Ангел МилосердияО женитьбе своего любимого Мишуньк

Аннотация издателя

Царская воля лишает героиню романа – дочь известного российского дипломата графа Н.П. Игнатьева, которая была фрейлиной императрицы – страстной, самозабвенной, романтической и всепоглощающей любви. Она посвящает себя благородному делу – заботе о тех, кто страдает от ранений и болезней. На полях сражений русско-японской войны, войны на Балканах и Первой мировой войны она спасает тысячи жизней, но роковая случайность сводит её в могилу. Возлюбленный фрейлины, великий князь, по воле монарха покидает Россию. Неожиданная встреча с внучкой великого А.С. Пушкина пробуждает в его сердце новую страсть. Влюблённая пара очаровала европейскую аристократию, но семейная жизнь у них сложилась далеко не безоблачно. Их дети и внуки породнились со многими монаршими домами Европы.

Редактор – Калина Канева

 

Признательность автора

В ходе подготовки книги неоценимую помощь автору оказала Калина Канева – известная болгарская журналист и писатель, мой редактор и многолетний соратник в работе по изучению и пропаганде исторических связей России и Болгарии, а также деятельности выдающегося российского дипломата – графа Николая Павловича Игнатьева. Она щедро делилась со мной своими познаниями и материалами, накопленными ею в течение полувекового творческого исследования этих проблемам, в том числе использованными в книге фотографиями из её личного архива. Советы и замечания К.Каневой всегда отличались точностью оценок и неиссякаемой доброжелательностью.

 Сотрудникам Архива внешней политики Российской империи при Министерстве иностранных дел Российской Федерации и Государственного архива Российской Федерации, руководству и сотрудникам Региональной библиотеки «Пенчо Славейков» (Варна), Народной библиотеки «Иван Вазов» (Пловдив), а также Художественной галерее города Разграда, помогавшим мне в поиске уникальных исторических материалов и предоставившим ценные документы, касающиеся роли графа Н.П.Игнатьева в освобождении Болгарии от иноземного владычества, а также участия его дочери – графини Е.Н.Игнатьевой в работе российской медицинской миссии во время Балканской войны 1912-1913 гг.

 Приношу сердечную благодарность моему давнему другу и коллеге по дипломатической работе Леониду Сергеевичу Баснину, праправнучке графа Н.П. Игнатьева Ольге Николаевне Чевской, а также моим болгарским друзьям: Станке Шоповой, Елке Няголовой, Анастасию Дончеву, Асену Ташеву, Вылчо Друмеву, Василу Дачеву, Виктору Простову, Младену Станеву, Никифору Герчеву, которые помогали мне мудрыми советами, консультациями и материалами из семейных архивов и преданий. Фотография на обложке книги — из личного архива Елки Няголовой.

 При подготовке книги автор нашёл много полезных сведений в произведениях русских и болгарских писателей и учёных: Андрюкова Б.Г., Антоновой Н. (Болгария), Бондаренко В.В. (Белоруссия), Вересаева В.В., Гейнце Н.Э., Деникина А.И., Дронова И.Е., Игнатьева А.А., Йовкова Й. (Болгария), Каневой К. (Болгария), Карпычевой Л.А., Куприна А.И., свящ. Махаева С.К., Мультутули П.В. и Залесского К.А., Новикова-Прибоя А.С., Раевского Н.А., Рерберга Ф.П., великого князя Романова А.М., великого князя Романова М.М., Постернака А.В., Пикуля В.С., протоиерея Серебрянского М.В., Солженицына А.И., Фурсова А.И., Чихару И., Шмелёва И.С., Янчевецкого Д.Г.

 Были использованы сведения, содержащиеся в исторических документах: «Отчетъ за дъйносьта на настоятелство на пловдивския клонъ от Бългаското Дружество «Червенъ кръстъ» за 1911,1912 и 1913 години»; «Разградъ» – гражданско-общински въстник, 25 февраля 1895 г.; «Августейшие сестры милосердия». Сост. Н.К.Зверева; Материалы Открытой городской научно-практической конференции «Вопросы участия среднего медицинского персонала в крупных и локальных военных конфликтах XIX – XX вв.» Ред.-сост. М.И. Кучките и в электронных ресурсах.

Предисловие к публикации Илии Пеева

 

Оглавление

[00] Роман „Ангел милосердия”– голос сердца его автора

[01] Затаив дыхание, Катя слушала маменьку...

[02] В детстве у людей случаются события, которые каким-то таинственным образом оказывают влияние на их будущее...

[03] За несколько месяцев до начала русско-турецкой войны семья Игнатьевых переехала в своё имение Круподеринцы...

[04] Летом 1878 года в Берлине делегации великих стран подписали мирный трактат...

[05] Игнатьев активно включился в новую деятельность...

[06] Наконец настал долгожданный день отъезда...

[07] В Париж поезд прибыл ранним утром...

[08] Чем-то особенным визит к барону Гро не запомнился Кате...

[09] В Петербурге Игнатьевы после возвращения из Парижа прожили несколько месяцев...

[10] Владимир, каждый раз оказываясь наедине с Микой...

[11] Графиня Игнатьева пользовалась при дворе, где ещё со времён Екатерины Великой нравы были далеко не пуританские...

[12] На обитателей императорского двора в России смотрели как на небожителей...

[13] Во время редких встреч со своей сестрой Катя старалась понять, что происходит с Микой...

[14] Катя после бала тоже думала о встрече с Микой...

[15] В Троицу великая княгиня N. распорядилась устроить своеобразный «завтрак на траве»...

[16] Несколько дней кряду её не покидали мысли о князе...

[17] Вероятно, такова психология человека...

[18] Лишь с отъездом за границу великой княгини одна из фрейлин с откровенным злорадством нашептала Марии...

[19] Сумрачным осенним вечером сестры, взявшись под руки, прохаживались по перрону вокзала...

[20] Оказавшись в своей комнате, Катя не смогла сдержать своих чувств...

[21] Для Кати потянулись ничем не примечательные дни исполнения своих обязанностей при государыне...

[22] Фрейлины Высочайшего двора представляли собой своеобразную касту...

[23] Пасху при дворе его величества все ждали с большим нетерпением...

[24] После приёма императрицей подшефного полка к Кате подошла княжна Орбелиани...

[25] Накануне бала у Кати было странное предчувствие...

[26] После бала Катю одолевали сомнения...

[27] Наступил день проводов императорской четы в зарубежную поездку...

[28] Вернувшись к себе, Катя от переполнявших её чувств не знала, чем себя занять...

[29] Михаил после каждой встречи с Катей испытывал такой подъём душевных сил...

[30] Отношения Кати и великого князя стали предметом светских досужих разговоров и сплетен...

[31] По возвращении царствующей четы из Дании жизнь фрейлин её величества вошла в свою обычную колею...

[32] С великим князем Катя не виделась уже две недели...

[33] О визите князя родители были предупреждены Катей заранее...

[34] Уже на следующий день Екатерина Леонидовна вместе с Микой отправилась закупать бельгийские кружева...

[35] Тем временем Михаил Михайлович, узнав от отца результат его разговора с графом Игнатьевым...

[36] Как ни тяжело было Михаилу Михайловичу при встрече с «любимой Катюшей» начать разговор...

[37] После встречи с Катей великий князь чувствовал себя крайне униженным...

[38] Как ни пытался бедный влюблённый развеяться и отвлечься от тягостных дум, ничто ему не помогало...

[39] Простившись с Михаилом, Катя в состоянии полного безразличия к жизни пришла к себе в комнату...

[40] Сколь ни радостной была встреча Кати с родителями, сестрой и младшим братом...

[41] Оказавшись в Вене, Михаил Михайлович попытался отвлечься от мучивших его угрызений совести...

[42] Великий князь уже имел удовольствие познакомиться с Натальей Александровной...

[43] Узнав от Софии историю любви её родителей, великий князь Михаил Михайлович принял для себя решение...

[44] Александр III не разрешил Михаилу прибыть на похороны матери...

[45] О женитьбе своего любимого Мишуньки Катя узнаёт из письма Вареньки...

[46] И они придумали. Это было предложение Кате отправиться в длительное путешествие по странам Европы...

[47] В Петербурге, где в это время находились родители, её уже ждали с большим нетерпением...

[48] Великий князь Михаил Михайлович и графиня София де Торби пользовались уважением светского общества в Каннах...

[49] Каждое утро Катя появлялась в больнице, где её всегда с благодарной улыбкой встречали пациенты...

[50] Взошедший на трон цесаревич ей тоже был известен...

[51] Было ясное солнечное утро, когда великий князь Михаил Михайлович получил красиво оформленный пакет...

[52] После отъезда отца и братьев из Канн Михаил Михайлович и его супруга начали готовиться к поездке в Англию...

[53] Людей, подобных Витте, в наше время называют «агентами влияния»...

[54] Графиня Екатерина Николаевна Игнатьева в первых рядах добровольцев отправилась в составе отряда Красного Креста на дальневосточный фронт...

[55] Минуло два года. И вновь судьба направила её в Маньчжурию...

[56] Эшелон двигался медленно, стоянки на станциях и полустанках тянулись бесконечно долго...

[57] Перед Красноярском местность изменилась...

[58] Воспользовавшись вынужденным простоем госпиталя в Иркутске в течение нескольких дней...

[59] На станции у величественного озера Байкал была неразбериха...

[60] По Забайкальской железной дороге поезд двигался ещё медленней...

[61[ По прибытии в Мукден разгрузка из вагонов заняла несколько часов...

[62] Вечером в те полчаса, которые дали Кате на краткий отдых, произошло неожиданное для неё событие...

[63] Среди офицеров с академической подготовкой, каким был Алексей...

[64] Придя к себе в штабной вагон, Алексей, расстроенный встречей с обожаемой им Катей, лёг на диван...

[65] Обстоятельства не позволили им увидеться вновь на маньчжурской земле...

[66] День был пасмурный. Уже начало смеркаться...

[67] Под впечатлением увиденного на фронте тяжёлые раздумья стали часто посещать Катю...

[68] Генерал Куропаткин и его приспешники вели дело к тому, что армия...

[69] Однажды поздно вечером, во время её дежурства, в госпитале появился бравый поручик...

[70] Но на этой войне было много и других случаев...

[71] Ранним утром Катя давала лекарство раненому, лежавшему по соседству с Геништой...

[72] Куропаткин появился в середине дня...

[73] Светлое, радостное чувство испытала Катя, провожая на родину выздоравливающего Геништу...

[74] В конце февраля заметно потеплело...

[75] Войдя в палату, Катя направилась к койке хорунжего, которому накануне сделали операцию...

[76] В конце февраля погода резко переменилась...

[77] После Мукдена графиня Екатерина Игнатьева вместе с госпиталем была эвакуирована в Харбин...

[78] Однажды во время очередного дежурства Кате передали просьбу начальника госпиталя зайти в его кабинет...

[79] Встреча с Алексеем навела Катю на мысль...

[80] На следующее утро Катя заказала в кафедральном соборе панихиду в память об убиенном Владимире и начала собираться в дорогу...

[81] Кате в ту пору было неведомо, что известие о гибели Владимира уже дошло до родителей...

[82] Катя не могла себе представить, что по пути в Петербург ей придётся увидеть отвратительные сцены разложения армии...

[83] На причале у Байкала Катя случайно познакомилась с молодым поручиком...

[84] По прибытии в Петербург Катя узнала о болезни отца, которого Екатерина Леонидовна перевезла в Круподеринцы...

[85] Катя старалась больше времени проводить с отцом...

[86] В Круподеринцы Катя ехала с горячим желанием помочь заболевшему отцу...

[87] В судьбах людей неординарных, отмеченных талантом или особой душевной организацией...

[88] Киев встречал добровольцев, направляющихся на помощь братьям-славянам...

[89] Война полыхала на всём протяжении фронта...

[90] Единственным желанием рядового Друме Вылчева в этот момент было упасть где-нибудь у разведённого костра...

[91] На следующий день мимо поля боя проезжал на повозке крестьянин ...

[92] Опыт, приобретённый графиней Игнатьевой во время войны с японцами, помог ей ...

[93] О заметных результатах работы русского госпиталя в Пловдиве стало известно командованию болгарской армии...

[94] В больницах и госпиталях Болгарии, а также во всех иностранных медицинских миссиях уже не хватало мест для раненых и больных...

[95] В дворцовой столовой в покоях царицы каждый занимал место, соответствующее его положению...

[96] Когда царица после осмотра и разговора с ранеными покинула палату...

[97] По пути на юг, размышляя о беседе с графиней, Элеонора подумала ...

[98] После кровопролитных боёв на фронте в Восточной Фракии наступило временное затишье...

[99] Визит царицы в русский госпиталь оставался несколько дней новостью номер один...

[100] Впечатления от искренней и задушевной беседы с царицей Элеонорой в течение нескольких дней были главной темой разговоров всего персонала госпиталя...

[101] События на фронтах развивались так, словно невидимая рука перемешивала воинские подразделения ...

[102] Возвратившись в Софию, Элеонора, преодолевая свойственную её характеру склонность к бережливости...

