковь восстановили. Она-то у нас старинная. Народ к вере потянулся, интересуется. Ты не серчай на меня, если я что-то не так сказала, я плохого не хочу».

– Ну что вы! Мне и позвонить дали, и чаем вкусным напоили. Спасибо!

– За что ж спасибо? Мёд ты даже не попробовала, а травы я сама собираю. Чай покупной никогда не пью.

– А вы не скажите, где у вас школа?

– Да тут недалеко. Вниз по улице, потом направо, там увидишь. Мимо не пройдешь.

– Ты что, учителем работаешь?

– Да, вот хочу спросить, может место для меня будет.

– Не знаю, дочка. Иди с Богом.
Лида была благодарна доброте этой женщины, но уходила она с неприятным чувством оскомины, чужеродности на сердце. Она понимала, что всё, чем дорожила эта женщина, для Лиды таким же прекрасным никогда не будет. Никогда она не поймет прелесть деревенских изб, народные песни, потому что для Лиды родными были другие воспоминания: шумные подъезды, которые сейчас пахнут нафталином, настежь раскрытые большие окна с видом на расстилающийся город, с выступающими башенками и крышами заводов среди зелёных шапок деревьев. Лида подумала, что город и деревня – навсегда противоположность. И их люди никогда не поймут друг друга. Голос мамы ещё больше растеребил душу. Думы невольно вертелись вокруг отрывков прежней жизни. Вспоминалась работа, несмолкаемый ребяческий гомон, её класс, каверзные вопросы, ссоры и примирения – шумная пульсирующая жизнь, которой сейчас так не хватало. Лида вдруг для себя поняла, что всегда мало общалась с Аркадием. Главной и единственной темой редких разговоров было его творчество, его теории и идеи. Но всепоглощающая работа учителя не давала замечать это. Лида оторопела от глупой очевидности, не замечаемой годами.

Увидев одноэтажное здание школы, Лида заволновалась. Она понимала, что эта работа стала для неё ещё необходимей. Преодолевая тревогу, она решительно открыла дверь. В вестибюле оказалось непривычно пустынно, не было ни охранника, ни дежурных. Странная тишина немного насторожила Лиду. Она подошла к большому зеркалу, сняла пальто, аккуратно уложив его на руку, осмотрела с ног до головы своё отражение. Казалось, что сама обстановка переменила Лиду, добавила осанистости. В её фигуре сразу обозначилась выправка, говорящая о хороших манерах. Лида немного постояла, отдышалась от морозной прогулки и направилась в кабинет директора, обращавший на себя внимание при входе крупной надписью «Директор». Лида постучала и потянула за ручку.

– Да-да, – раздался сипловатый мужской голос.

Лида вошла.

– Добрый день!

– Здравствуйте! Что вы хотели? – сказал мужчина, вставая из-за стола и поправляя в груди пиджак, который, несмотря на не худое телосложение, был ему великоват.

– Я к вам с вопросом о трудоустройстве. Я преподаю историю, – спокойно ответила Лида.

Немолодой смуглый мужчина, заинтригованный приятной внешностью посетительницы, подошел к ней.

– Так, хорошо. Ну, проходите, присаживайтесь, – приобнимая её за спину короткими толстыми пальцами, усадил за стол, расположившись напротив.

– Как вас зовут? – прошлёпал он толстыми губами.

– Лидия. Лидия Ивановна, – ответила она, ловя в его масленом взгляде что-то нехорошее.

– Видите ли, уважаемая Лидия Ивановна, – он сделал движение головой в сторону, будто ему мешал тугой ворот рубашки, и произнося: «Хм». – Школа у нас малочисленная. В классах по пять-шесть человек. – Кивок в сторону с выдохом «Хм» повторился. – Свободных вакансий нет. Учителя и так ведут по два смежных предмета. Так что даже не знаю, чем вам помочь. Хм.

Он остановился, будто ожидая каких-либо предложений от Лиды, не отводя чёрных прищуренных глаз. Но потом неожиданно добавил:

– Ну, может, оставите, хм, номер своего домашнего телефона. Может, заболеет кто. Я на замену, на время, если что, могу вас взять.

– У меня только сотовый, – с ноткой беспокойства произнесла Лида.

– Сотовый не подойдет, ловит очень плохо. Ну, адрес оставьте, при необходимости, хм, найдём вас.

Мужчина как-то неоднозначно заулыбался, протягивая клочок бумаги и карандаш. Лида с невозмутимым спокойствием зашуршала грифелем.

– Вот, – возвращая листочек, сказала она.

– Хорошо. Хм, к сожалению, больше ничем помочь не могу, – он опять замолчал.

Лида, немного подумав, сказала, не поднимая глаз:

– Может быть, вам нужна техслужащая?
– Хм, вы знаете, – с еле заметной улыбкой смущения он продолжил, – у нас вообще нет техничек. Я же говорю, школа малочисленная, учителя совмещают должности. По очереди.

– Благодарю, что уделили мне внимание, – сдержанно ответила Лида, грациозно вставая со стула. До свидания.

Мужчина тоже встал. Была заметна сильная разница в росте между ними, со стороны они казались двумя фигурами – изящной линией и маленьким квадратом.

Лида обречённо-медленно шла по чёрной мёрзлой дороге, созерцая скудные пейзажи. Всё было чужое, ветхое, чахлое, и в красоте природы она не находила прежней романтики.

Придя домой, Лида молча прошла мимо Аркадия, всё ещё возящегося с интернетом и никак не отреагировавшего на её возвращение. Не раздеваясь, Лида села на диван, облокотившись всем телом на спинку. Ей всё меньше и меньше хотелось что-то здесь делать, убирать, готовить. Лиде был неприятен этот дом, это место до отвращения. Какое-то время она сидела молча, но потом вдруг произнесла, глядя в сторону Серошейкина, не отводя от него глаз:

– Ты эгоист.

– Что? – отвлёкшись от своего дела и не понимая смысла сказанного, уточнил он.

– Ты эгоист, – повторила она, продолжая смотреть на него.

– Лид, сейчас не до твоих тирад, я занят, – глуша в себе раздражительность, отозвался Аркадий.

– А до чего тебе? До чего тебе, кроме себя? Чем особенным ты занят? – спичкой всполохнула Лида.

– Ты прекрасно сама знаешь, что без интернета никуда.

– Тебе же сказали, без спутника ловить не бу-удет, – быстро подойдя к Аркадию, словно невидимая сила дёрнула её с дивана. Наклоняясь всем телом вперёд, к Аркадию, взвинчено напомнила Лида. – Ты что, изобрёл что-то лучше? Или денег заработал, чтобы купить эту грёбанную тарелку?

Аркадия неприятно кольнули её слова. Но он промолчал.

– Вот! Ты всегда отмалчиваешься, когда что-то серьёзное. Когда нужно что-то делать, ты бездействуешь! Ты ребёнок! Я живу с ребёнком! – отчеканивая зубами слова. – Что ты написал за это время, за эти месяцы? Или тебе здесь просто в удовольствие сидеть взаперти, в разрухе? Ты к этому стремился? Ты хочешь, чтобы мы так жили? – обведя рукой комнату, восклицала Лида. – Но я так не хочу! Разве ты можешь заметить, что мне здесь невыносимо, что меня здесь всё угнетает! Что я терплю всё это только ради тебя и, как дурочка, верю в твой дар.

Она пристально посмотрела в глаза. Аркадий молчал, возможно, понимая, что действительно всё было так, как говорила Лида. Внезапно выстрелом Лиду пробила мысль о беременности. Она хотела сказать об этом, но удержалась, потому что не знала наверняка. И эта недосказанность сделала ей ещё больней.

– Для меня здесь даже работы нет. Мне отказали. А ты хотя бы поинтересовался, спросил об этом? – в её взгляде Серошейкин уловил искорки презрения. – Нет, не спросил. Мне здесь плохо! – опять с нарастающей силой кричала Лида. – Я чувствую себя как в изоляции, как насекомое в банке! Ну что ты молчишь?! Что молчишь?