[103] Фердинанд и его окружение не были довольны тем, как шли переговоры в Лондоне...

[104] Песня, которую пела Елена, взволновала Младена и вызвала у него воспоминания об истории...

[105] Перед тем, как русская санитарная миссия покинула Пловдив, Катя предпринимает поездку на Шипку...

[106] Русские песни вновь зазвучат здесь спустя много лет...

[107] Покидая Шипку, Катя любовалась картиной просыпающейся природы...

[108] В конце мая государства Балканского союза подписали с Турцией Лондонский мирный протокол...

[109] Царица Элеонора по велению своей души стремится быть вместе со своим народом в эти тяжёлые для него годы...

[110] Поезд, на котором русская медицинская миссия покидала Болгарию...

[111] Когда великий князь Михаил Михайлович задумал написать книгу...

[112] Ситуация для его высочества Михаила Михайловича в высшем обществе туманного Альбиона осложнилась...

[113] Великий князь по прибытии в Петербург без промедления отправляется на фронт ...

[114] Как только запылал пожар мировой войны, великий князь Михаил Михайлович подал прошение ...

[115] Вернувшись из Болгарии в Петербург, графиня Екатерина Николаевна ...

[116] С первых дней войны Россию охватил невиданный ранее народный подъём...

[117] Известие о начале войны вызвало у Кати грустные воспоминания...

[118] Наступил дождливый сентябрь. Санитарный поезд Свято-Троицкой общины закончил формирование...

[119] Сергей служил в первой Сибирской стрелковой дивизии, которая в критический момент переломила ход сражения...

[120] В конце октября, ближе к вечеру, в госпитале появился кавалерийский полковник...

[121] Соображения, которые князь высказал Кате о непорядках в армии...

[122] Кровопролитные бои и резкое ухудшение погоды ...

[123] В середине октября в госпитале появилась новая медицинская сестра...

[124] Уже четвёртые сутки весь персонал госпиталя работал в крайнем напряжении своих сил...

[125] Война и бурные события в России и за её пределами давали Екатерине Леонидовне немало поводов для воспоминаний...

Послесловие

 
Затаив дыхание, Катя слушала маменьку. Рассказ поглотил всё её внимание. Воображение девочки рисовало одну захватывающую картину за другой. То она представляла, как героиня рассказа – фрейлина императрицы, баронесса Юлия кружится в вихре танца на балах в Зимнем дворце, то вместе с ней, уже как сестрой милосердия, оказывается на заснеженных сопках Болгарии, под свистом турецких пуль вытаскивая с поля боя раненых русских солдат и болгарских ополченцев.

 – Маменька, – не сдержала своего любопытства дочь, – а была ли баронесса замужем?

 – Да, милая Катенька, – улыбнувшись, кивнула Екатерина Леонидовна. – Когда Юлия окончила институт благородных девиц в Одессе, её отец – герой Бородинского сражения генерал Пётр Евдокимович Варпаховский получил назначение командующим резервной дивизии в Севастополе. Здесь Юлия познакомилась с бароном Ипполитом Александровичем Вревским и стала его женой. За большое мужество барон трижды был награждён золотым оружием с алмазами и надписью: «За храбрость». Ты, дорогая, хорошо знаешь папиного товарища – генерала Михаила Дмитриевича Скобелева, который говорил о Вревском, что он один стоил четырёх конных дивизий. В Кавказской войне Ипполит Александрович был тяжело ранен. Через девять дней храбрый генерал умер на руках у своей юной жены.

 Графиня помолчала и, вздохнув, сказала:

 – Похоронив мужа в грузинском городе Телави, баронесса вместе с матерью и сестрой уезжает в Петербург. Его величество государь император проявил трогательное внимание к вдове прославленного генерала. Её назначают фрейлиной ко двору императрицы Марии Александровны.

 Глаза девочки наполнились слезами. Графиня, поняв, какие чувства взволновали дочь, нежно взяла её головку руками и поцеловала. Этот материнский порыв ещё больше растрогал Катю. Екатерина Леонидовна не стала её утешать, так как знала, что дочь может разрыдаться и её трудно будет успокоить. Вытирая платком слёзы дочери и прижимая её к своей груди, она с горечью в голосе произнесла:

 – Такова доля русских женщин, миленькая... Ничего не поделаешь. В наше суровое время жёны теряют своих мужей, матери – сыновей...

 Справившись с нахлынувшими на неё чувствами, Катя спросила:

 – А как баронесса оказалась на войне в Болгарии?

 – Светская жизнь не очень нравилась Юлии. При малейшей возможности она стремилась покинуть Петербург. Путешествовала по Европе...

 – А в Париже она тоже бывала? – загорелась любопытством Катя. На днях она учила на французском языке рассказ об этом городе.

 – Да, родная, – улыбнулась графиня, вспомнив о своих впечатлениях во время недавней поездки с мужем во французскую столицу.

 Пока Николай Павлович наносил визиты и проводил беседы с премьер-министром, министром иностранных дел и другими политиками, она знакомилась с достопримечательностями: посещала Монмартр, Нотр Дам де Пари, Лувр, Люксембургский сад. Она любила Париж. Ещё до замужества несколько раз посещала его. После секундной паузы Екатерина Леонидовна продолжила:

 – Там баронесса познакомилась с Виктором Гюго. Оттуда поехала в Баден-Баден, где встречалась с Иваном Сергеевичем Тургеневым, который был её давним и хорошим приятелем... А когда наши войска направились на Балканы, Юлия Петровна окончила курсы сестёр милосердия, продала своё орловское имение и снарядила санитарный отряд из добровольцев, в который вошла рядовой сестрой...

 В воображении Кати возник образ баронессы, в котором легко угадывались черты Екатерины Леонидовны, по зову сердца многократно бывавшей в киевском госпитале, оказывая помощь раненым солдатам и офицерам, доставленным с полей сражений из Болгарии. Может быть, такая ассоциация возникла у неё потому, что Екатерина Леонидовна посещала госпиталь, облачаясь в одеяние сестры милосердия.

 «Жаль, что я ещё маленькая, – подумала девочка, – я бы тоже, как мама или как Юлия Петровна, стала сестрой милосердия и лечила бы раненых».

 Этот рассказ произвёл на Катю сильное впечатление. Он оставил в её памяти особые отметины. Мысленно она часто возвращалась к трагической жизни Юлии Петровны Вревской, которая, спасая раненых, сама стала жертвой тяжёлой формы сыпного тифа. Кате до боли в сердце было жаль баронессу. Иногда, оставаясь одна, она с детской непосредственностью плакала, потому что в её понимании было что-то несправедливое в том, что судьба так сурово обошлась с Юлией Вревской.

 В детстве у людей случаются события, которые каким-то таинственным образом оказывают влияние на их будущее. Это может быть встреча с каким-нибудь человеком или увиденное произведение искусства, прочитанная книга, герой которой становится идеалом, чей-то рассказ или пережитая лично история.

 Так произошло и с Катей. Образ Юлии Вревской для неё стал своеобразным символом, а имя – высшим проявлением милосердия и любви человека к другим людям. Когда она оказывалась в церковном храме, то непременно ставила свечу «За упокой рабы Божией Иулии».

 Непостижимые силы небес начертали линию судьбы Екатерины Николаевны Игнатьевой, в своих главных проявлениях очень похожей на жизнь её героини.

 Она получила прекрасное домашнее образование. Её отец Николай Павлович и мать Екатерина Леонидовна большое внимание уделяли воспитанию детей. Катя была четвёртым ребёнком. Старший Павлик умер ещё в младенческом возрасте. Катя сполна насладилась сердечной любовью не только её родителей, но и брата Леонида и сестры Маши, которые были старше её соответственно на пять лет и два года. Двумя годами младше её был брат, которого, как и первенца, назвали Павликом. Самым маленьким братьям Николаю и Алексею было шесть лет и четыре года. Родительская любовь к детям удачно сочеталась с требовательностью. Николай Павлович Игнатьев был российским послом в Константинополе. С ранней весны и до поздней осени семья жила в посольской резиденции в районе под названием Буюк-дере на берегу Босфора.

 Это было безмятежное время для детей. Екатерина Леонидовна, будучи сама высокообразованной, вместе со своей матерью княгиней Голицыной Анной Матвеевной, приходившейся внучкой великому Кутузову, постоянно занималась с ними. Несмотря на большую занятость работой, отец тоже ежедневно находил время, чтобы проверить, как идёт учёба у детей.

 Часто родители с детьми совершали прогулки верхом на лошадях по девственному лесу, примыкавшему к резиденции. Иногда их сопровождал ординарец отца – болгарин Христо. Он был богатырского телосложения. В живописном черногорском одеянии, вооружённый длинным кинжалом и револьвером, которые грозно торчали за его широким поясом, он напоминал сказочного героя. Христо отличался добрым характером и, как заметила Катя, очень любил детей. Он учил их болгарскому языку и просил называть себя «чичо Христо», что означает «дядя Христо».

 Щедрая природа прибрежной зоны, благодатный климат полуденного мира будили детское воображение Кати, которое рисовало фантастические картины, навеянные древнегреческими мифами. Временами ей казалось, что за высокими кипарисами прячутся кентавры и наяды, а заросли лавра и дикого виноградника скрывают героев бессмертных творений Гомера.

 На всю жизнь запечатлелись в памяти Кати вечерние часы на Босфоре. Лучи солнца окрашивают багрянцем тихую гладь пролива. В нём, как в зеркале, отражаются его берега: менее заселённый азиатский, покрытый хвойными и лиственными деревьями, и европейский – с его многочисленными строениями, которые поднимаются террасами вверх к вершине холма. Среди них своей монументальностью выделяются мечети с взметнувшимися к небу минаретами и остатки древних крепостных стен. Когда светило, похожее на расплавленное золото, медленно погружается в воды Пропонтиды, небеса расцветают нежными пастельными красками, изобразить которые под силу только самому гениальному художнику.
За несколько месяцев до начала русско-турецкой войны семья Игнатьевых переехала в своё имение Круподеринцы в Киевской губернии. В начале апреля Николай Павлович выехал в Кишинёв, где царь объявил войну Турции, залившей кровью провинции балканских славян, стремящихся освободиться от чужеземного ига.

 Почти ежедневно, когда дети заканчивали учёбу, они под руководством бабушки садились за написание писем отцу, который находился в Главной ставке Его императорского величества. Это были своеобразные отчёты о выполнении ими заданий по различным предметам. Леонид писал о том, как он готовится к поступлению в Пажеский корпус в Петербурге, который в своё время окончил Николай Павлович и которым когда-то руководил их дед генерал Павел Николаевич. Девочки, стараясь не наделать ошибок, писали целые рассказы на французском или немецком языках, доказывая тем самым своё усердие в учёбе. А Павлик посылал отцу свои рисунки.

 Николай Павлович часто переносился мысленно в Круподеринцы и с нетерпением ожидал вестей из дома. Он непременно находил ободряющее слово для любимых деток в своих письмах. В одном из них он пишет: «Мике спасибо за милый рассказ на немецком языке. Если сама писала, то очень изрядно. Благодарю Катю, Павлика и Леонида. Не теряю надежды, что старший сын захочет доказать своим правописанием и изложением, что он действительно старший и тринадцатилетний мальчик! ... Скажите Мике, что я надеюсь, что в старости найду в ней полезного и учёного секретаря».

 Тёплыми весенними вечерами дети, мать и бабушка собирались на балконе дома, откуда открывался восхитительный вид на окрестности, чарующий своей нежной малороссийской красотой, и дружно пели «Коль славен наш Господь».

 В конце июля в Киев стали поступать раненые с фронта. Екатерина Леонидовна сочла своим долгом посещать госпитали, оказывая, по возможности, помощь страдальцам. Обозы с больными и ранеными проходили и мимо их Крупки, как они любовно называли своё имение. Екатерина Леонидовна вместе с домочадцами поила и кормила их. У неё даже было желание выехать сестрой милосердия в один из госпиталей в Бухаресте. Но лишь по настоянию мужа она осталась с детьми: ведь бабушка Анна Матвеевна одна вряд ли сумела бы с ними управиться.

 Екатерина Леонидовна с детьми и Анной Матвеевной находилась в Киеве, когда пришла радостная весть о взятии русскими войсками Плевны. Город, словно в престольный праздник, расцвёл флагами. Лица людей засияли улыбками. Ликование детей трудно описать словами. За обедом не умолкало «ура!». То дети, то прислуга выражали свой восторг. После дети дружно затянули «Боже, царя храни» и церковный гимн «Славен Бог!».

 Вскоре после плевенской победы для поправки здоровья в Круподеринцы вернулся отец. Походная жизнь не могла не отразиться отрицательно на его организме. Но, несмотря на это, он был полон энтузиазма, которым заражал всех домочадцев. Дети ни на шаг не отходили от него. Он много рассказывал о войне, и в его рассказах сквозила уверенность, что теперь туркам невозможно будет остановить наступление русских войск. Мальчики беспрестанно расспрашивали его о сражениях, о вооружениях турок и русских войск, о том, как был пленён Осман-паша.

 В начале декабря семья получила радостное известие: отца Николая Павловича государь за долголетнюю безупречную службу на благо Отечества удостоил наследственного графского титула.

 Когда пришло известие о взятии русскими Адрианополя, Николая Павловича срочно вызвали в Петербург. Александр II наделил его специальной миссией – заключить с турками мирный договор. Он, не мешкая, выехал в Адрианополь. И вновь в Крупке с нетерпением ожидали писем с фронта.

 После того, как в Сан-Стефано – небольшом городке вблизи Константинополя был заключён долгожданный мир, Николай Павлович вернулся в своё имение. Проведённые два года всей семьёй в Крупке, до нового назначения Игнатьева министром в Петербурге, были счастливым временем для детей.

 Порой, глядя на их забавы, Екатерина Леонидовна думала: «Ну, до чего же прекрасная пора – детство! Человек, как губка, впитывает в себя новые знания. Он только начинает понимать, сколь сложен мир. Но ещё не осознаёт себя его составной частью. Он как бы со стороны наблюдает за происходящим вокруг. Ему кажется, что если и встречаются какие-то трудности, то они легко могут быть преодолены с помощью родителей, самая главная забота которых – это уберечь здоровье своих чад. По мере их взросления нарастают и трудности. Детская память не хранит долго обид».

 Иные считают это наивностью. Но это не что иное, как отсутствие жизненного опыта. Своим чувствам дети предаются без остатка. Если им кто-то нравится, то они наделяют его чуть ли не идеальными чертами. Как правило, в детстве человек доверчив: все люди кажутся ему добрыми и без злобных намерений. Поэтому большинство детей, несмотря на различие в характерах, обычно не предполагают, что кто-то может им навредить или сделать худо. Только по прошествии определённого времени и только когда человек столкнётся со многими трудностями и неприятностями, он начинает осознавать, сколь сложна и противоречива его жизнь и жизнь подобных ему, сколь многими нитями он связан с другими людьми и что далеко не все его знакомые готовы добром отвечать на добро.

 «Как бы хотелось, – неотступно преследовала Екатерину Леонидовну мысль, – чтобы наши дорогие детки меньше встречали на своём пути людей злых, недобросовестных и подлых. Пусть на их жизненном пути не встретятся те испытания, которые довелось пережить нам с Колей. Пусть отгремевшая только что война будет последней, и никогда они не испытают горечи потерь близких и родных, как это выпало сегодня на долю многих и многих людей в России».

 Размышляя об этом, Екатерина Леонидовна не могла предположить, что пройдут годы и обстоятельства жизни в России подвергнут их с мужем и детей таким искушениям, справиться с которыми под силу только людям недюжинной воли и жизнестойкости.


Перекрёстные ссылЛетом 1878 года в Берлине делегации великих стран подписали мирный трактат, который изменил условия Сан-Стефанского договора. Он разорвал на несколько частей Болгарию, созданную благодаря подвигу русского воинства и дипломатическому таланту посла Игнатьева. Известие, пришедшее из германской столицы, повергло Николая Павловича в уныние. Он тяжело переживал поражение русской дипломатии, так бездарно уступившей алчному Западу победу, завоёванную громадными жертвами русских людей.

 В судьбе каждого человека часто бывает так – налетят на него, как весенняя гроза, тяжёлые испытания, покажется ему в этот момент, что он с ними не справится. Но пройдёт некоторое время, и вновь засияет над его головой солнце, изменится настроение, и человек обретает обычную уверенность и надежду на лучшее будущее.

 В середине года Екатерина Леонидовна в восьмой раз разрешилась от бремени. Семья Игнатьевых пополнилась новым членом. Родился мальчик, которого нарекли в честь святого равноапостольного киевского князя Владимира. Он стал всеобщим любимцем. Каждый из детей старался уловить минутку, чтобы одарить Вовочку своей душевной теплотой. Мальчик встречал каждого смеющимся беззубым ртом и живыми беспорядочными движениями ручек и ножек. Казалось, его радости не было предела. Катя называла его не иначе, как «Наш Ангелочек». Он вызывал у неё ассоциацию с серафимами, которых она видела изображёнными на иконе в храме Успения Пресвятой Богородицы, сооружённом её родителями в Крупке.

 Зиму семья провела в Одессе. Это не самое лучшее время в городе, о котором Пушкин писал: «Там всё Европой дышит, веет, всё блещет югом и пестрит разнообразностью живой…». Иногда откуда-то врывался резкий, порывистый ветер. Небо затягивали тяжёлые тучи, похожие на серую, только что выбеленную стену. Море, оправдывая своё название, высокими тёмными волнами злобно набрасывалось на берег, как будто мстило ему за какую-то провинность. И всё-таки мягкий климат, обаяние морского дыхания, ясное небо с ярким светилом, хотя и не дарующим в эту пору летней благодати, напоминали Кате счастливые дни пребывания в посольской резиденции на берегу Босфора. В вечерние часы во время одной из семейных прогулок над морским побережьем, глядя на небо, озарённое непередаваемой красоты закатом, она предалась романтическим мечтаниям. В её воображении возникли картины несущегося к берегу наперекор северно-восточному ветру белоснежного корабля, с палубы которого должен сойти молодой капитан. У причала его будто бы ожидает очаровательная дама с милой улыбкой и глазами, полными радости от предстоящей долгожданной встречи.

 Придя домой, Катя поделилась этими мечтаниям с Микой, которая созналась, что и ей чудилось нечто похожее. Девочки были очень дружны. По мере взросления они всё менее отличались друг от друга. В их внешности всё отчётливее проступала красота их матери, покорившая немало молодых сердец в петербургских салонах. Нередко они поверяли друг другу сокровенные мысли. И это сближало их ещё больше. Часто начнёт говорить о чём-то одна из них, вторая выслушает и признается:

 – Я тоже именно об этом хотела тебе сказать.

 Или заметит кто-нибудь из них во время прогулки какую-то нарядную барышню, увидит привлекательного молодого человека, то непременно в дальнейшем в их разговоре обнаружится, что и другая сестра обратила на них своё внимание.

 Вероятно, такова природа человека. Если люди примерно одного возраста в течение длительного времени бывают вместе, читают одни и те же книги, у них складывается общий взгляд на какие-то явления и предметы. В их речи можно заметить одни и те же выражения и обороты. Они начинают понимать друг друга с полуслова. Близкими становятся их симпатии и антипатии.

 Екатерина Леонидовна давно заметила это. Рассказала об этом мужу. В дальнейшем родители старались ничем не нарушить гармонии их отношений. И если, к примеру, справляли одной из них новое платье, то непременно заказывали и другой не одинаковое, но близкое по стилю и покрою. Благодаря этому между девочками не было ни в чём соперничества и резких разногласий, даже в мелочах. Внимательное, заботливое отношение друг к другу становилось чертой их характера. И нет ничего удивительного в том, что все, кто в дальнейшем знакомился с ними поближе, неизменно отмечали их доброжелательность, готовность, по возможности, помочь нуждающимся людям.

 После очередного посещения церковного храма Катя призналась Мике:

 – Какую замечательную проповедь сегодня прочитал отец Илларион!

 – Я тоже хотела тебе сказать об этом, – заметила сестра. – Все прихожане так внимательно его слушали. У некоторых на глазах я даже заметила слёзы.

 – Как будто сейчас слышу его голос, призывающий: «Будьте милосердны. Забывайте себя ради других...»

 – «Старайтесь сеять добро и счастье», – подхватила Мика. – «Не забывайте Того, Кто Первый и Высший Защитник ваш и Покровитель на земле...»

 В этот момент в воображении Кати отчётливо возникла картина, как сквозь окна храма льются золотистые лучи солнца, в которых ярко сияет позолота алтаря и икон на амвоне. Высокий худощавый священник ровным и проникновенным голосом говорит о прекрасном, самоотверженном чувстве людей, объемлющем любовью весь мир.

 Весна особенно благодатна в Одессе. Весь город наполнен нежным благоуханием цветущих акаций и каштанов. Море блестит живым серебром. Оно, словно магнит, притягивает взоры. Его дыхание возбуждает нервы. В это время расцветают и улицы города. Они наполняются разноязыкой публикой в ярких, красочных одеяниях.

 Игнатьевым не удалось вполне насладиться волшебным очарованием весеннего города. Из столицы пришло сообщение о повелении царя срочно явиться в Царское Село. Николая Павловича ждало новое назначение. Император предложил ему пост министра по делам имуществ.
Игнатьев активно включился в новую деятельность. Но проработал он в этом качестве недолго. После убийства Александра II террористами, которых в то время называли революционерами, новый царь Александр III назначил Игнатьева министром внутренних дел.

 С этого момента граф постоянно был занят работой. У него почти не оставалось времени для семьи. Екатерина Леонидовна и дети испытали радостные чувства, когда он объявил им, что летом 1882 года они едут во время его отпуска в Париж. Начались волнующие сборы в это путешествие.

 С восшествием на престол нового императора в Петербурге поменялась мода. С учётом симпатий молодого самодержца при дворе популярными стали русские народные мотивы. Царь и придворные поменяли свои туалеты, изготовленные по модным французским лекалам, на костюмы и платья, пошитые в русском стиле.

 Девочкам не хотелось отстать от новых веяний. Они, как заправские модельеры, засели за рисунки воображаемых нарядов.

 – Маменька, – обратилась старшая к Екатерине Леонидовне, – мы с Катюшей думаем, что лучше всего нам сшить светло-серые платья. Этот цвет нейтральный. Он подойдёт к любой погоде.

 А Катя дополнила:

 – Если мы выберем репсовый материал, то он будет выглядеть празднично.

 – Я, пожалуй, соглашусь с вами, – ободрила их графиня.

 Они показали свои рисунки Екатерине Леонидовне и бабушке, которые стали внимательно их рассматривать. На первый взгляд рисунки были похожи. Их отличали лишь детали отделки. Екатерина Леонидовна поняла, что дочери предварительно обсуждали различные варианты, прежде чем прийти к какому-то взаимному решению.

 – Мне нравится, что низ платья, вы хотите оформить тремя воланами, – похвалила она рисунки. – Только его горловину и манжеты я бы посоветовала отделать белым гофре из шёлка или атласа.

 Немного подумав, графиня, чтобы не обидеть Катю, спросила у неё:

 – Катенька, а тебе не кажется, что лиф платья, украшенный красивым бантом из голубого шёлка, как предлагает Мика, будет делать его более элегантным?

 – Правильно, – согласилась та. – И его можно закрепить симпатичной брошью. Ты ведь нам купила две бирюзовые броши ещё в Константинополе.

 – А какие туфли вы предлагаете? – поинтересовалась Анна Матвеевна.

 Девочки растерянно посмотрели на неё. Они, занятые рисунками, об этом не подумали. Екатерина Леонидовна пришла им на помощь:

 – Недавно в Пассаже я видела высокие светло-коричневые ботики на шнурках. Вам в них будет очень удобно. И выглядят они нарядно.

 Сёстры с благодарностью встретили предложение матери.

 – А теперь, – попросила Екатерина Леонидовна, – подумайте над тем, в чём поедут удивлять Париж Павлик, Николай и Алексей.

 – Разве Лёня не сможет поехать с нами? – с сожалением в голосе спросила Маша.

 – Он будет на выпускных сборах Пажеского корпуса, – ответила мать.

 На следующий день дочери показали ей рисунки новых одеяний мальчиков. Павлику они предложили строгий френч со стоячим воротником и множеством серебряных пуговиц сверху вниз по центру.

 – Мы считаем, что френч нужно сшить из тонкого шевиота. А по цвету материала наши мнения разошлись. Катя считает, что он должен быть тёмно-синий. А я – за чёрный, – пояснила Мика.

 Екатерина Леонидовна и Анна Матвеевна поддержали мнение младшей дочери. Бабушка высказалась за то, чтобы сшить френч ещё и белого цвета. Для Николая и Алексея были предложены белые косоворотки, отделанные по вороту, груди, рукавам и низу полосками аппликации красного цвета, напоминающие русские узоры. Рубахи должен подпоясывать такого же цвета пояс, а светлые брюки заправляются в сапожки чёрного цвета. Когда подготовленные дочерьми рисунки показали отцу, он одобрил их. После этого приступили к изготовлению новых нарядов.
Наконец настал долгожданный день отъезда. Всем семейством Игнатьевы прибыли на Варшавский вокзал. Здесь же был и Леонид: ему предоставили для проводов краткосрочный отпуск. Павлик, Николай и Алексей старались ничем не выказать своего волнения. Им хотелось продемонстрировать, что они уже совсем взрослые. Волнение Анны Матвеевны передалось Екатерине Леонидовне и девочкам. Вскоре после того, как отъезжающие заняли свои места в вагоне, прозвучал гонг отправления поезда. Он быстро набирал скорость, а стоявший на перроне Леонид смотрел ему вслед, пока последний вагон не скрылся в утреннем тумане.

 Почти в течение всего светового дня дети не отходили от окон вагона. Им нравилось наблюдать за тем, как мимо пролетают живописные селения и хутора Псковщины с куполами и колокольнями церквей, возвышающимися над хатами. Затем потянулись заповедные белорусские леса с непроходимыми болотами и сияющими небесным светом зеркалами озёр.