Она схватила его за ворот свитера. Но вспышка гнева превратилась в беспомощность. Лида расплакалась, уткнувшись в его плечо.

В этот момент Аркадий почувствовал к Лиде мучительную жалость, но вместе с этим какое-то удовольствие от того, что он и причина её страдания, и её же спасение. Он понял, что имеет власть над ней. И это новое чувство оказалось для Аркадия отрадным. Он робко обнял жену, потрясённый открытием. Лида рыдала и не видела, что в его взгляде зажглась новая история для романа. Серошейкин, не сдерживаясь, схватил её за плечи, оторвав от себя мокрое лицо:

– Ты! Ты сейчас во мне огонь зажгла! Ты меня вновь воскресила! Ты – моё вдохновение. Ты – чудо!

Лида безмолвной куклой смотрела на Серошейкина, не понимая, что происходит.
– Вот оно! Вот оно! Через тебя мне открылся смысл. О боже, как ты прекрасна в своём страдании! – то с силой обнимая Лиду, то вновь отрывая от себя, восторгался Серошейкин, – надо идти, надо работать. Я хочу в самые короткие сроки выписать это. Ты – моя муза! Ты здесь – это что-то новое, невообразимое!

Растерянная в смешении чувств, она ещё долго стояла одна посреди комнаты, зарёванная, с красным припухшим носом и посветлевшими от слёз глазами.

Серошейкин же уселся в коморке за стол. С остервенением набросившись на бумагу, начал записывать, но мысль опережала слово. Он писал. Писал долго, писал сокращениями, начальными буквами, но всё равно не успевал. И в какой-то момент боковым зрением он заметил старика, сидящего на кровати. Аркадий очень медленно обратил голову в его сторону. Старик был похож на Серошейкина или это был сам одряхлевший Серошейкин. Холод онемения парализовал Аркадия. Он сглотнул слюну. Ему показалось, что это действие было очень громким. Но старик молча смотрел на него неподвижным взглядом. Тогда Аркадий закрыл глаза, сильно зажмурил их, так, что в чёрном свете сомкнутых век расплылись жёлтые пятна, резко открыл их. Кровать была пуста. Страх огненной волной окатил тело. Серошейкин встал, обернулся и вновь увидел старика.

– Не надо так бояться, – спокойным и невозмутимо проговорил он.

Серошейкин попятился назад.

– Я просто пришёл помочь. Тебе же надо написать это побыстрее.

Серошейкин остолбенело продолжал смотреть на него, на белёсый ёршик бороды и волос.

– Ну что ты так смотришь? На, возьми, – и протянул Серошейкину тетрадный клочок, – намедни тут накропал, думаю, тебе понравиться. Да бери же, что, как маленький, боишься.

Серошейкин робко протянул руку и взял бумагу из длинных, искрученных временем пальцев.

– Надеюсь, ты хоть понял, что она – ключ к твоему роману.

Серошейкин непонимающе посмотрел на него.

– Ладно, прощевай. В другой раз как-нибудь загляну, – и растворился в клубе пара.

Аркадий опустил глаза на рукопись, подаренную стариком, но её уже не было. Вместо этого он увидел свою ладонь, заполоненную чернильными каракулями, которые, словно живые, расползались вверх по руке, всё выше и выше. Аркадий в ужасе отшатнулся и проснулся.

Он поднял свою голову со стола, усеянного исчирканными листами бумаги. За окном плыла тихая ночь. Он понял, что просто уснул за работой, и облегчённо вздохнул. Серошейкин вышел из своей коморки, направился в спальню. Он лёг рядом с Лидой, накрывшись по шею одеялом, уставился в потолок, думая об увиденном странном сне и о сюжете нового романа. Из узкой щели задвинутых штор тонкой полоской в комнату проскальзывал белый свет, словно лунные часы отмерял полночь.

На следующий день Аркадий проснулся в бодром расположении духа от приятного тёплого присутствия на его щеке лучика солнца. В эти минуты своим видом он напоминал кота, нежащегося в бархатном свете. Такая же довольная физиономия с прищуренными глазами и выражением губ, которое можно счесть за улыбку. Он также по-кошачьи ловко перекатился с бока на спину, как бы подставляя тёплой неге своё тело, потянулся и нехотя поднялся с кровати. В деревне привычка вставать рано переменилась на противоположную, и теперь Серошейкин просыпался прямо к обеду. Ему было слышно, что Лида чем-то занята на кухне, и Аркадий решил немедля отправиться к ней. Но вспомнил вчерашнее происшествие, завернул в свою коморку. На столе по-прежнему царила бумажная неразбериха. К своему удивлению, Аркадий абсолютно не помнил, о чём писал. Он взял первый попавшийся листок и начал вчитываться в неразборчивые буквы. Глаза нервно запрыгали по строчкам, побежали по страницам, соскальзывая с одной на другую, снова застревали в дебрях текста, карабкались, выдавая настороженность, которая постепенно растворилась в восторге. Серошейкин понял, что так хорошо не писал никогда. Это обстоятельство вызвало приступ счастья, отчего Аркадию даже захотелось вскрикнуть: «Чёрт возьми, ведь всё-таки могу!» Он судорожно начал хватать оставшиеся листы со стола, будто они собирались улизнуть, без разбора складывая в стопку. Но вдруг током ударила мысль: «А что, если и правда дело в ней, если она и есть ключ». Это предположение потрясло Аркадия, вывернуло наизнанку. И в Лиде он увидел нечто новое, редкостное, то, что не замечал годами. За долю секунд в сознании Серошейкина она потеряла прежнее обличие, навсегда обретя другое. Эта женщина уже не была просто супругой, единомышленником, она была диковинкой, его золотой рыбкой. И Аркадий ощутил прилив новых чувств: собственности, ревности, а самое главное – страх потери этого дивного существа.

Солнце ярким прожектором светило в кухонное окно, заполняя пространство слепящим сиянием. Лида стояла у плиты, жарила яичницу. Когда Серошейкин увидел её профиль, очерченный золотой каймой, то ему показалось, что это не солнце, а Лида источает свечение. И даже её монотонные, безрадостные движения чудились Серошейкину чем-то необычным, волшебным. Аркадий с замиранием сердца восхищался видением. Она была его жар-птицей. Он подумал: как же хорошо, что они так вовремя уехали, ведь она теперь полностью, без остатка принадлежит ему. Как хорошо, что здесь не нашлось ей работы. Это всё промысел. Это всё высший смысл. Лида не реагировала на появления мужа. Их странный разговор и одинокие слёзы наводили на разные мысли. Аркадий приблизился к ней внезапно, крепко обняв сзади, вжался щекой в спину и пробормотал: «Лидочка, теперь у нас всё будет по-другому». Она не знала, как реагировать на очередные выходки Аркадия, попыталась обернуться и посмотреть на него. Но Серошейкин обручем объятий сдавливал ей грудь. В его теле разливалось странное желание, непонятное даже для самого Аркадия.

– Мне больно, – нервно проговорила Лида.

– Прости, – опомнившись, одёрнулся Серошейкин. Она наконец-то смогла обернуться.

– Лида, хорошая моя, – он очень осторожно, с нежным обожанием убрал выбившиеся из пучка волоски с её лица, жадным взглядом смотря на глаза, нос, губы. – Я был не прав, я не хочу, чтобы тебе было плохо.

Аркадий хотел признаться, что ему сейчас открылось, но всё же решил умолчать, чтобы Лида не подумала, что он помешался.

– Ты пойми, что так не может долго продолжаться. Нам нужны деньги, нужна работа, – спокойно начала Лида. Нам надо…

Но Серошейкин перебил, словно её слова его не интересовали:

– Давай пройдёмся. Как раз всё обсудим. Мы ведь ещё ни разу не смотрели окрестности. Заодно я расскажу, что написал.

Она с настороженностью и непониманием согласилась на предложение Аркадия.