 «Наверное, вот здесь обитают лешие и русалки», – поделилась Мика своей догадкой с сестрой.

 Когда проезжали через Польшу, Катя увидела вдали от железной дороги замок. Он напомнил ей о трагической истории любви запорожского казака Андрея к красавице панночке, дочери польского воеводы, рассказанной великим Гоголем в повести «Тарас Бульба». Много раз она перечитывала эту историю и каждый раз не могла сдержать слёз от жалости к её героям. Тогда ей и в голову не могло прийти, что через много лет судьба забросит её в эти края.

 – Мика, дорогая, посмотри, как красив этот очаровательный городок! – позвала она к окну сестру. В этот момент поезд проходил по утопающей в зелени Саксонии.

 Панорама действительно была сказочной. Весь городок был в ползучих гирляндах цепких роз. Прихотливыми изгибами вились они по разноцветным стенам домов затейливой архитектуры с балкончиками и башенками. Алые, пурпурные, бледно-розовые, фиолетовые и белые цветы украшали окна и балконы почти каждого строения.

 – Папенька, папенька, – обратилась Маша к отцу, – а как называется эта река?

 – Эльба, – пояснил он и добавил, – это, пожалуй, самая красивая река Германии.

 Над рекой возвышались невысокие белесые горы, которые окутывала таинственная дымка, поднимающаяся с поверхности реки. Небеса отражались в её зеленовато-синих водах. Небольшие, изящные пароходики, не спеша, разрезали водную гладь.

 – Вот здесь, у подножия этих гор, Лорелея каждое утро моет свои золотые волосы, – пошутил Павлик, с озорным блеском в глазах посмотрев на сестёр.

 Он не отказывал себе в удовольствии иногда пошутить над ними. Их просыпающийся романтизм, увлечённость французскими романами и немецкими сентиментальными повестями и стихами частенько становились предметом его милых розыгрышей.

 – А в том замке на горе, – кивнул он на развалины когда-то грозной крепости, – жил Зигфрид.

 – Милый братик, а ты на этот раз оши-и-и-бся..., – также в шутку возразила Маша, с хитрой улыбкой растягивая последнее слово. – Зигфрид жил не здесь, на Эльбе, а на Рей-й-й-не-е-е...

 – Молодец, Маша, – похвалил её отец. – Ты права. Павлик, наверное, забыл песнь «Про громкие деянья былых богатырей»?

 – Да нет, паа-а, – стал оправдываться Павлик. – Я помню «Песнь о Нибелунгах». Я просто хотел проверить девочек...
В Париж поезд прибыл ранним утром. Российский посол в знак особого уважения к Николаю Павловичу лично приехал на встречу. Он с подчёркнутой учтивостью поприветствовал Екатерину Леонидовну и Анну Матвеевну, оказал внимание детям министра и пригласил его в свою карету. Ему хотелось поговорить tet-a-tet с прибывшим из Петербурга высшим чиновником о новостях в русской столице и рассказать, что происходит во французских политических кругах. Остальные разместились в другом экипаже. Путь до отеля занял не более получаса. По дороге дети с нарастающим любопытством взирали по сторонам, стараясь не пропустить ничего примечательного. То, что читали они об этом чарующем городе на уроках французского языка, теперь во всей красе открылось их взорам. Посол пригласил гостей в свою резиденцию на обед, который носил интимный характер: на нём присутствовала только супруга посла и семья графа. Мужчины за столом продолжали разговор о политике, дамы обсуждали новости в культурной жизни обеих столиц, а дети, стараясь не нарушать приличий, молча, знакомились с подаваемыми французскими яствами.

 Ещё до прибытия в Париж Николай Павлович, много раз бывавший во французской столице, предложил детям начать знакомство с городом с посещения Нотр-Дам де Пари. Немного времени прошло с того момента, когда Катя, а до неё Мика закончили читать книгу великого Виктора Гюго, в которой трагические события разворачиваются вокруг этого знаменитого собора. Любуясь его архитектурным великолепием и слушая рассказ об его истории, Катя пыталась мысленно представить отдельные сцены романа. Вполголоса, чтобы не отвлекать других от созерцания витражей и скромного, но величественного убранства храма, Катя обратилась к сестре:

 – Мика, я сейчас подумала о том, какими прозорливыми были стихи Квазимодо, которые не поняла Эсмеральда. Помнишь: «Не гляди на лицо, девушка, а заглядывай в сердце. Сердце прекрасного юноши часто бывает уродливо. Есть сердца, где любовь не живёт».

 Мика удивлённо посмотрела на неё и не нашлась, что ответить. Катя в последующем много раз вспоминала эти слова, когда не сложились отношения у Мики и её первой романтической увлечённости – князя Шаховского. Не могла она предположить, что и ей жизнь уготовила испытание – самой убедиться в том, что есть сердца, в которых не живёт настоящая и верная любовь.

 Другим переживанием, которое осталось у неё надолго, было посещение Гранд-опера. Уже при подъезде к зданию театра Павлик обратил внимание девочек на обилие декоративных элементов на его фасаде. Их поразило великолепие и роскошь интерьера. Но особое удовольствие дети и их родители получили от оперы. В этот вечер давали «Риголетто». Поистине триумфальным был успех итальянской певицы Аделины Патти в роли Джильды.

 Через два дня граф и его семья были приглашены на ужин к барону Гро, с которым Игнатьев поддерживал давние приятельские связи, сложившиеся у них много лет назад во время совместного пребывания в качестве посланников в Китае. Анна Матвеевна осталась в гостинице с малыми детьми.

 Кате понравился барон своей учтивостью. Изящным комплиментом он встретил Екатерину Леонидовну, тепло поприветствовал девочек и крепко пожал руку Павлу. При этом каждый из них назвал своё имя. Всем своим видом барон излучал радушие. Представив гостям свою супругу, показавшуюся Кате немного чопорной, он обратился к сыну – сверстнику Павла:

 – Мишель, прошу тебя, окажи любезность нашим дорогим русским гостям. Пригласи к себе в комнату и займи их, чтобы им не было скучно.

 – Мне очень приятно познакомиться с вами, – с легким поклоном сказал мальчик и добавил, – Прошу вас, – и показал жестом руки на открытую дверь другой комнаты.

 Когда дети оказались одни, то в первый момент наступило неловкое молчание. Катя и Мика переглянулись. Они готовы были рассмеяться, но усилием воли сдержали себя. Ситуацию разрядил Павлик. Он стал рассказывать о посещении оперного театра.

 «Хорошо, – подумала Катя, – что папенька и маменька постоянно во время путешествия говорили с нами по-французски. Теперь нам легко разговаривать с Мишелем».

 Слушая Павлика, Мишель время от времени с интересом поглядывал на Мику. Встречаясь с ней глазами, он тут же застенчиво отводил свой взгляд. На его смугловатых щеках появлялся румянец. От внимания Кати не укрылось, что и сестра при этом смущенно опускала глаза. Мальчик не был лишён привлекательности. Его тёмные волнистые волосы, тонкие черты лица и миндалевидные чёрные глаза не оставляли сомнения, что через несколько лет не одно девичье сердце станет жертвой его обаяния. Белоснежная сорочка с тёмным бархатным жилетом и в тон ему брючки чуть ниже колен, белые чулки, придавали Мишелю вид героя романтического романа.

 – К сожалению, я не слушал эту оперу, – посетовал он. Немного подумав, добавил, – Признаться, я и Гранд-опера ещё не посещал. Меня больше увлекают военные игры...

 Он подошёл к столу, стоявшему посредине комнаты, на котором были расставлены оловянные солдатики двух армий. Павлик и девочки последовали за ним.

 – Здесь у меня французская и англо-голландская армии в битве при Ватерлоо, – с гордостью заявил он. – Я хочу разобраться, был ли шанс у Наполеона одержать в ней победу.

 Мальчики увлечённо стали двигать по поверхности стола фигурки, отдельными репликами комментируя свои действия. Девочки несколько минут наблюдали за ними, затем, потеряв интерес к игре, отошли от стола к книжному шкафу. Здесь каждая из них нашла себе книгу по вкусу. Катя стала читать «Трёх мушкетёров» Дюма. А Маша какую-то книгу Бальзака. Заметив, что девочки отошли, Мишель уже не с таким азартом продолжал игру. Но по-прежнему время от времени бросал свой взгляд в сторону Мики. Примерно через час детей пригласили к чаю у камина.
Чем-то особенным визит к барону Гро не запомнился Кате. Но жизнь порой выводит такие крутые зигзаги судьбы, что было бы наивно пытаться разгадать её тайны.

 Через тридцать три года во время Первой мировой войны (в то время у нас её называли Великой) в штаб армии, в которой служил граф Николай Николаевич Игнатьев, прибыла французская военная миссия. В её составе был полковник барон Гро.

 – Позвольте спросить, уважаемый барон, – обратился к нему Николай, – ваше имя Мишель?

 Удивлённо посмотрев на русского офицера своими миндалевидными глазами, француз ответил:

 – Да, господин полковник. Но откуда вам это известно?

 – Более тридцати лет назад, дорогой Мишель, мои родители, сёстры и мой брат Павел имели удовольствие посетить ваш гостеприимный дом по приглашению вашего отца. Павел и сёстры тепло вспоминали об этом и рассказывали мне о вас.

 – Невероятно! Это какое-то чудо! Вы – граф Игнатьев?

 – Так точно! Меня зовут Николай, – улыбнулся он.

 Они обнялись, словно старые знакомые.

 – Я помню, как будто это было вчера, как мы с вашим братом, дорогой Николя, управляли войсками в битве при Ватерлоо, – весело сверкнул он своими, как агат, глазами.

 – А где сейчас Поль? Как у него дела?...

 – Он оставил военную службу. Сейчас возглавляет департамент земледелия.

 – О-о! Я очень рад за него. Передайте ему мои тёплые приветы...

 – С удовольствием это сделаю… Сочту за честь, дорогой барон, если примите моё приглашение отужинать вместе со мной, – любезно пригласил граф.

 – Сочту за честь, – с очевидным удовольствием ответил Мишель.

 В ходе ужина, если бы кто-нибудь со стороны наблюдал за их беседой, то ему могло показаться, что встретились старые добрые друзья.

 – Признаюсь вам, дорогой Николя, что я долго вспоминал о нашей встрече. Ваша старшая сестра, ведь её зовут Мика?... очень понравилась мне.

 – То же самое она говорила мне о вас, Мишель...

 Эти слова француз встретил с явным удовольствием. Он начал расспрашивать о Мике и Кате. О том, как сложились их судьбы. Рассказывая о сёстрах, Николай не стал вдаваться в подробности. Он закончил свой рассказ замечанием, что война изменила жизнь всех людей в России и его сёстры, как тысячи российских женщин, сейчас оказывают помощь воюющей армии, ухаживая за ранеными.

 Когда они расстались, Николай подумал: «Видимо, есть в человеке какая-то непознанная энергия, которая передаётся посредством взгляда, рождая в людях чувство взаимной симпатии. Так, вероятно, произошло у Мики и Мишеля… Так случилось и у Алексея с Марией. Помню, как он мне говорил, что на всю жизнь ему запомнился момент, когда они встретились с ней взглядами на балу в их княжеском доме: его как будто током пронзило. Словно по невидимым проводам в него вошла волшебная энергия. Он после этого ходил, как зачарованный, надеясь на новую встречу. Ни о чём другом он не мог думать. Позже и Мария мне рассказывала, что нечто подобное случилось и с ней. У них, слава Богу, всё закончилось венчанием. Князь Урусов благословил свою дочь. Может быть, и Мика с Мишелем, продлись их встречи, пережили бы взаимное волшебное чувство любви? Наверное, у каждого человека случается в детстве или отрочестве нечто подобное. И каждый хранит в своей памяти эти чудные мгновения, незабываемые волнения души. А кто-то всю жизнь сожалеет, что далее таких красноречивых взглядов не было никакого развития в его отношениях с предметом своего обожания. Мика говорила, что Мишель ей понравился и не более того. Но зная её скрытный характер, трудно было предполагать, что она сказала бы больше. О своих сокровенных чувствах она никогда не делилась ни с кем, даже с Катей… Сейчас же напишу письма родителям, Павлу и девочкам и расскажу об этой удивительной встрече с Мишелем».
В Петербурге Игнатьевы после возвращения из Парижа прожили несколько месяцев. Неожиданно они уехали в Круподеринцы. А Павел был определён, как и старший брат, в Пажеский корпус. По непонятным для Кати в ту пору мотивам отец вышел в отставку. Лишь повзрослев, она узнала, что причиной этого стал разработанный министром Игнатьевым проект изменения государственного устройства, который предусматривал воссоздание Земского собора как высшего представительного органа власти. Александр III воспринял этот документ как попытку ограничить его самодержавие.

 Родители не касались этой темы в присутствии девочек. Катя и Мика интуитивно ощущали, что в жизни их семьи произошло нечто неординарное. Это они чувствовали по настроению отца, который внешне, хотя и крепился, старался не показывать своего душевного расстройства. Тем не менее исчезла его обычная весёлость и неуёмная деятельная энергия. Мать своим поведением показывала детям, что нужно душевнее и трепетнее, чем обычно, относиться к отцу. И девочки уловили этот настрой. Они окружили Николая Павловича такой трогательной заботой, что порой это вызывало у него слёзы. Если он, к примеру, собирался по каким-то делам поехать из Крупки в своё соседнее село, то Катя либо Мика находили повод, чтобы отправиться с ним. И он с благодарностью принимал их просьбы.

 Год пролетел незаметно. Родителям надо было определять будущее девочек. Пользуясь тем, что император по-прежнему высоко ценил его как профессионала, граф сумел устроить Мику фрейлиной великой княгини N. Она была супругой дяди царствующего императора Александра III. В это время отношения супругов были в кризисе. Великая княгиня тяжело переживала измену мужа с очаровательной балериной Мариинского театра. Она нуждалась в словах утешения близких людей. В своей юной фрейлине великая княгиня нашла чуткую и понимающую подругу, умеющую найти душевное слово, которое вселяло в неё некоторое успокоение. Пригласив после завтрака к себе фрейлину, великая княгиня разоткровенничалась.

 – Знаете, Мика, – с заметным немецким акцентом сказала она, – в это августовское утро я вспомнила нашу первую встречу с Тино. (Так ласково на немецкий лад она называла мужа). Он тогда гостил у нас. В это время в Саксонии все дома и улицы утопают в цветах. Начинаются народные гулянья. Повсюду звучит музыка. У всех радостное настроение. Представший предо мной в момент нашего знакомства молодой и красивый русский великий князь показался мне сказочным принцем. Я не могла не влюбиться в него. А через два дня и он мне признался, что полюбил меня с первого взгляда.

 Глаза великой княгини наполнились слезами. Поняв её состояние, Мика взяла её руку и, нежно поглаживая, с тихой грустью произнесла:

 – Ваше высочество, не каждому дано такое счастье – испытать глубокую взаимную любовь, какая была у вас с великим князем.

 – Да, милая, но где сейчас эта любовь?

 – Может быть, любовь такое чувство, которое подобно морским приливам и отливам? – попыталась успокоить её фрейлина.

 – Дай Бог, чтобы это было так...

 – Я читала в одном французском романе, ваше высочество, что у мужчин бывает критический возраст, когда они повышенный интерес проявляют к молодым особам и даже порой переживают увлечённость ими...

 Но, спохватившись, добавила:

 – К счастью, это чувство у них быстро проходит...

 – Но у Тино эта увлечённость затянулась... До меня доходят слухи, что в Крыму он повсюду появляется с этой бессовестной балериной...

 Великая княгиня старалась никогда не называть по имени пассию своего мужа.

 Не найдя, чем можно было успокоить великую княгиню, Мика с глубоким вздохом произнесла:

 – Всё проходит, как сказано в писании о царе Соломоне… Пройдёт и это...

 Придворные сплетницы уже успели донести до Мики, как драматически развивались отношения великокняжеской четы. Когда-то, появившись в Петербурге за год до замужества, саксонская принцесса очаровала царское окружение своей красотой, изяществом, весёлым нравом, добродушием и непосредственностью в общении со всеми. Она с усердием стала изучать русский язык, приняла православие. Некоторые находили в её внешности сходство с Марией Стюарт. Это можно было заметить и в её портрете, который висел в одном из залов дворца в Павловске, где проживала великокняжеская семья. После замужества великая княгиня активно занялась благотворительной деятельностью. Становится попечительницей нескольких приютов и больниц. Её увлечённость музыкой разделяет великий князь. Они часто вместе играют на рояле, пытаются сочинять романсы на стихи русских и немецких поэтов. Муж приобщил её к стихам своего воспитателя поэта Жуковского.

 В этот момент ей пришла в голову мысль пригласить в Петербург композитора Иоганна Штрауса.

 Об этом Мике доверительно поведал князь Владимир Шаховской, не скрывавший к фрейлине своей симпатии. Он был одним из молодых адъютантов великого князя.

 – Австриец с блеском выступает во дворцах нашей столицы, здесь, в Павловске, и в Стрельне, – говорил Владимир, не скрывая от Марии ироничной улыбки. – Его обаяние покоряет многие сердца петербургских красавиц. Он посвящает нашей великой княгине вальс и кадриль, которую назвал «Терраса Стрельни». И её сердце не устояло перед этим опытным искусителем... Среди придворных поползли сплетни об её романе с композитором. Слухи дошли и до мужа. С тех пор между супругами как будто пробежала чёрная кошка...
Владимир, каждый раз оказываясь наедине с Микой, подчёркивал своё особое доверительное отношение к ней. Видимо, для большей убедительности он несколько раз напоминал, что имел удовольствие учиться в Пажеском корпусе вместе с её старшим братом Леонидом. Постепенно Мика также стала оказывать ему мелкие знаки внимания, давая понять о своей к нему расположенности. Молодой девушке трудно было не поддаться обаянию высокого, стройного брюнета, принадлежащего к великосветскому обществу. Его галантность и аристократические манеры импонировали графине. Карие глаза князя всегда загорались каким-то трепетным светом при встрече с Микой. Она стала замечать, что ей всё чаще приходило желание хотя бы тайком увидеть его. А если удавалось обменяться с ним несколькими фразами наедине, то вечером она подолгу не могла заснуть, вспоминая минуты их встречи. Это у неё было первое настоящее чувство, которое постепенно захватило всё её существо. По тому, что при встречах на её щеках появлялся предательский румянец и голос начинал дрожать, князь догадался о состоянии девушки. Сделанное им открытие явно льстило его самолюбию.
рафиня Игнатьева пользовалась при дворе, где ещё со времён Екатерины Великой нравы были далеко не пуританские, славой «девы целомудренной» и «высоконравственной». Об этих качествах своей фрейлины великая княгиня поделилась с императрицей. Царица, однажды увидев Мику на балу в Петергофе, пригласила её присесть рядом с ней и попросила рассказать о себе. Эта беседа оставила у государыни приятное впечатление. И когда граф Игнатьев обратился с ходатайством к императору об устройстве своей младшей дочери фрейлиной ко двору его величества, то неожиданно получил ответ, что её императорское величество императрица Мария Фёдоровна изъявила желание взять его дочь Екатерину Николаевну в свою свиту.

 В доме Игнатьевых началась подготовка к важнейшему экзамену в жизни Кати.

 – Маменька, – обратилась Катя к Екатерине Леонидовне, – посоветуй мне, в каком платье предстать на аудиенции перед её величеством?

 Зная вкусы царицы, графиня предложила заказать строгое, но элегантное платье. После продолжительных поисков различных вариантов Катя показала матери свой рисунок.

 – Наверное, такой стиль подойдёт? Приталенное скромное платье будет выглядеть изящным, если его пошить из тонкой шерстяной шотландки в крупную клетку.

 – Да, Катенька, выглядит симпатично.

 – А как тебе – если воротничок сделать стойкой?

 – Сам рисунок ткани подсказывает такой вариант, – согласилась мать и посоветовала: – Планку лифа надо завершить в районе талии изящной баской. Это подчеркнёт достоинство твоей фигуры.

 Катя быстро поправила рисунок. А Екатерина Леонидовна продолжила:

 – Думаю, в том же стиле следует оформить и низ платья. А если скроить рукава по косой, то это добавит изысканность всему наряду.

 В таком платье, без дорогих украшений, с лёгкой завивкой зачесанных назад и собранных в тугой узел своих каштановых волос Катя появилась перед царицей. Её красота и молодость, открытый взгляд, грациозная пластика сразу понравились императрице. Поговорив с ней по-французски и по-немецки, Мария Фёдоровна убедилась в начитанности и широком кругозоре своей новой фрейлины.

 Императрица принимала её в своём кабинете. Войдя в него, Катя в первый момент пришла в изумление: она не могла представить себе, что русская царица живёт в маленьких покоях, обстановка которых свидетельствовала об отсутствии малейших признаков роскоши. Кабинет императрицы, как и рабочий кабинет царя, а также комнаты детей располагались в невысоком сводчатом антресольном этаже Арсенального каре Гатчинского дворца. Позже Катя узнала, что Мария Фёдоровна с любовью называла эти помещения «прелестными пароходными каютами». Всю мебель царь и царица подобрали сами, исходя из собственных вкусов и пристрастий. В кабинете китайские фарфоровые вазы удачно соседствовали с фигурками животных из датского фарфора. Однажды государыня призналась: «Я люблю нашу прекрасную Гатчину с нашими маленькими, но очень удобными комнатами, которые стали даже более красивыми потому, что я взяла только старую красивую мебель в стиле Жаков прошлого века».

 Взойдя на престол предков после убийства его отца террористами, Александр III для обеспечения безопасности своей семьи переехал на постоянное жительство в Гатчинский дворец. С чувством брезгливости и крайнего раздражения он признавался: «Я не боялся турецких пуль и вот должен прятаться от революционного подполья в своей стране».

 Им руководил не столько страх за свою жизнь, сколько опасения, чтобы его любимая Российская империя не подвергалась опасности потерять ещё одного государя. Были и другие преимущества от переезда императора. Расстояние, отделявшее Гатчину от столицы, позволило царю сократить свои представительские обязанности, которые ему не очень импонировали. Кроме того, в результате этого значительно уменьшилось количество визитов родственников, докучавших его бесконечными просьбами. Придворные давно заметили, что его утомляли бессмысленные семейные посиделки. Он не желал бесцельно тратить драгоценное время на малосодержательные разговоры со своими родными и двоюродными братьями и дядями. Не без основания он полагал, что любую встречу с ним родственники использовали, чтобы обратиться с очередной просьбой. В Гатчине он мог всецело предаваться трудам и заботам о великой и многострадальной отчизне.

 После встречи с императрицей Катя написала письмо родителям. В нём сообщила, что, к удивлению своему, во время приёма у государыни она совсем не волновалась. Царица проявила к ней внимание, была проста в обращении и доброжелательна.

 «Её величество, – писала Катя, – в конце беседы лично пожаловала мне Фрейлинский шифр со словами: «Отныне, голубушка, этот шифр должен украшать твой наряд на официальных встречах».

 Я выразила ей сердечную благодарность и поцеловала её царственную руку. Через три дня мне предстоит сопровождать её величество в оперу. Я впервые украшу своё вечернее платье этой золотой брошью в виде монограммы государыни, увенчанной короной и усыпанной бриллиантами. Бант на голубой муаровой ленте очень гармонирует с нежно-лиловым цветом моего платья, фасон которого, маменька, мы выбрали с тобой, когда Мика написала о вкусах государыни».

 Содержание и тон письма убеждали родителей, что Катя пришлась ко двору её величества. Это вселило в них надежду, что о будущем дочерей можно быть спокойными.
На обитателей императорского двора в России смотрели как на небожителей. Для девушек из аристократических семей стать придворными дамами считалось исполнением их заветной мечты. Это открывало перед ними замечательные перспективы для устройства будущей жизни. Как правило, фрейлины выходили замуж за представителей высшего света: старших офицеров императорской гвардии или Генерального штаба, действительных статских советников, дипломатов, крупных землевладельцев и промышленников.

 Императрица с предубеждением относилась к выпускницам Смольного, из которых в основном набирались фрейлины. Она ценила благочестие. Но редко кто из окончивших этот институт отличался таким качеством. Ученицы имели полную свободу в чтении французских романов, которые в ту пору в петербургском обществе имели большой успех. На мораль многих молодых особ такое чтение оказывало совсем не благотворное влияние. При общении с некоторыми из них царица вынесла впечатление об их поверхностном и легкомысленном воспитании. Внешняя привлекательность многих из них контрастировала с внутренним содержанием: им не хватало подлинной культуры. Поэтому Мария Фёдоровна сразу выделила среди них графиню Игнатьеву.

 Царица женской интуицией уловила, что от Кэт, как с самого начала она стала называть новую фрейлину, ничто не грозило её семейному спокойствию. В отношениях между венценосными супругами царили любовь и взаимопонимание. Правда, при дворе нашлись «доброхоты», которые вскоре после венчания цесаревича Александра Александровича и Марии Фёдоровны, как после православного крещения стали называть датскую принцессу, нашептали ей о юношеских увлечениях супруга. Но за прошедшие после венчания годы у неё не было повода усомниться в неверности любимого. Он в этом смысле был прямой противоположностью своего отца, который при жизни законной супруги не скрывал своего романа с княгиней Долгорукой. При дворе, несмотря на прошедшие несколько лет после трагической гибели императора Александра Николаевича, продолжали судачить о его супружеской неверности. Поэтому вполне естественно, что Мария Фёдоровна всеми силами старалась не допустить появления малейших соблазнов для своего мужа. Она довольно скоро стала доверять новой фрейлине свои сокровенные мысли, будучи уверенной, что Кэт никогда и ни в чём её не подведёт. Катя ценила такое отношение. Доверие всегда обязывает. Окружающие довольно быстро поняли, что ровный, доброжелательный характер графини Игнатьевой, которая всегда отвечала на обращённые к ней вопросы или просьбы с милой улыбкой, таит в себе непреклонность и твёрдость, если дело касается чести.
Во время редких встреч со своей сестрой Катя старалась понять, что происходит с Микой. От её прежней жизнерадостности не осталась и следа. Она стала сосредоточенной и задумчивой. На новогоднем балу в Зимнем дворце сёстрам удалось на короткое время уединиться. Катя перед этим заметила, что Мика танцевала с привлекательным молодым офицером и они о чём-то увлечённо разговаривали.