Погода, как и прежде, была странной для этого времени года. Солнце, бесцеремонно запускавшее горячие лучи в окна домов, на улице не имело власти. Оно ярко светило, но его тепло убивал мороз и ветер, который любил подолгу задерживаться в этих краях. Аркадий и Лида поначалу шли молча, смотря на череду косых домов, которые что-то слушали, подставив к небу свои белёсые уши телевизионных тарелок. Серошейкин обратил внимание, что здесь практически нет деревьев. Наверное, все убежали в лес, – подумал он, не замечая, что произнёс это вслух.

– Кто убежал? – переспросила Лида.

– Деревья. Согласись, для деревни их невероятно мало.

– Может быть, – безразлично согласилась Лида.

Дальше им повстречались две огромные лужи, застывшие стеклянным озером на дороге. Их поверхность была исцарапана тонкими следами, похожими на лезвия коньков.

– Я ведь никогда не стоял на коньках. А ты?

– Я каталась в детстве с отцом, – глаза Лиды задумчиво улыбнулись.

– Давай я тебя покатаю? – неожиданно предложил Серошейкин.

– Я упаду, – удивлённо-смущённо ответила Лида.

– Ну давай! Дальше моих рук не упадешь, – говорил, смеясь, Аркадий.

Как десятиклассник, с задором подталкивая обеими руками Лиду в спину на скользкую гладь.

Она по-девчачьи взвизгнула. Аркадий схватил Лиду за руку и побежал рядом, чуть впереди, по заиндевелой земле. Аркадий катал Лиду кругами, раскрасневшись, запыхавшись, до тех пор, пока оба не рухнули и громко не рассмеялись.

Для Лиды это ребячество, наверное, было единственным радостным событием за последнее время. В эти минуты все плохие мысли, предчувствия и обиды уступили место наивному веселью. А Серошейкин и вовсе впал в экзальтированное состояние, по дороге в красках пересказывая отрывки написанного. Лиде нравилось. Повествование задевало чувства, рождая тоску по ушедшему времени. Ведь эта история была о них самих.

Дальше начиналась чернеющая лента реки. Спустившись к ней, среди голых зарослей кустарника и шуршащего камыша, Аркадий и Лида увидели деревянную лодку, прикованную цепью к берегу. Эта находка была словно ожившая картинка какой-то книги из прошлого, непривычная глазу городского жителя. Они забрались в неё. Было холодно и забавно воображать движение. Лида сидела, съёжившись на шершавой перекладине, смотря на бегущие редкие облака, и думала, как изменилась бы их жизнь, если бы они имели достаточно средств, чтобы жить в большом загородном доме, вот так сплавляться по реке. Её мысли незаметно перешли к ребёнку, а лодка, плавно покачиваясь, увозила Аркадия и её, трепетно державшую за плечи маленького человека, который, не переставая, что-то расспрашивал. Лида с улыбкой на лице отвечала на самые простые и важные вопросы. От этих представлений, от увиденных огненно-красных деревьев, обнимающих спокойную реку, стало томительно-грустно, и Лида вернулась в настоящее.

– Надо что-то решать с деньгами, – смотря также вверх, спокойно сказала Лида.

– «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём», – произнёс Серошейкин, улыбаясь.

 – Надеюсь, что это так.

– Не сомневайся, потому что я иду к своему предназначению, а ты к своему.

Она с укором перевела глаза на Аркадия, но ничего не сказала.

– Пойдём домой, а-то совсем задувает, – предложил Серошейкин.

Погода менялась. Ветер усиливался, гнал взволнованные облака, в которых пряталось солнце.

Дома Аркадий попросил Лиду побыть рядом с ним во время работы.

Лида удивилась необычности просьбы. За все годы, которые они жили вместе, Серошейкин никогда не просил ничего подобного, даже напротив, не любил, чтобы что-нибудь его отвлекало в это время.

– Я хочу, чтобы ты просто посидела рядом, когда я буду писать.

Это что-то новое, – подумала Лида.

Аркадий, словно уловив её мысли, добавил в свой тон мягкие ноты лести:

– Почему бы музе не вдохновлять своим присутствием творца?

Он, как обычно, писал за деревянным столом, рядом лежала небольшая стопка чистой бумаги и парочка ручек. Впрочем, Серошейкину было всё равно, как и где писать – на бумаге или компьютере. Бывало, что он писал сразу и там, и там. Главное – поймать вёрткую мысль за хвост и не дать ей выбраться из оболочки слова.

Лида сидела по правую сторону от Аркадия на стуле, ровно сложив руки на коленях, ощущая себя натурщицей. Она не знала, как вести себя, думала, что, может, стоит принять какую-то особую позу. И вдруг засмеялась от глупой мысли. Аркадий быстро глянул на нее вопросительно-улыбающимся взглядом.

– Ничего, прости, – весело улыбалась Лида, – просто как-то глупо: ты пишешь, а я сижу, как надзиратель.

– Ничего страшного, мне должно это помочь.

– Иногда мне сложно тебя понять, – добавила Лида. А про себя подумала: «Совсем невозможно. Кто ты, мой ангел ли хранитель или коварный искуситель?»

Аркадий заулыбался, но ничего не сказал, не повернулся.

Было тягостно сидеть молча, не двигаясь на одном месте, она сменила положение, стул ветхо заскрипел, а Серошейкин недовольно шикнул. Потом посмотрел на Лиду, но будто сквозь неё, и тут же что-то записал.

– Может, я хоть книгу почитаю? – тихо сказала она.

– Не стоит. Ты будешь отвлекаться.

– От чего?

– От меня. Пожалуйста, сиди молча.

Серошейкин блуждал в лабиринтах образов, записывая задуманный сюжет. Он подолгу сидел неподвижно, смотря в одну точку, то резко принимался строчить каракули, зачёркивал, писал заново, вчитывался, зачёркивал, застывал статуэткой, жадно рыская глазами в поисках нужного слова, то снова смотрел на Лиду, переводя взглядом по её телу, фарфоровым статуэткам. Серошейкин подумал, что теперь точно пришла их очередь. От мысли расставания с этим наследством он ощутил присутствие лёгкой грусти и теперь пристально осматривал их, на прощание запечатлевая внешность. За всё время пребывания здесь Серошейкин привык к их молчаливому соседству. Он видел, как каждая из них с приходом нового дня заново проживает свою историю. Розовощёкий толстый повар, облокотившись на бочку, что-то рассказывает коту, который хитро уплетает кусок мяса, вполуха слушая хозяина. Молодая парочка опять кружится в задорном карпатском танце, весело обнимая друг друга. Вакула дарит панночке новую пару черевичек. И черноволосая Юдифь, одетая в белое платье, подобно древнегреческой богине, в который раз с опаской прячет за спину меч, а у её ног умиротворенно спит отрубленная голова мужчины с диадемой на голове. Серошейкин подумал, что красота женщины редко бывает добродетельна и почти всегда разрушительна.
Стул вновь напомнил о себе несколько раз неприятным звуком, отчего Серошейкин нервно встал, дотянулся до статуэток и по очереди стал спускать их на стол.

– Вот, лучше сделай по нескольку снимков, каждую с разных сторон.

Такое иное, нервное обращение не то чтобы обидело Лиду, но сделало очень неприятно. В то же время она даже немного расстроилась от того, что не смогла выполнить нехитрое дело сиделки.

Пока Лида фотографировала, Аркадий перечитывал новоиспечённый текст и понял, что он плох и не имеет право на существование.

– Кажется, всё, – сказала Лида, – посмотришь, что получилось?

– Я полностью полагаюсь на тебя, – не глядя буркнул Аркадий, ещё до конца не вернувшись из текста, и раздосадовано отбросил ручку от себя. Серошейкин рассуждал о том, что не мог же он исписаться, истратить свой талант на нескольких листочках. А вслух продолжил:

– Нужен интернет, надо завтра к Наде сходить.

– До какой Нади? – удивилась Лида.

Серошейкин опомнился, с недоумением посмотрел на Лиду.

– Как какой? Нашей соседке.

– Когда это вы успели уже с ней подружиться? – разглядывая на дисплее получившиеся изображения, поинтересовалась Лида.

– Когда ты ходила на почту, – бесхитростно ответил Серошейкин.

– Ясно, – неестественно безразлично сказала она.