 – Тебе очень идёт этот светло-голубой цвет, – указав глазами на её платье, сделала Катя комплимент сестре.

 Её точёная шея была украшена жемчужным ожерельем.

 Накануне бала Мика советовалась с Катей, какой наряд ей выбрать для этого торжества. Зная вкусы императора и его окружения, ей хотелось иметь платье, напоминающее костюмы русских боярынь семнадцатого века. Увидев её перед балом, великая княгиня пришла в восторг.

 – Какая чудесная диадема с вуалью у вас, милая! – с довольной улыбкой похвалила она свою фрейлину.

 – Идея её изготовить принадлежит моей сестре, – скромно отреагировала Мика. – Она также посоветовала мне эту бархатную накидку с норковой отделкой.

 Накидка удачно гармонировала с голубым платьем из атласа, скроенным с большим вкусом и подчёркивающим её ладную фигуру.

 – А мне понравился твой розовый газовый шарфик, – переводя дыхание после вальса, ответила Мика сестре.

 – Мне его на Новый год подарила государыня, – просто, чтобы это не прозвучало как похвальба, сказала Катя.

 – У нас сейчас ситуация не располагает к подобному, – глубоко вздохнув, намекнула Мика на обстановку в семье своей патронши.

 Не склонная к разговору на щепетильную тему о взаимоотношениях в великокняжеских семьях, Катя спросила:

 – А как зовут твоего партнёра по вальсу?

 Мика зарделась, но не без удовольствия ответила:

 – Князь Владимир Шаховской.

 И после секундной паузы спросила:

 – Катя, ты не находишь, он внешне чем-то напоминает нашего Вовочку?

 Катя ответила не сразу. Ей, по правде, этого не показалась. Она отыскала глазами князя, который в этот момент любезничал с другой фрейлиной великой княгини N., присмотрелась к его внешности и, чтобы случайно отрицательным ответом не задеть самолюбия сестры, проговорила, растягивая слова:

 – Да, пожалуй, ты права… В чертах его лица есть что-то, напоминающее Вовочку.

 Сделала небольшую паузу и, посмотрев в глаза сестре, спросила с интонацией, понятной только им двоим:

 – Мика, это он?

 – Да, – смущённо ответила она.

 Катя молча смотрела на неё. От этого вопрошающего взгляда Мика смутилась, что было крайне редко между сёстрами. Они помолчали. Мика ожидала другой реакции сестры. Ей казалось, что Катя должна была радоваться за неё. Но та почему-то встретила эту новость, столь важную для Мики, с несвойственной ей прохладой, как будто опасалась за будущее дорогого ей человека.

 Уже находясь в Павловске, оставшись одна, Мика мысленно вернулась к их разговору.

 «Не могу понять, что могло Кате не понравиться в князе? Он ведь такой милый! В нём столько обаяния! Все мне только об этом и говорят. И даже великая княгиня выделяет его среди других адъютантов его высочества... Какая девушка может устоять перед ним?! Просто Катя его не знает. Мало ли что ей показалось с первого взгляда. Ей бы радоваться за сестру. А может быть, она завидует мне? – мелькнула ревнивая мысль. Но она её тут же отогнала. – Нет. Катенька не может завидовать. Она не такая. Здесь что-то другое. Может быть, ей стало обидно, что в неё ещё никто не влюбился?»

 Мысли стали путаться. Сказалась усталость дня, и она заснула.
Катя после бала тоже думала о встрече с Микой. И утром следующего дня, по дороге в Гатчину, где постоянно проживал император с семьёй, она вспоминала разговор с сестрой.

«Бедная Мика. Не смогла устоять перед чарами князя. Ведь ему нужны романтические приключения. Поэтому он и увлёк Мику. А жену он будет выбирать из богатого аристократического рода. Ему нужна писаная красавица. Мика, конечно, красивая, но ей, как и мне, всегда при дворе найдутся конкурентки. Мике не нужны любовные забавы. Она – человек глубоких чувств. И предаётся им без остатка. Уже потому, с каким выражением лица князь Шаховской любезничал с какой-то фрейлиной, можно сказать, что сладострастие в его характере. И даже, если паче чаяния, их отношения разовьются в супружеские, то у Мики будет много поводов для мук ревности».
В Троицу великая княгиня N. распорядилась устроить своеобразный «завтрак на траве», для чего должны были подыскать подходящую красивую поляну в одной из ближайших к Павловску рощ. На прогулку были приглашены наиболее близкие к ней дамы, несколько офицеров из свиты его высочества и прислуга. Дни в эту пору стояли прелестные. Ясное безоблачное небо, озарённые солнцем изумрудные рощи и берега реки Славянки, покрытые шелковистыми травами, похожими на разноцветные персидские ковры, отражались в её спокойных водах. Эта картина создавала у всех приподнятое, праздничное настроение. Сидящих в каретах дам сопровождали гарцующие на рысаках офицеры. Среди них гордой посадкой и бравым видом выделялся князь Шаховской на резвом буланом аргамаке. Когда он поравнялся с каретой, великая княгиня с улыбкой обратилась к нему:

 – Вольдемар, вы мне напоминаете средневекового рыцаря, сопровождающего с отрядом телохранителей французскую королеву.

 Польщённый её вниманием, князь ответил комплиментом:

 – Во всей Франции ни в Средние века, ни сейчас не найти таких красавиц, какие удостоили меня чести их сопровождать.

 Дамы встретили его галантный ответ одобрительными улыбками.

 Весело и непринуждённо проходил завтрак. Все хвалили великую княгиню за идею отпраздновать Троицу на природе. Французское шампанское кружило головы. Наконец всем захотелось прогуляться.

 Рядом с Микой шёл князь Шаховской, развлекая её последними анекдотами, популярными в офицерской среде. Графиня с замиранием сердца слушала его, хотя некоторые из шуток показались ей несколько фривольными. Когда они уединились под мрачные своды хвойных великанов, Мика с опаской произнесла:

 – Здесь так таинственно!

 – Представьте, графиня, что мы в храме, – полушёпотом сказал князь.

 – Действительно… Тишина какая-то величественная!

 – Здесь человеку хочется слиться с лесом, со всей природой.

 В этот момент Мика случайно задела ногой ветку. Она бы потеряла равновесие, но крепкая рука Владимира подхватила её. Он прижал девушку к себе и поцеловал. У неё всё поплыло перед глазами. Она испуганно посмотрела на князя. Он с жаром произнёс:

 – Мика, дорогая! Я с первого взгляда полюбил тебя!

 Мика закрыла лицо руками. Князь нежно взял её за плечи, прижал к себе и прошептал:

 – Любимая! Самая, самая прелестная! Ты моя, моя!

 Мика опустила руки и тихо проговорила:

 – Владимир, но вы меня совсем не знаете.

 А он продолжал осыпать её поцелуями.

 – Не надо! Не надо! – настойчивей проговорила она.

 Ей всё-таки удалось отстранить князя. Чтобы успокоить его, она тихо, но твёрдо сказала:

 – Идёмте, Володя! А то нас потеряют и начнут искать. Получится неудобно.

 Эти слова охладили пыл князя. Мика решительно взяла его под руку и повела к тому месту, где проходил завтрак.

 Всю обратную дорогу она тайком поглядывала на князя, стараясь не встретиться с ним глазами. А вечером, оставшись одна, она мысленно вновь и вновь возвращалась к сцене в лесу.

 «Какой он сильный! – с восхищением думала она. – Наверное, когда я запнулась и начала падать, он мог бы легко поднять меня и на руках понести, как пушинку. – Ей даже показалось, что она ощущает на себе его руки. Тело охватила истома. – Хорошо, что я остановила его страсть! Иначе и я и он могли бы потерять контроль над собой… В следующий раз надо быть осмотрительней. Он такой пылкий!»

 Она долго не могла заснуть. В эту ночь она несколько раз просыпалась. Ей снились какие-то кошмары.
Несколько дней кряду её не покидали мысли о князе. Ей хотелось его увидеть снова. Но он был занят службой и не показывался в Павловске.

 Потянулись унылые однообразные дни. Прошёл месяц. Великая княгиня решила по субботам устраивать «журфиксы». Постоянными гостями на них приглашались несколько знакомых молодых офицеров. Среди них был и князь. Оказалось, он обладал красивым баритоном. Знал несколько модных романсов. Это его качество по достоинству оценила хозяйка приёмов, которые проходили в Греческом зале дворца. Она обыкновенно садилась за рояль и исполняла произведения австрийских, итальянских и немецких композиторов. Как правило, кульминацией этих импровизированных концертов были вокальные номера, которые исполнялись фрейлиной – княгиней Долгорукой, обладавшей приятным сопрано, и князем Шаховским.

 После одного из таких приёмов Мария и Владимир прогуливались по аллеям дворцового парка. Серебристая луна отбрасывала таинственные тени от высоких деревьев на лужайки и газоны. Птицы в эту пору уже не поют. Только стрекозы, иногда пролетая мимо, своими крыльями нарушали блаженную тишину.

 – Я не могу забыть тех упоительных мгновений, которые пережил в лесу во время пикника, – прервал молчание князь.

 – Я тоже часто вспоминаю об этом, – едва справляясь с волнением, произнесла Мика. – Только прошу вас, Володя, не надо форсировать события.

 – Я не форсирую! Я ничего не могу поделать с собой! Когда мы вместе, мной овладевает какое-то безумие! Я готов взять тебя на руки и целовать, целовать до бесконечности!

 – Меня трогает ваше внимание... Но надо сохранять благоразумие, – попыталась она успокоить его.

 – Когда человек любит всем существом своим, он забывает о благоразумии!

 Князь резко повернулся к ней. Обнял и поцеловал. Он ощутил дрожь в теле Марии. Это придало ему новые силы… Словно ангел уберёг её от любовного соблазна. Трудно сказать, чтобы мог ещё позволить себе князь, если бы она не опомнилась и с усилием, но нежно не отстранила его от себя со словами:

 – Дорогой Владимир, нам надо возвращаться... Её высочество может потребовать меня к себе. Начнут меня искать... Это вызовет недовольство великой княгини.

 Князь внял просьбе Марии. Они повернули к ярко сиявшему окнами дворцу, из которого доносились приятные звуки итальянской мелодии.

 Войдя в зал, Мария заметила, как игравшая на рояле великая княгиня мельком взглянула на неё и князя. В её взгляде блеснули какие-то новые, до того неизвестные графине огоньки.
Вероятно, такова психология человека. Когда он находится под властью чувств, он порой не замечает очевидного. Словно невидимая пелена закрывает от него реальность. Он идеализирует того, кто вошёл в его сердце. Иногда наделяет его несвойственными привлекательными чертами. Отгоняет от себя мысль, что в характере его любимого может быть что-то отрицательное. Всё в нём видится в радужном свете. Попытки близких людей предостеречь его от возможных неприятностей влюблённый человек встречает с обидой. Ему кажется, что несправедливо вторгаются в сокровенную сферу его души. А если чувство влюблённости не взаимное, то, как правило, для любящего человека эта история оканчивается драматической, а то и трагической развязкой.

 Такое испытание непостижимый рок приготовил и Марии. Она стала замечать, что великая княгиня в последнее время начала прихорашиваться. Она уже не появлялась на людях, даже перед ней, как особо доверенной фрейлиной, в небрежном виде, непричесанной и не благоухающей изысканными парижскими духами. Мика ещё не знала, что дамы бальзаковского возраста могут переживать возвращение волнующих чувств своей молодости. Великая княгиня, выбирая себе наряды к вечернему чаю, на который она имела обыкновение приглашать не только своих фрейлин, но и адъютантов супруга, подолгу примеряла одно платье за другим, добиваясь того, чтобы скрыть предательскую полноту. Всё реже великая княгиня заговаривала с Микой о неверности мужа, о его любовной страсти. Она уже не упоминала о нём с прежним раздражением и холодным отчуждением. Уже не изводила окружающих упрёками в безразличии к её слабеющему здоровью. К ней возвращалось желание играть на рояле. Особенно в присутствии гостей. Она даже стала напевать романсы. В её глазах появились лукавые огоньки. И это при том, что до Петербурга по-прежнему доходили слухи о всё более откровенных любовных похождениях её мужа. Придворные из уст в уста передавали слова великого князя, сказанные им при представлении знакомым своей любовницы в крымском имении Ореанда: «В Петербурге у меня жена казённая, а здесь – законная».

 И вдруг в Петербург из Ореанды прибывает великий князь. Он должен был принять участие в заседании Государственного совета. Невольно Мика становится свидетельницей неприятных семейных ссор великокняжеских супругов. Взаимные обвинения сыпались одно за другим. Они не стеснялись присутствия уже взрослеющих детей и прислуги.