Это «ясно» в душе позабавило Серошейкина. В этом слове, в интонации он услышал ревность, как ему показалось, и недобрая улыбка растеклась по лицу Аркадия. Но вскоре померкла, он стал серьезен.

– Поцелуй меня, – произнес он холодно.

От этого выражения лица, так несочетающегося со странной просьбой, Лиде впервые стало не по себе. Она осторожно приблизилась к его лицу и оставила вкрадчивый поцелуй на впалой щеке.

– Завтра схожу. Пойдем спать, уже поздно, – сказал Аркадий и встал со стула.

Небо заволокло ровным серым занавесом, погрузив утро в сумерки. И природа замерла в ожидании. Стучать Аркадию пришлось недолго. Калитку открыла Надя, совсем не похожая на себя, в хозяйском облачении: фартуке, с платком на голове, завязанным тюрбаном. Аркадий оторопел в удивлении от такой перемены, невольно подметив, что этот платок ей очень к лицу.

Она стояла на морозе, пышущая вкусным жаром, как печка, с насмешливой улыбкой ореховых глаз. Вытирая руки об полотенце, лежавшее на плече.

– Что, сосед, вовремя пришёл, к обеду.
– Да, я всё по тому же поводу.

– Ну, заходи, гостем будешь! – проговорила она весело, окидывая его заинтересованно-оценивающим взглядом. И повела в дом.

В маленьком коридорчике витал сытный аромат наваристого бульона, который во всём своём великолепии цвёл на кухне. Надя провела Аркадия мимо кухни в открытую дверь комнаты, задорно крикнув мужу, сидящему за столом перед дымящейся тарелкой: «Вот познакомься, сосед наш, писатель Аркадий Серошейкин». Аркадий коротко кивнул, а сам представил, как сидит вместо мужа за этой тарелкой вкусного блюда, и голодно сглотнул слюну. Муж, не представленный никаким именем, ответил так же коротким без эмоциональным кивком приветствия.

– Ну, сосед, пользуйся. Как включать – знаешь, – сказала она Серошейкину и пошла дальше что-то готовить.

Аркадию было очень кстати, что никто не мешал ему расспросами и он спокойно мог начать поиски своих статуэток. Единственно, что немного беспокоило его, так это запах съестного. Но он старался не думать об этом, хоть и не совсем получалось.

Серошейкину повезло, каждая фигурка имела клеймо, по которому легко опознавалась в интернете. Фарфоровые экземпляры действительно оказались достаточно редкими, да ещё и в хорошем состоянии, а значит, обещали высокую стоимость. Эти обстоятельства приводили Серошейкина в дикий восторг. Его теория жила в действительности, окрыляла, придавала новые силы. Аркадию казалось, что он познал сущность бытия, стал обладателем абсолютного знания.

Самой дорогой из фигурок оказалась красавица-Юдифь, и Серошейкин подумал: «Так вот с кем я расстанусь первым».

– Да-да, – послышался голос из ниоткуда.

Глаза Серошейкина поползли на лоб. Рядом, за столом, практически напротив Аркадия, сидел уже знакомый старик в голубом жилете с меховой опушкой. Обеими руками и подбородком он опирался на палку, уставившись на Серошейкина.

– Что вылупился? Давай пиши: «Продаётся женщина. Красивая, но опасная, желающим приобрести звонить сюда…»

– Вы-ы?! Как это здесь? – растерянным голосом промямлил Серошейкин.

– Хм, а зачем вы кожу мою лягушачью сожгли? – хитро прищурив глаз, выпалил старик.

– Какую кожу? – совсем ничего не понимая, спросил Серошейкин.

Из кухни донеслось сопрано Нади: «Сосед, ты чего спрашиваешь?» Голос стал приближаться, и Аркадий в оцепенении ждал реакции Нади на то, что в их комнате неизвестно каким образом сидит незнакомый человек.

– Чего хотел? Ты обедать-то пойдешь? – по-домашнему поинтересовалась Надя.

Аркадий, не мигая, смотрел на неё и размашисто покачал головой, что не пойдет. Боковым зрением замечая довольно улыбающуюся физиономию гостя.

– Ну, как знаешь. Чудной ты, – проговорила она и пошла обратно на кухню.

– А бабёнка ничего, – насмешливо начал старик, – и борщ вон какой готовит, не то что твоя птичка. Эх ты, остолоп! Ты как роман-то заканчивать будешь?

– Аркадий всё смотрел на него в глубоком потрясении и ничего не понимал. Спит он или нет. И если это не сон, значит, и тогда был не сон.

– Ну ты, если запнешься, к Надюхе обращайся, она всем помогает и тебе поможет. Ладно, до дома провожать не буду, да и ты не провожай, сам дойду.

Старик встал и вышел из комнаты теми же путями, как входил сюда Аркадий, только почему-то его никто не заметил. Серошейкин сидел истуканом перед компьютером с застывшими крючками пальцев над клавиатурой и впервые ощутил пустоту в голове, гудящую безмысленность. Что писал он дальше и вообще сделал ли то, что хотел, Аркадий не помнил. Он знал, что спешно покинул это место. Доспотыкался до своей калитки, ввалился во двор и прямиком пошёл к кровати, укрылся, оставив настороженно-испуганные глаза глядеть в потолок. Вслед за ним в спальню вошла Лида, услышав странное появление мужа.

– Что случилось? Что с тобой? – всматриваясь в обеспокоенное мраморное лицо Аркадия, спросила Лида.

– Я не знаю. Я болен.

– Ты простудился от вчерашней прогулки?

От этого предположения в глазах Аркадия затеплилась надежда, что его недуг действительно вызван переохлаждением.

Серошейкин тут же, рывком приподнимаясь с кровати, вцепился обеими руками за Лиду. Только в этот момент она заметила, что он лежит одетый в своем зимнем пальто, в грязных ботинках.

– Я, конечно, всё понимаю, но, по-моему, только в бессознательном состоянии можно не снять обувь, – стаскивая ботинки и верхнюю одежду с Аркадия, застывшего полулежа, ворчала Лида.

Аркадий хотел было признаться в своих видениях, вывалить весь груз сомнений, рассказать о том, что видит. Но на минуту замешкался и спросил:

– Скажи, ты думаешь о старике?

– О каком старике? – непонимающе спросила она.

– Ну, о том, который здесь жил.

– Нет. Чего мне о нем думать.

– А я думаю. Он мне даже, – Аркадий запнулся в слове, решив все-таки не признаваться, – сниться стал.

– Наверное, это потому что ты слишком много времени проводишь с его записками. Это твои впечатления дают о себе знать, превращаясь в твои сновидения.

– Да-да! Это точно от этого, – спасительно схватился и за эту мысль Серошейкин. Но как-то недоверчиво, постепенно складывая в уме все обстоятельства, стал грустен, осунулся и, как улитка прячется в свою ракушку, вжался в подушку, прикрывшись одеялом.

Лида стояла молча, наблюдая за его действиями, не зная, что следует предпринять в таких случаях. Она спокойно подняла ботинки, вынесла в коридор, завозившись там на какое-то время, вернулась к постели. Теперь он лежал с закрытыми глазами, с взволнованным напряжением в бровях. Маленькие капельки пота густо усеяли лоб. Внезапное ухудшение самочувствия Аркадия напугало Лиду. Она коснулась тыльной стороной ладони его щеки, кожа оказалась холодной. Никогда не видев ничего подобного, Лида запаниковала. Единственное, что пришло ей на ум – срочно отравиться на почту к бабе Вере. Может, она хоть что-то подскажет, по крайней мере, оттуда точно можно будет дозвониться в скорую. Лида накинула пальто, вновь вернулась к Аркадию, пытаясь поговорить с ним, предупредить, что отойдет на несколько минут. Но его сознание уже было где-то в другом месте. Начался бред. Серошейкин перевалился на бок, скрючившись, словно от сильной боли, бормотал что-то сумбурное под нос. Лида присела на корточки, как бы вслушиваясь в его слова, но смысла не разбирала.

– Я сейчас отойду ненадолго и вернусь. Слышишь, Аркаш, слышишь? – испуганно повторяла она.

Аркадий вяло приоткрыл веки, мутным взглядом смотря на неё, не узнавая, не понимая, что происходит.

Не добившись от него ничего внятного, Лида выбежала на колючий морозный воздух, стала отпирать калитку и, как бывает в спешке, не могла сделать это быстро. Вырвавшись на улицу, она пошла быстрым шагом, потом побежала, пыталась оторваться от страшных мыслей. Но они всё равно догоняли её, крича, что, может, в этот самый момент она должна быть рядом, что она не успеет и с ним обязательно что-нибудь случится. Это «случится» отозвалось двойственным чувством в сознании Лиды, она отчего-то замедлила шаг, остановилась, а потом снова пошла спокойно.

Лида вошла в знакомый домик. Из посетителей был мужчина средних лет с жёлтым, помятым лицом, как бумага. Он бросил на неё пренебрежительный взгляд, но Лида ответила тем же, и мужчина отвернулся. Она подошла к высокой стойке, за которой виднелась маковка оранжевых волос, подколотых тоненьким зажимом.
– Вера Матвеевна.

– Чего случилось? – поднимая голову, отозвалась женщина.

– Я-я, – будто размышляя о чём-то, – с мужем что-то непонятное. Лежит, бредит, холодный. Я и не знаю, что делать. Можно вызвать скорую?

Баба Вера твёрдо сказала, будто заранее уже знала эту историю:

– Скорая скорой, да пока доедут. А может, доктор и вовсе не понадобится.

Она встала и пошла в свой закуток, продолжая говорить уже громким голосом: «Я тебе чаю на травах дам. Он поможет. Хоть с ложечки пои его, но нужно выпить. А я вечером приду, ещё трав принесу».

Предложенный вариант лечения ввёл Лиду в лёгкое недоумение, потому что чай всё же был не тем решением проблемы, которого она ожидала. Но, как маленькая девочка, покорно приняла совет бабы Веры.

– Спасибо большое. Я пойду, – растерянно произнесла Лида, прижимая к себе жестяное полено.

– Ступай с богом!

Войдя в дом, ещё не раздеваясь, Лида, уставши, облокотилась спиной о дверь. Она размышляла о чём-то. Простояв так несколько минут, пошла к Серошейкину. Аркадий был в забытьи. Она откупорила термос, откуда, словно джин из бутылки, вылетел горький запах полыни и еловый смолы, от которого у Лиды запершило в горле, и она невольно поморщилась.

Лида слегка потрясла Серошейкина, пытаясь разбудить его, но он не реагировал. Быть может, она даже разозлилась на него и с силой стала расталкивать и трясти Аркадия. Будто пьяный, он вяло силился разлепить веки, что-то мычал под нос. Лида приподняла его голову, пытаясь влить в щелку рта хотя бы немного чая.

– Вот и славно, – выдохнула Лида, роняя тяжелую голову мужа на подушку. Она ещё некоторое время постояла возле кровати, наблюдая за ним. Аркадий засопел.

В это время Серошейкина, словно в калейдоскопе, крутило вокруг цветных фигур, в которых он различал силуэты людей. Одни располагались нормально, другие висели вниз головой, и Аркадий ощущал тошнотворное головокружение, но ничего не мог поделать. Его засасывало в какой-то радужный коридор. Он подумал, что уже никогда не выберется отсюда.

Крутящееся чёртово колесо выбросило Серошейкина на берег скалистого острова. Его ещё подташнивало и шатало в разные стороны. С одной стороны, взору Аркадия открывалось прекраснейшее море василькового цвета, сливающееся с небом, с другой – рыжие горы и необычайные деревья турмалинового цвета. Аркадий подумал – это Греция. Не зная, куда нужно идти, Серошейкин неуверенно поплёлся вперёд по дороге, но, не успев пройти метр своего пути, вдалеке увидел очертания сада. По геометрии деревьев было видно, что за ним с явным усердием следит садовник. Аркадий направился к этому месту. Однако, подойдя поближе, он заметил, что на деревьях вместо листьев растут буквы. Он долго рассматривал витиеватые закорючки, пока ему не открылись слова, предложения и, наконец, целые тексты, свисающие гроздьями с каждой ветки. Серошейкин, задрав голову на исполинские деревья и увлечённый необычным чтением, постепенно шагал вглубь дивного сада, который резко оборвался, и Аркадий вышел на залитую слепящим солнцем песчаную дорожку, упирающуюся в толстые колонны античного города, который пушистым одеялом укрывали густые белоснежные облака. Казалось, ещё совсем немного, и небесный корабль опустится на землю. Щурясь и прикрывая рукой глаза от солнца, Серошейкин приблизился к воротам, за которыми пчелиным роем гудели голоса. Тяжёлые двери отварились, образовав щель для пешехода, и гомон мгновенно смолк. Аркадий протиснулся в проём, оказавшись на арене амфитеатра. Замерший люд вдруг начал аплодировать. Мужчины показывали большой палец вверх, женщины выкрикивали: «Браво Некоторые перешёптывались между собой, указывая пальцем на Аркадия. Серошейкин замер в непонимании всего происходящего, перебирая глазами ликующих людей с лавровыми венками, пока не заметил внезапно оказавшегося рядом уже знакомого старика. Он был одет в бордовую истрёпанную хламиду, которая, возможно, потеряла свой опрятный вид из-за долгих странствий. Тут же Аркадий с удивлением заметил, что сам стоит в греческих одеждах: белом хитоне и красном гиматии поверх него.
– Ну что стоишь, чего ждёшь? – нахраписто начал старик, – вон народ заждался, все хотят на тебя посмотреть, а ты где-то шляешься.

Аркадий абсолютно ничего не мог понять.

– И ничего не поймёшь, пока будешь стоять истуканом. Бестолочь!

После сказанного Аркадий понял, что этот старикашка его явно раздражает. Старик догадался об этом, но нисколько не смутился. Он слегка подтолкнул плечом Серошейкина, и тот, как бычок, тронулся вперёд.

– Да ты хоть помаши рукой! Люди-то уважаемые собрались, – Серошейкин робко вскинул руку, – и взгляд гордый сделай, как у Цезаря. Аркадий высокомерно приподнял подбородок, но тут же опомнился, сник и подумал: «На кой мне тебя слушать?»

Аркадий не мог разобрать, откуда все эти лица ему знакомы. А старик в это время уже шептал ему на ухо.

– Вот видишь, тебя здесь уже знают, читали и признали в тебе своего. Дело-то за малым. Дописать свой шедевр, и будешь также в лавровом венке ходить и жить припеваючи в этом прекрасном месте.

Слова о том, что его читали и знают, елеем разлились на душе Аркадия и сделали приятно.

«Да откуда же я их знаю?» – мысленно не успокаивался Серошейкин.

– Как откуда? – продолжал шептать старик, – ты их тоже читал! И все они сторонники твоей теории. Видишь ли, страдание – залог успеха в писательской среде. Вон златогривый, – откровенно показывая пальцем на молодого мужчину, сидящего наверху с грустным видом, – меланхолил безбожно, пил, бредил преследованиями. Нервничал сильно на других, конфликтовал, а в следствии бессонница, угрызения совести, ну знаешь, как оно бывает. А, извините, Николай Васильевич, – ткнув пальцем в худощавого мужчину с тонкими усиками и коричневой запятой на подбородке, нервно озирающегося по сторонам. – Вообще изнурял жизнь свою постами, так и умер в истощении. Зато какую вещь написал!

Старик наигранно закатил глаза к небу: «Правда, мы о ней никогда не узнаем. Сжёг её всё по той же причине, по которой и написал. Да все они, знаешь, тут такие – идейные». Короче, все выполняли своё предназначение. Надеюсь, ты всё понял?

Они прошли вдоль арены к глухой стене.

– Ну беги, – старик неожиданно шлёпнул Аркадия по попке, как маленького мальчика, – смотри не шали, а то знаю я тебя, – и погрозил серьезно пальцем.

Серошейкин сильно смутился от этих действий и проснулся.