 Встретившись с сестрой, Мария с искренним огорчением посетовала:

 – Я оказалась свидетельницей отвратительных сцен. – Она призналась в этом, несмотря на своё правило никогда не говорить ни с кем о происходящем в окружении великой княгини.

 Не видевшая никогда сестру в таком возбуждении Катя с тревогой в голосе спросила:

 – Что случилось? Ты чем так расстроена?...

 – Не могу понять, как могут люди императорской семьи вести себя, словно одесские портовые грузчики? Помнишь, как маменька всегда просила нас побыстрее миновать одесский привоз?

 – Да,можно понять великую княгиню... Весь Петербург уже знает, что для своей возлюбленной великий князь купил шикарный особняк на Английской набережной.

 – Жена со слезами упрекала его в том, как мог он просить государя пожаловать своим внебрачным детям фамилию Князевы и потомственное дворянство.

 Чтобы немного успокоить сестру, Катя сказала:

 – Но ты же знаешь, такой прецедент недавно был, благодаря царской милости светлейшей княгине Юрьевской и её детям в Бозе почившего императора, – намекнула она на известную всем в столице историю.

 – В гневе великий князь сам стал упрекать супругу в измене... Он набросился на неё с обвинениями, что она совращает его молодых адъютантов...

 – А он назвал фамилию адъютанта? – испытующе посмотрела Катя на сестру.

 Фрейлины царицы уже судачили об этой пикантной истории. И Кате было известно, кто стал тайным любовником великой княгини.

 – Нет. Он только заявил ей: «Немедленно собирайся за границу, чтобы об этом моём позоре не узнали при дворе». И она начала собираться в Швейцарию.
Лишь с отъездом за границу великой княгини одна из фрейлин с откровенным злорадством нашептала Марии, что этим любовником был князь Владимир Шаховской. Иных доказательств и не надо было. Его сразу же после скандала в Павловске перевели в Туркестан.

 Для Марии это был психологический шок, от которого она долго не могла прийти в себя. Первое время она находилась в каком-то оцепенении.

 Как правило, супруги и возлюбленные последними узнают об изменах своих любимых. Измены всегда переживаются болезненно. Но если изменяет человек, которому отданы самые сокровенные, глубинные чувства души, её заветные тайны и мечты, то справиться с этим потрясением, с этой травмой сердца в состоянии только человек сильный нравственно и крепкий духом.

 «Значит, все его клятвы были притворством?! – обливалась она слезами, когда никто её не видел. – Значит, всё было обманом?!... Как он мог предать меня?!... Ведь я поверила ему, его обещаниям… Я готова была отдать ему себя без остатка… Зачем, зачем он это сделал?!... Ну, если бы его соблазнила какая-нибудь молодая девушка, было бы не так обидно. Но изменить со стареющей и уже некрасивой женщиной?! – пыталась Мика успокоить себя, как будто в другом случае она страдала бы меньше. – Это так гадко! Так ужасно! Даже если бы он валялся у меня в ногах и просил прощения, я никогда бы ему не простила подлой измены… Есть что-то низменное, отвратительное в его поступке».

 Она по своему воспитанию не могла представить себе, чтобы человек, клявшийся ей в любви, мог испытывать подобное чувство ещё к кому-либо. Для неё это чувство было святым. Она была убеждена, если его испытывают два юных существа, то их отношения обязательно должны завершиться венчанием. И чтобы она не делала, её мысли постоянно возвращались к предательскому поступку князя Шаховского. В этот момент у неё сдавливало дыхание. Душевная боль не проходила, она саднила, словно сердце кровоточило от полученной физической раны. Мике казалось, что все окружающие за глаза смеются над ней. В каждом обращённом на неё взгляде она читала насмешку, или злорадство, или упрёк. Хотя мало кому в голову приходили такие мысли. К ней по-прежнему относились с уважением. Её ценили за ровный и отзывчивый характер. За её чуткость и доброту. Она не знала, что делать ей дальше.

 Решение подать прошение об отставке пришло к ней, когда среди придворных стали сплетничать о новых недостойных поступках великой княгини в швейцарском городке Веве. От обывателей городка в Северную Пальмиру дошли слухи, будто бы русская вельможная дама имела непристойную связь с двумя замужними женщинами тридцати лет, которых она щедро одаривала за интимные услуги. Видимо, не только внешне великая княгиня напоминала Марию Стюарт. Их сближали и тайные страсти, которые были свойственны легендарным обитательницам острова Лесбос.

 Об этом Мария узнала из письма подруги, находившейся вместе с великой княгиней в Швейцарии. Она с брезгливостью отбросила письмо. В её груди сдавило дыхание. Лицо побледнело. Ещё миг, и она могла бы задохнуться. Мария усилием воли встала, подошла к окну, открыла форточку. Прохладный воздух ворвался в комнату. Глубоко вздохнув, она немного успокоилась. После недолгих размышлений села за стол и написала просьбу об отставке. Затем написала письмо Кате.
Сумрачным осенним вечером сестры, взявшись под руки, прохаживались по перрону вокзала. Душевные муки оставили свой след на лице и фигуре Марии. Она заметно похудела, лицо осунулось, вокруг глаз образовались тёмные круги.

 «Только бы Катюша не стала выражать мне сочувствия, – думала Мария. – Я этого не вынесу и могу ненароком обидеть её неосторожным словом... Это так неприятно, когда тебя начинают утешать».

 Кате невыносимо жаль было сестру. Она понимала, стоит ей только выразить какое-то сожаление или сострадание, это сразу же вызовет у Мики поток слёз или раздражение. Они молчали.

 «Бедная, бедная Мика! – думала Катя. – Как она переживёт это искушение?... Что она будет делать?... Чем сможет заглушить своё горе?... И я ничего не могу сделать для неё. Любое моё слово сожаления или увещания обернётся обидой и только отдалит нас друг от друга».

 Мария нарушила молчание:

 – Не знаю, смогу ли я объяснить всё папеньке и маменьке, чтобы они правильно меня поняли? – на глазах у неё выступили слёзы.

 – Они поймут, – как можно спокойнее сказала Катя. – Ты только не расстраивайся... И всё образуется.

 – Ты думаешь? – с надеждой спросила Мика.

 – Уверена!... А ты займёшься тем, что будешь помогать папа’ – разбирать его архив. Он ведь писал, что приступил к мемуарам...

 – Это мне будет по-настоящему интересно, – уже более спокойно произнесла Мика. – К тому же, как ты знаешь, у него в последнее время сильно ослабло зрение. И я смогу помочь ему: он будет диктовать, а я за ним записывать. Ведь у него была такая богатая и напряжённая дипломатическая жизнь...

 Раздался третий звон колокола. Неприятный, резкий голос кондуктора объявил:

 – Дамы и господа, поезд отправляется!

 Сёстры крепко обнялись. Мика вошла в вагон. Поезд тронулся, быстро набрал скорость, унося её в родное имение Круподеринцы.

 Катя мысленно благословила сестру, попросила Богородицу избавить от мук и тягостных страданий её душу, укрепить нравственно и придать новые силы. Ей невыносимо было жаль Мику.

 «За что, за что Бог послал ей такое испытание?... – не отпускал её сознание вопрос. – Она ведь такая добрая… Никогда никому не делала и не сделает ничего плохого… Жаль папеньку и маменьку: они ведь тоже будут переживать за Мику... »

 Она села в коляску. Приказала кучеру везти её в Гатчину. Всю дорогу её не оставляли грустные мысли. Под стать настроению была и погода. Мрачными показались ей каменные громады Петербурга. Она будто увидела их впервые. Туманная мгла и сырость придавали им таинственный и устрашающий вид. Серое небо с низкими, плывущими со стороны моря тучами грозно нависало над городом.
Оказавшись в своей комнате, Катя не смогла сдержать своих чувств. Она живо представила себе, какие душевные муки испытывает любимая сестра. Перед её мысленным взором возникли дорогие лица матери и отца, их грустные глаза. Ей ужасно захотелось оказаться в этот миг вместе с ними, крепко обнять их и утешить ласковыми словами. Они всегда проявляли такую нежность и заботу о своих детях! Кате хотелось хоть чем-то выразить им свою безраздельную благодарность и любовь. Слёзы текли по её щекам. Она долго сидела в печальной задумчивости. Потом взяла чистый лист бумаги и стала писать письмо родителям, проникнутое теплотой и нежностью.

 В этот год зима наступила ранее обычного. В середине ноября стояли морозы, точно в январе. Плотный лёд сковал реки и пруды. Часто завывали метели. С моря тянул насквозь пронизывающий северный ветер. Но когда стихала вьюга и тучи уходили за горизонт, то солнце сверкало так сильно, что на сияющий синевой снег невозможно было без боли в глазах смотреть. Все деревья от инея походили на убранных фатой невест с прихотливыми жемчужными уборами.

Для Кати потянулись ничем не примечательные дни исполнения своих обязанностей при государыне. Вечерами ей приходилось сопровождать императрицу в театр. Катя уже не испытывала робости и смущения в присутствии императора. Он был прост и добр в общении, хотя его могучая фигура с окладистой русой бородой многим казалась устрашающей.

 Императрица всегда держалась с большим достоинством, величественно, с сознанием своего царственного положения. Её нежный овал лица и выразительные голубые глаза подчёркивали тёмные брови изящных линий и чёрные, как у испанки, прекрасные волосы, уложенные в красивую причёску, которую венчала усыпанная бриллиантами диадема. Она любила украшения. На ней часто можно было видеть роскошное колье из белого золота с висящими в виде крупных капель рубинами, вокруг которых сверкали бриллианты, и такие же серьги, подаренные мужем перед их венчанием. В торжественных случаях Мария Фёдоровна предпочитала шёлковые платья голубых и лиловых тонов, которые своим покроем акцентировали её стройную фигуру с тонкой талией и открывали изящные плечи.

 В царской ложе, кроме императора и императрицы, иногда находились и великие князья. Они тоже были приветливыми и добрыми. В них не было никаких признаков надменности и высокомерия. Во время одного из спектаклей, когда все наслаждались великолепным исполнением арий заезжим итальянским тенором, Катя несколько раз поймала на себе внимательный взгляд великого князя Михаила Михайловича, который приходился дядей императору, хотя был с ним почти одного возраста, и находился в приятельских отношениях с наследником. Тогда она не придала никакого значения проявленному к ней вниманию члена императорской семьи, известного в свете как весёлый, красивый молодой человек и великолепный танцор.

 «Мало ли что мне могло показаться, – с некоторой отрешённостью подумала Катя. – Может быть, он просто задумался. И случайно его взгляд остановился на мне».

 Первое время после отъезда Мики она пребывала в состоянии подавленности и безразличия. Хотя все служебные обязанности она выполняла чётко и с неизменной прилежностью. Внешне она ничем не выдавала своего настроения и глубоких переживаний. Приветлива и предупредительна была в отношении неё и государыня, постоянно демонстрируя свою благожелательность. К Кате, как и прежде, в свободные минуты заходили другие фрейлины. Её душевную доброту и отзывчивость все ценили очень высоко. К ней тянулись. Особенно те, кто нуждался в утешении и сострадании или кто из подруг хотел поделиться переполнявшими их чувствами.

 Некоторые искренне сожалели об отъезде Мики. Все высказывали о ней комплименты и похвалы и были совершенно естественны в своих чувствах. Кате было приятно слышать такие мнения. Она не сразу решилась написать об этом домой, полагая, что тем самым ещё больше разбередит душевную рану Мики. Но когда получила от неё и родителей письма, которые свидетельствовали о том, что спокойная домашняя обстановка и нежная забота близких благотворно отразились на самочувствии сестры, то в подробностях сообщила о лестных отзывах в её адрес.

Фрейлины Высочайшего двора представляли собой своеобразную касту. Молодым отпрыскам высшей знати кружила голову сама мысль быть отмеченными благосклонным вниманием придворной дамы. Порукой этому служили внешний лоск, изящество манер и блеск остроумия придворных кавалеров. В их среде не было темы, более волнующей горячую молодецкую кровь, чем романтические истории, рассказывающие о победах над нежными сердцами придворных фей.

 Столь же трепетно между собой барышни обсуждали после очередного бала, кто из кавалеров пленил весь двор своей галантностью, бравым видом, с каким изяществом и грацией кружил в туре популярного вальса.

 По загадочным законам психологического притяжения среди фрейлин формировались небольшие группки, где каждая поверяла другим свои сокровенные мечтания.

 Хохотушка и лакомка Варенька Капнист, никогда не реагирующая на незлобные шутки подруг по поводу её полноватой фигуры, с утра постучала в дверь комнаты графини Игнатьевой.

 – Котёнок, – так между собой она ласково называла Катю, – хватит спать!...

 Вся сияющая от переполнявших её радостных чувств, она нежно обняла подругу и, не дав ей ответить, защебетала:

 – Какой прекрасный бал был вчера!... Даже её величество не отказала себе в удовольствии три раза принять приглашение к танцу.

 – Да, праздник удался на славу! – согласилась Катя.

 – Я заметила, как красавец Багратиони не отходил от тебя весь вечер, – и немой вопрос застыл в её голубых глазах.

 – Это Софья Орбелиани представила мне князя по его просьбе, – как можно спокойнее сказала Катя, чтобы у подруги не сложилось превратное впечатление, будто бы она увлеклась им.