В голове роем жужжали мысли, будто все, кого он только что видел, продолжали свои разговоры у него в мозгах.

– Лид, – позвал он слабым голосом, касаясь рукой лба, – Ли-и-да, – эхом в ушах раздавалось её имя.

Появилась Лида, Аркадий видел её смутно, в глазах двоилось.

– Лида, пить, – умоляющим голосом простонал Серошейкин.

Серошейкину слышалось глухое, отдаляющееся «сейчас-сейчас».

И вот она снова здесь с горячей чашкой в руках.

– Кипяток, – дуя на чай, пояснила Лида.
– Ничего, и такой сойдет, – приподнявшись с кровати, неуверенной рукой Серошейкин потянулся к кружке.

– М-м-м, горячо, – Аркадий болезненно поморщился.

– Может, ложку принести?

Серошейкин слегка покачал головой. Осторожно сделал несколько глотков чая и, не в силах вернуть кружку обратно, рухнул с ней в объятия кровати, прикрыл глаза. Лида спохватилась, но кружка опрокинулась на одеяло, впитавшее в себя кипяток. Аркадий с испугом выкрикнул: «Больно», откинув от себя покрывало, но тут же вяло улыбнулся и отключился.

Лида оторопело смотрела на него: «Прям снотворное какое-то», – подумала она.

В это время послышался звук открывающейся калитки, и в дверь постучали. Лида пошла открывать.

– Вот, дочка, как и обещала, сбор принесла. Три больших ложки на литр кипятка, а ещё тебе телеграмма, – протягивая цветной холщовый мешочек с небольшим белым бумажным прямоугольником, исстроченным чёрными буквами.

– Спасибо! – удивлённо-радостным тоном произнесла Лида. Незамедлительно она пробежалась по напечатанному: «Доченька, как ты? Ждем письма! Получи перевод в ближайшем банке. Любим! Скучаем!» – и сунула листок в карман жакета.

– Дай хоть на него посмотреть, – с долей любопытства сказала баба Вера.

– Да, конечно, – быстро сказала Лида, как бы извиняясь, что сразу не предложила войти.

Баба Вера села на кровать рядом с Аркадием, потрогала его лоб, щёки, зачем-то потыкала за ухом, пощупала пульс на шее и на запястье. Приподняла ладонь за мизинец, рука Серошейкина выскользнула и вяло упала на прежнее место. Лида стояла, скрестив руки, нервно пощипывая пальцами нижнюю губу, и наблюдала за нелепой диагностикой. На мгновение ей показалось, что они, как дети, играют в больницу и всё происходит понарошку.

– Что с ним? – поинтересовалась Лида, тут же ощутив от этой фразы ещё большую игрушечность происходящего.

– Видишь, – сказала баба Вера с паузой, словно подбирала слова помягче для страшного диагноза, – болезнь его не совсем обычная. Такая происходит от больших нервных расстройств. Ему нельзя сильно волноваться, больше свежего воздуха, прогулок, спокойствия.

Услышанные слова на лице Лиды оставили гримасу разочарования и обеспокоенности.

Вера Матвеевна, то ли оттого, что хотела успокоить Лиду, то ли оттого, что верила в силу трав, утвердительным тоном проконстатировала:

– Поправиться должен. Пои, пои чаем! Тут травы такие, что и мертвого воскресят, прости Господи! – Она быстро перекрестилась. – Ещё два дня поболеет и встанет. И грелку к ногам положи, холодно ему.

Лида слушала, слабо кивая в такт её словам, будто вводила себя в транс. Мысли её скомкались, оплыли, в душе появилось тягостное чувство тревоги.

– Ну, пойду я, мне засиживаться никак нельзя. Куры открытые в курятнике сидят, померзнут. Да и собака ещё не кормлена, ни кошка.

– Спасибо вам, – потухшим голосом говорила Лида, не находя больше ничего, что можно было бы сказать.

– Ты, дочка, раньше времени духом не падай, – говорила баба Вера, тяжело и неспешно надевая пальто, – оно понятно, что болезнь – плохое дело, но всё бывает поправимо.

В ответ Лида дважды покивала.

– Ну, до свидания, если что нужно – приходи. Ты меня не провожай, не выбегай на холод.

Баба Вера скрылась в чернеющем дверном проёме. Защёлкнув дверь на замок, Лида взволнованно пошла в комнату, где лежал Аркадий. Его сон был спокоен и крепок. Она смотрела на его бледную кожу, пытаясь понять, какая странная болезнь тревожит Серошейкина. Не желая признавать его безумство, ещё пытаясь оправдаться гениальностью ума. От этих мыслей ей стало тягостно и грустно. Лида почувствовала себя уставшей и решила, что пусть будет так, как будет. Она постелила в другой комнате, стараясь отгонять от себя прочь любые мысли. Но сон не приходил. Лида прислушивалась к звукам. Ей казалось, что Аркадий проснулся и ходит по дому. Теперь ей было страшно оттого, что он был рядом. Невольно вспомнилось всё, что было плохое. Оказалось, что простые формулы счастья, жившие в голове Лиды, в реальности не работали. Она подумала, что ничего-то у неё нет, кроме воспоминаний, которые навряд ли можно назвать счастливыми. Она спрашивала себя, что держит её рядом с этим человеком? Теперь понимая, что это была не любовь и даже не вера в его талант. Это чувство называлось долгом, воспитанием, которое прививается каждому человеку с детства. А может и ещё ранее, вливается в новую жизнь с молоком матери, растёт и крепнет в сознании, принося свои плоды, когда придёт срок. Эти умозаключения что-то переменили в её душе, высвободив иные чувства. Лиде стало неприятно от этого человека, его характера. Захотелось сейчас же подняться с кровати и уйти, оставив это мрачное место вместе с Серошейкиным. Но как можно было это сделать, оставить его, больного? Разве это не наивысшая подлость? И Лида почувствовала себя в западне.
Наступало утро. Лиду сморило. Она оказалась в каком-то зеркальном коридоре, где видела бессчётное отражение себя, но разной, как если бы сразу проживала несколько жизней. Она проходила мимо своих двойников, они же всматривались в неё настороженно, и Лида чувствовала их враждебность. Она ускоряла шаг, но коридор не кончался, а наоборот, раздваивался, троился. Двойники множились и, казалось, подступали к ней всё ближе и ближе, пока Лида не ощутила себя в плотном кольце зеркал. Замахала руками, забилась, как птица, и в испуге проснулась. В доме было тихо.

Серошейкин снова очутился на острове, как ему показалось, на том же самом. Но теперь он стоял на кромке песчаного берега. Волна то и дело облизывала его босые ноги. Было щекотно. Аркадий окинул взглядом манящий простор водной стихии и увидел лодку, которая стояла вблизи берега, а в ней фигуру человека, по всей видимости, рыбака. Аркадий догадался, что нужно идти к нему, раз оба они находятся здесь. Приблизившись к деревянному кораблику, он увидел, как мужчина, стоя лицом к морю, читает вслух какую-то книгу, а рыба сама запрыгивает в его судно. Серошейкин некоторое время наблюдал за этим странным действием, но потом не вытерпел и выкрикнул: «Эй!»

– Как хорошо, что ты здесь, – неожиданно заговорил мужчина с пышными рыжими бровями и усами, грустно свисающими вниз, и огромным раздувшимся носом, отчего он вовсе не походил на нос, скорее на перезревшую грушу. – Почитай вместо меня. Я хоть перекурю. Устал.

Серошейкин вовсе не собирался откликаться на просьбу, но не успел глазом моргнуть, как уже стоял на месте удильщика с раскрытой книгой перед собой. Она лежала на подставке на подобии пюпитра. А мужчина оказался рядом с лодкой и стоял по колено в воде. Но Аркадию было хорошо видно его довольное выражение и хитрый прищур глаза, когда тот затягивал дым из трубки.

– Почитай, почитай. Они это любят, – рыбак сделал глубокий вдох с наслаждением, – сейчас хоть клевать стала, ато вон на те не очень ловилась.

Он указал трубкой на лодку. Аркадий обернулся и увидел, что на палубе валяется множество книг, словно какой-то мусор, среди которых мелькали знакомые имена.

– Ну ты не отвлекайся. Читай, ато до вечера мне норму не выполнить.

Серошейкин опустил глаза на испачканные страницы и не мог разобрать ни одного слова.

«Видимо, по-гречески, – подумал Аркадий, – интересно, а будет ли клевать на его собственный рассказ?»

И он по памяти принялся декламировать отрывок своего романа, забрасывая слова, словно крючки в море. Вдруг, откуда ни возьмись, на горизонте выросла огромная чёрная туча, похожая на скалу. Порывами подул ветер.

– Э-э! Мы так не договаривались! – вскрикнул мужчина.

Тёмная глыба стремительно приближалась, превращаясь в гигантскую волну с хищным стальным гребнем. И со всей мощью обрушилась на лодку. Серошейкина сильно ударило по голове, вдавило в воду. Он стал задыхаться. Но он отчётливо видел, что это ещё не вся беда, и к нему плывёт какая-то громадная рыбина с знакомым человеческим лицом, с белой щеткой усов и разверзает свою пасть. Аркадия закружило в водовороте, он хотел издать звук «а-а», но вместо этого изо рта вырвалась маленькая струйка пузырьков. Наступила тьма.

Три дня Аркадий лежал в бреду, а на четвёртый проснулся как ни в чём не бывало. Он сразу же хотел идти писать, но голод дал о себе знать гораздо раньше, чем Серошейкин уселся за перо. Он поплелся на кухню, где была Лида. Она не слышала его пробуждения и вздрогнула, когда увидела мрачную фигуру Серошейкина. Было видно, что за эти дни он сдал: щёки ввалились, а под глазами образовались круги серого цвета. Аркадий остановился в проходе и молча смотрел на жену. Лиде было не по себе, и она тоже молчала.
– Налей чаю, – угрюмо обронил Аркадий.

Поначалу они старались чаще гулять, но эти прогулки не приносили радости. Каждый раз пропитываясь неприятными впечатлениями. Перед Новым годом они решили пойти за ёлкой в лес. Он был не густой, даже глазу было заметно, что сосны растут рядами. По рассказам бабы Веры, лес сажали заключённые в начале двадцатого века по указу кого-то из ЦК ВКП(б). Аркадий и Лида долго бродили, выбирая подходящее дерево, пока не набрели на полуразрушенный деревянный сарай, откуда доносился запах гниющего мяса. От зловония обоим стало не по себе, и они спешно повернули домой. Оказалось, что это был скотомогильник. Больше в лес гулять Лида с Серошейкиным не ходили. Да и вообще больше не хотелось гулять в этом проклятом месте.

Аркадий менялся. Он мало разговаривал, в его настроении нарастала нервозность. Чаще он сам определял длительность их путешествий, раздражённо обрывая: «Всё, хватит, пошли домой».

Время на Лиду нагоняло мрачные волны апатии. Она слонялась по комнатам, пряталась от действительности в страницах найденных книг. И уже не страшилась замшелого зелёного цвета и даже стала находить красоту в упадке. Она давно с облегчением поняла, что не беременна.

В безрадостной, тягучей атмосфере наступил Новый год. Но ни Лида, ни Аркадий не заметили его прихода. Для них обоих он был лишь продолжением зимы, за которой неминуемо должна следовать весна. Весна не приходила. Казалось, что холод и грязь навсегда поселились здесь.

Изо дня в день Лида наблюдала за окном, как скрюченная фигура учительницы, одетая во всё чёрное, как монашка, пробирается по липкой земле, придерживая рукой шапку от ветра. Поначалу её персона вызывала у Лиды интерес и уважение. Она ощущала в ней своего соратника. Потом – раздражение, а со временем этот тонкий крадущийся силуэт вызывал у неё зависть и ненавистное чувство от того, что эта женщина работала на её месте.

Они продали статуэтки, на вырученные деньги купили спутниковую тарелку. Маленькая коморка кормила Лиду и Аркадия какое-то время. Так умерший продолжал заботиться о своем доме и после смерти.

Однажды Лида записала: «Этот мир – странная штука. Он парадоксален. Он хочет, чтобы мы были нормальными, каждый день сводя нас с ума. Притом, что только настоящие сумасшедшие заслуживают лавры этого мира».

Иногда Аркадий просил Лиду посидеть рядом с ним. Она сидела, как натурщица рядом с художником. Он подолгу всматривался в Лидины черты, ища в них какой-то ответ, но её усталый вид его не вдохновлял. Она всё чаще сидела с книгой в руке, не обращая на Аркадия никакого внимания. Он злился, старался угомонить свой внутренний пыл, но не сдерживался и грубо говорил, чтобы она убрала книгу и смотрела на него. Или случалось иначе: он молча мог ударить её по руке, и книга падала на пол. Тогда Лида пристально, с презрением смотрела на него, ненавидя в эти минуты особенно сильно. От этого взгляда Аркадий ещё больше тускнел. Он даже поставил под сомнение теорию о своей музе.

Однажды, когда Лида также сидела с Серошейкиным, в окне она увидела алый цветок, небрежно торчащий из волос. Не видя лица гостя, можно было узнать, что это Надя, так бесцеремонно и всегда некстати нарушающая их монотонную жизнь. Лида взглянула на Серошейкина, низко склонившегося над письменным столом и никак не реагировавшего уже на частый громкий стук в калиту. Лиде тоже хотелось так же невозмутимо остаться сидеть на месте, но она понимала, что Надя не отступит, и нехотя пошла открывать.

Было всё как всегда. Не по погоде одетая и уже навеселе, Надя без приглашения шла в дом вперед хозяйки. На этот раз Лида отметила особую безвкусную вычурность её одежды. Вязаная красная накидка поверх чёрной ажурной кофты с затрёпанным искусственным цветком на голове заставили Лиду прозвать Надю деревенской Кармен. Увереннопошатываясь, она направлялась в комнату. Лида молча шла за ней.
– Абсолютно и безоговорочно. Приглашаю на застолье в честь моего дня рождения, – очень громко декламировала Надя, стоя в дверном проёме перед Серошейкиным.

Он поднял голову, равнодушно глядя на Надю, ничего не ответил. Постояв несколько секунд, она решила подойти поближе. В этот момент время для Серошейкина замедлило свой ход, а в уме зазвучала напряжённая мелодия, отстукивая чёткий быстрый ритм. Он увидел, как вслед за Надей, одетый в двубортный фрак из серого сукна, вошёл старик. В руке он держал деревянную трость с набалдашником из жёлтого металла, сами ладони были одеты в белые перчатки. Давно не видевший своего неприятного гостя Аркадий думал, что он оставил его в покое, но ошибся. Старик обезьянничал, повторяя за Надей её движения, игриво поправлял воображаемую прядь волос и жутко гримасничал. Но вскоре настроение его переменилось. Он стал серьёзен и чинно прошествовал к окну, усевшись на то место, где несколько минут назад сидела Лида.

Аркадия охватил гнев. Он был готов сделать что угодно, лишь бы никогда больше не видеть его. Старик пристально смотрел на Серошейкина.

Аркадием овладело страстное желание схватить, задушить его, но он понимал, что этого сделать невозможно. Он вскрикнул в беспомощности:

– Почему вы не видите его?!

– Кого? – дурашливо улыбалась Надя.

– Кого? – испуганно повторила Лида.

Старик указал пальцем на Надю.

Аркадий безвольно, как марионетка, подчинился и подошёл к ней, но при этом оставаясь сидеть на месте и наблюдать, как он, другой, хватает Надю за плечи, а она играючи пытается вырваться из его объятий. Лида, скованная жестокой абсурдностью происходящего, тоже наблюдала за действиями и ждала развязки. Серошейкин не унимался. Он жадно вцепился в кофту, оголяя тело Нади. Она смеялась, игриво кидая косой взгляд на застывшую Лиду. В этом взгляде можно было прочесть некое превосходство или даже долгожданную победу, будто женщины были давними соперницами. Другой Аркадий с беспомощным ужасом вертел головой то в сторону довольного старика, то в сторону неуклюже целующего шею Нади его самого. Надя не сопротивлялась. В голове аккордами застучали клавиши. Серошейкин видел отвращение в больших и чистых глазах Лиды. Мелодия набирала силу. К робкому перебору струн арфы добавился нежно-девственный звук флейты и заунывная песня скрипки. Эта музыка и беспомощный взгляд Лиды были невыносимы для Серошейкина. Ему хотелось остановить двойника, ударить его, хотелось кричать. Но он смирно сидел на месте. Его глаза покрылись дрожащим водяным покровом, который превращался в тонкие струйки, бегущие ручьём по лицу. Аркадий сидел и плакал, как ребёнок, уязвлённый в самое сердце. В этот момент старик протянул затёртый молескин. Аркадий начал писать.

От солёных капель буквы синими кляксами расползались по шершавым страницам, и было плохо видно слова, которые он начертал. Но он писал, писал, пока сизая гладь совсем не поглотила сознание.

Серошейкин проснулся в тёплой неге лучей солнца. Вокруг грустно танцевали пылинки. Некоторое время он любовался их движением, затем его взор устремился в оконное пространство. На бледно-голубом полотне неба качали ветвями ещё не успевшие одеться в зелёные одежды, озябшие деревья. Тишина пронизывала своим спокойствием.

«Что это было? Сон? Видение? Припадок?» – подумал Серошейкин.

Он поднялся с кровати, половицы неприятным скрипом нарушили безмятежность. В большой соседней комнате по всему полу были размётаны листы исписанной бумаги. В углу лежал опрокинутый стул. От увиденного сердце Аркадия забилось в волнении. Мысли беспорядочно взвились в голове, невыносимая грусть тягучим жаром растеклась по телу. Наступило смятение, сменяющееся опустошением.

Измена не сломила Лиду, но сильно переменила её. Поначалу она чувствовала себя одураченной. Но со временем стала замечать, что, оставшись одна, чувствует себя спокойней и уверенней. И немного даже стыдилась этого. Она стала заниматься репетиторством, что приносило ей больший заработок. Сделала ремонт, первым делом сменив ненавистный замок. Теперь Лида ценила своё одиночество и по утрам пила кофе сама, сидя на порожках крылечка. Она вспоминала знакомство с Серошейкиным, первые свидания, и Лиде казалось, что это сюжет какого-то рассказа, прочитанного ею давно, который постепенно забывался.

Без Лиды Аркадий потерял смысл существования и всё больше ощущал пустоту, которая разрасталась, словно опухоль в теле. Он чувствовал, что необъяснимая сила зовёт его туда, где он родился.
Не зная, как точно доехать, не имея денег, он шёл пешком, пытаясь ловить попутки. Шёл по длинной, извивающейся серпантином дороге зеркального асфальта, которая возвышалась невысокой насыпью над травяными полями, и невыносимо красивый простор заката окрашивал оранжево-фиолетовыми красками небо. Инстинкт вёл его к родному месту.

На улицах города всё чаще стали замечать мужчину в бежевом плаще. Он бродил возле старых домов и с неистовым любопытством осматривал стены, а то и вовсе гладил их, задирал голову ввысь и что-то бормотал. Постепенно горожане привыкли к этим странным, но безобидным выходкам. Некоторые в его действиях находили явные черты юродства, явления столь частого прежде на Руси, и пытались истолковывать их как обличение пороков. И, может, всё было бы хорошо, если бы не нелепый случай, случившийся зимой. Осматривая в очередной раз архитектурные достопримечательности города, Серошейкин размышлял под старым балконом. Таким старым, что изношенность конструкций пугала горожан, и прохожие всегда немного отходили в сторону, чтобы не оказаться случайным пострадавшим от падения куска штукатурки или самого балкона. Аркадий же не придавал никогда этому значения. Подолгу замирал в своих думах в самых не подходящих для этого местах. Как оказалось на деле, зря. Небольшого груза снега хватило, чтобы кусок балкона отсоединился и рухнул вниз, успев проехаться по затылку и спине Аркадия. В этот момент Аркадий ощутил жгучую боль, сильное головокружение и не смог устоять на земле, потеряв сознание. Видевшие этот несчастный случай незамедлительно позвонили в скорую. Придя в себя в больнице, Серошейкин стал подавать явные признаки нездорового ума и агрессивности.

Однажды от знакомой Лида узнала новость о том, что Серошейкин в городе и лежит в больнице, да не в простой, а в психиатрической. Это известие хоть и не поразило, но всё же удивило её. Лида поначалу не собиралась навещать Аркадия. Однако полученное известие заставляло думать о себе всё чаще и чаще. И она решила проведать больного. Лида не знала, для чего это делает. Может быть, сама не подозревая, она хотела увидеть его расплату за измену, а может, просто увидеть дорогого когда-то ей человека.

При их совместной жизни Аркадий и так был худощав, но сейчас его тело было катастрофически тощим, глаза впалыми и испуганными. Кожа приобрела странный вид – восковой с зеленоватым оттенком. Лиду поразило отсутствие густых волос на голове, видимо, его брили под машинку, лицо покрывала неказистая щетина. Никогда бы в жизни она не узнала этого человека. Только необычайный цвет глаз выдавал в этом теле Аркадия Серошейкина.

Всё время, отведённое им на свидание, он куда-то смотрел сквозь неё. Но потом неожиданно закричал:

– Как ты могла предать меня! Как ты могла меня оставить! Я ведь ключ не только к самому себе нашёл, это я ключ к миссии писателя на земле нашёл! Правда. Только правда! А ведь она так горька бывает. Она-то в большей степени всегда горька. А писатель – он пророк. Помнишь, как у Пушкина: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли. Глаголом жги сердца людей». Это ведь откровение, это завет великого писателя. Это не просто тут рифмочки всякие!

Последующих слов Лида не разбирала. Аркадия уводили два санитара. Он вырывался и пытался их укусить. Но ему что-то вкололи, и вскоре Серошейкин сидел на полу с грустным видом, как кукла Пьеро, опустив длинные рукава на пол, широко разбросав ноги, бессмысленно уставившись в пол. Через какое-то время попросил ручку и листок бумаги. Все знали, что за своей писаниной он мог сидеть молча часами, поэтому принесли то, что он просил. Не вставая с пола, Аркадий начертал: «Что если все мы – герои чьего-то произведения, и в нас неизбежно заложен образ действий, предпринимаемый нами. Осознав это, я больше не чувствую себя свободным. Даже в одиночестве я чувствую себя в ловушке. Для меня мир потерял красоту, всё кажется бутафорией реальности, и какая она на самом деле – бесконечно неизвестно».
Затем он вывел крупными неровными каракулями «К», похожую на лапки жука. Кривую «О», «Н» с большой волной посредине, печатную букву «Е» и последнюю «Ц», которая цепляла своим петельчатым хвостиком вереницу непонятных закорючек, спускающихся вместе с буквами лесенкой на край листа. В это время стена палаты разверзлась, и Серошейкин увидел свечение. В его плотном ярком ореоле плохо различались черты лица человека, стоящего в центре. Но Аркадий знал, что это Лида и что она улыбается. От её улыбки было легко и хорошо на душе. Она звала его с собой, и он покорно поддался зову.

Вечер сменялся ночью. Был зрительно ощутим этот стремительный уход дня. Четыре крепких парня ловко махали лопатами, забрасывая усыпальную яму мокрой землёй. Рядом, под большим зонтом, смирно стояла женщина, наблюдая за процессом. А потом, продрогшая и уставшая, ещё долго ехала в автобусе у окна. Смотрела на грустный город, ловя своё отражение в стекле. В какое-то мгновение ей показалось, что это не она, а Аркадий смотрит на неё. И на ум Лиде пришла странная идея: писать самой от имени Серошейкина. О его болезни и тем более смерти никто толком не знал, поскольку Аркадий всегда вёл жизнь обособленную. Материала, о чём можно было рассказать, было предостаточно. И первая повесть, которую она написала, носила название «Удивительные метаморфозы бытия Аркадия Серошейкина».