 – А разве ты его до этого не знала?...

 – Нет... Мне Оленька Долгорукова говорила, что в свите государя есть флигель-адъютант кахетинский князь, который ей очень нравится.

 – Я знаю, она была в него влюблена... Но сейчас её вниманием завладел Гуго – князь Дитрихштейн...

 – Мне грузинский князь показался интересным... Он во время танца говорил о его родной Кахетии. Слушая его рассказ, я подумала, как же красиво люди говорят о своей родине!... Мне даже захотелось там побывать… А когда он упомянул город Телави, я спросила, знает ли он, что там похоронен муж бывшей фрейлины вдовствующей императрицы баронессы Вревской...

 – А ты откуда знаешь об этом?

 – Мне маменька когда-то рассказывала... Она была знакома с баронессой.

 – И что ответил тебе князь?

 – Он об этом не знает.

 – Я так и думала...

 – Я сказала ему, что барон – герой войны на Кавказе... Он был большим другом грузин. Князь обещал написать своим родственникам, чтобы они позаботились о могиле барона.

 Вареньке не терпелось поделиться переполнявшей её радостью. Она всегда рассказывала Кате как близкой подруге все свои сокровенные тайны, зная, что Катя никогда её не выдаст и не подведёт.

 – Ты знаешь, дорогой мой Котёночек, вчера мой любимый Мышонок во время танца сказал мне, что на Пасху, наконец, всё решится: его отец поедет к моим батюшке и матушке, чтобы просить у них моей руки...

 – Милая Варенька, я тебя искренне поздравляю! – она нежно обняла подругу и поцеловала. – Граф Алексей Мусин-Пушкин – это хорошая партия… А как ты думаешь, твои родители дадут согласие?...

 – Нисколечко не сомневаюсь!... Я им не раз писала, что очень люблю моего Алёшиньку. А если они любят свою Вареньку, то не должны ей возражать...

 И при этих словах звонко рассмеялась. Она не могла скрыть, что душу её переполнял восторг. Да и не в её характере было скрывать свои чувства.

 Кате нравилась непосредственность и искренность Вареньки, которая обладала чарующим обаянием. Во время их частых прогулок вдоль Серебряного озера, прилегающего к Гатчинскому дворцу, Варенька любила рассказывать о своих близких. О том, как в детстве родители по вечерам устраивали читки русских, французских и немецких книг. Кате это напоминало семейные вечера в Крупке. Из этих рассказов Катя поняла, что родительская забота о воспитании детей (у Вари было двое младших братьев и сестра) благотворно сказалась на её образовании. Катю восхищала подруга своим умом, быстротой реакции, изяществом и ласковостью, которые удачно сочетались с её практической жилкой. Однако иногда Катя замечала в ней вдруг ни с того ни с сего прорывавшийся дух противоречия. Узнав, что на Пасху будет решаться судьба Вареньки, Катя порадовалась за неё. Но в то же время она взгрустнула, потому что ей было жаль предстоящей разлуки с подругой: согласно установленному порядку, фрейлины, выходившие замуж, подавали прошения об отставке. Исключения были крайне редкими.

Пасху при дворе его величества все ждали с большим нетерпением. В канун Пасхи каждой придворной даме императрица присылала коллекцию шёлковых и бархатных отрезов, из которых они выбирали ткань на платье. Через день или два выбранная ткань присылалась в красивой упаковке в качестве подарка её величества. Этот обычай был заведён ещё при Екатерине Великой.

 В последний день Великого Поста, с субботы на воскресенье, Катя вместе с другими фрейлинами сопровождала царственную чету в дворцовую церковь. Служба проходила торжественно и пышно. Катя мысленно переносилась в скромный церковный храм в любимой Крупке, где в этот момент родители вместе с Микой и Володей присутствовали на праздничной литургии. Когда владыка возгласил: «Христос Воскресе!», Катя, как и все участники молебна, дружно стала повторять эти заветные слова. Её душа наполнилась неизъяснимым светлым чувством радости, словно на неё снизошла благодать. В этот миг ей казалось, что все печали и невзгоды ушли в прошлое, а впереди непременно наступят долгожданные счастливые дни.

 Ранним утром после литургии императрица в сопровождении дам и кавалеров направилась в большой украшенный зал дворца. На приёме присутствовали полки, шефом которых была Мария Фёдоровна. Государыня стояла в центре зала. Мимо неё проходили вначале старшие офицеры, затем младшие и рядовые чины. Она каждому пожимала руку и вручала фарфоровое пасхальное яйцо, на котором с одной стороны было начертано «Х.В.» («Христос Воскресе!»), с другой – монограмма императрицы.

 Такая же церемония проходила в Арсенальном зале, где Александр III поздравлял свои подшефные полки. Разница была лишь в том, что с рукопожатием каждый получал троекратный поцелуй его величества.

После приёма императрицей подшефного полка к Кате подошла княжна Орбелиани. Несмотря на проведённую ночь в храме и присутствие на только что закончившейся утомительной церемонии, она выглядела бодрой и весёлой. Катя догадалась, что княжна непременно заговорит с ней о кахетинском князе. И действительно, после нескольких фраз взаимной любезности княжна сказала:

 – Князь Багратиони благодарил меня за то, что я его представила вам... Он мне признался, что вами очарован...

 – Мне он тоже показался интересным, – ответила Катя с той нейтральной интонацией, которая не давала основания судить о её истинных чувствах.

 – У нас в Грузии род князей Багратиони очень почитают, – в её голосе Катя уловила нотки гордости.

 – А почему?

 – Это очень древний род. Он восходит к библейскому пророку Давиду.

 – Но Давид – израильский пророк? – удивлённо проговорила Катя.

 – По легенде, которую хорошо знают в Грузии, династию Багратиони основал один из потомков царя Давида, прибывший в давние времена на Кавказ.

 Заметив неподдельное внимание, с которым её слушала Катя, княжна рассказала, что княжеский дом Багратиони – Давидашвили, к которому относился и князь Тимури Багратиони, сыграл важную роль в становлении царства Грузия. Из этого рода происходила княжна Мария, ставшая одной из невест царя Фёдора Алексеевича Романова.

 «Неслучайно Софи рассказывает мне это, – догадалась Катя. – Наверняка, её попросил об этом князь Тимури. Нам, русским, не мешало бы поучиться у грузин тому, как они поддерживают друг друга... Значит, он действительно хочет поближе познакомиться со мной».

 Перед её мысленным взором возник привлекательный образ князя. Его тёмные, как смоль, волнистые волосы, тонкий чуть с горбинкой нос, чувственные губы, волевой подбородок, крепкие широкие плечи и тонкая талия частенько останавливали на себе взгляды представительниц прекрасного пола.

 Предположение не обмануло Катю. Князь Багратиони хотел воспользоваться предстоящим балом, чтобы привлечь к своей персоне внимание понравившейся ему фрейлины.

Накануне бала у Кати было странное предчувствие. Ей казалось, что в этот вечер произойдёт нечто важное для неё. Отсюда необычное волнение, которого она ранее не испытывала, готовясь к какому-либо многолюдному собранию. Осматривая себя в зеркало в новом платье, изготовленном из подаренного императрицей светло-голубого шёлка с едва заметными крупными лилиями, она осталась довольна собой. Открытые мраморно-белые плечи и руки радовали глаз своей красотой и молодостью. Изящный фрейлинский шифр на левой стороне корсажа был единственным украшением её наряда. Небольшая яркая роза кокетливо виднелась в пышной причёске.

 Войдя вместе с другими фрейлинами в ярко освещённый Арсенальный зал, который был полон приглашённых, Катя с удовольствием заметила, что мужчины с любопытством и немым восторгом обращали на неё свои взгляды. Это успокоило её. Она почувствовала себя свободно и невольно улыбнулась. Праздничность событию придавали орхидеи и пальмы, привезённые из царских оранжерей. Ими были украшены стены галерей и главная лестница, ведущая в зал. Издавна был заведён порядок, в соответствии с которым немалое число придворной прислуги трудилось над украшением дворца, а лучшие повара и кондитеры «колдовали» над изготовлением диковинных напитков и яств.

 Здесь присутствовал весь петербургский свет. Офицерские мундиры различных цветов, на которых сверкали ордена, эполеты и аксельбанты, соперничали с блеском драгоценностей элегантных дам. Некоторые из них были в придворных платьях, в виде стилизованных русских сарафанов и в кокошниках. Молодые девушки украшали себя только живыми цветами. Кавалергарды выделялись своими красными мундирами. Это была их бальная униформа. Рядом с ними эффектно выглядели гусары в пурпурных доломанах с щёгольски накинутыми на плечи ментиками, которые были обшиты собольим мехом. Казачьи офицеры были одеты в красные черкески и высокие кавказские сапоги. Особым шиком смотрелись на этом разноцветном фоне белоснежные кирасирские мундиры. Столь же живописны в своих одеяниях были члены дипломатического корпуса. Высших царских чиновников можно было отличить по чёрным сюртукам, спереди богато расшитым золотом.

 Пока публика заполняла зал, главный дирижёр бала объяснял своим помощникам порядок танцев. Для удобства управления балом он разделил зал на каре, равные числу своих помощников. В соседней к залу галерее был устроен буфет с шампанским, различными морсами и прохладительными напитками, заморскими фруктами, печеньями и конфетами в вазах.

 Радостную неразбериху и весёлый гомон голосов нарушил трёхкратный удар, который произвёл обер-церемониймейстер нарядным жезлом из дерева дорогой породы и с набалдашником из слоновой кости. Все замолчали и с напряжением стали смотреть на дверь, из которой через несколько минут появилась царская семья. Под звуки полонеза из оперы Глинки «Жизнь за царя» Александр III в сопровождении императрицы вступил в зал. За ними парами шли по старшинству великие князья и княгини. Они торжественно шествовали по образовавшемуся людскому коридору. Царь и царица заняли свои места в специально приготовленных креслах. Бал открылся традиционным полонезом из оперы «Евгений Онегин». Дуайен дипломатического корпуса американский посол Уайт Эндрю удостоился чести первым пригласить царицу. Император пригласил супругу французского посла. За ними пошли пары из членов царской семьи и дипломатического корпуса.

 Первым подошёл к Кате князь Багратиони. Он галантным поклоном поприветствовал её и пригласил на танец. Она одарила его своей милой улыбкой и смело положила руку на его плечо. Князь нежно обнял её тонкую талию своей крепкой рукой, и они закружились в ритме популярного вальса.

 – Вы так легко танцуете! – сделал он ей комплимент.

 – Это потому, что вы хороший партнёр, – с задорным блеском в глазах ответила она.

 – Я после нашей первой встречи непрестанно думал о вас. И мне очень хотелось вновь вас увидеть...

 Катя сразу поняла, что если не сменить тему разговора, то последуют заверения кавалера в нежных чувствах, способные завести их далеко. Вряд ли подобного рода заверения бывают искренними. Поэтому она попыталась заговорить на другую тему.

 – Сегодня здесь особенно торжественная атмосфера, вы не находите, князь?

 – Да, вы правы... Весь Петербург собрался в Гатчине, чтобы засвидетельствовать свои верноподданнические чувства его императорскому величеству...

 Князь взглядом показал Кате на кружившуюся невдалеке пару.

 – Это французский посол. Я на днях сопровождал его величество во время прогулки с французом и стал невольным свидетелем забавного разговора.

 И он в лицах начал изображать его.

 «Это правда, ваше величество, что в России едят гречку?» – подобострастно заглядывая в глаза императора, спросил посол.

 «Да, но почему вас это интересует?» – удивился государь.

 «Дело в том, что у нас гречку дают только скотине», – с оттенком самодовольства заявил посол.

 «А, правда, что французы едят лягушек?» – бесстрастным тоном задал ему вопрос император.

 «Да, ваше величество... А почему вы об этом спрашиваете?» – не понял подвоха француз.

 «У нас эту гадость не дают даже скотине», – пренебрежительно ответил государь.

 Рассказ, похожий на анекдот, вызвал улыбку у Кати. Чтобы сгладить оплошность незадачливого посланника, Катя призналась, что ей очень понравилась Франция, где она побывала вместе со своей семьёй несколько лет назад.

 – Мне Франция тоже нравится, – сказал Тимури Багратиони. – Она мне напоминает мою родину... Там такой же мягкий климат и такие же красивые горы, как у нас в Грузии… В Петербурге все в восторге от французских вин... Но я считаю, что наши грузинские вина намного лучше французских, – с некоторым апломбом заявил князь.

 – Я думаю, что всё зависит от вкуса, – сказала Катя, с улыбкой посмотрев в глаза князю, чтобы в её взгляде он прочёл призыв не распаляться. После короткой паузы она продолжила:

 – Папа мне говорил, что он высоко ценит грузинские вина.

 – У нас в Грузии очень уважают графа Игнатьева, – неожиданно признался князь, понимая, что это будет приятно Кате. – У нас знают о том, как много сделал он, отстаивая перед турками дело православных христиан.

 В этот момент стихла музыка. Провожая партнёршу, князь попросил разрешения пригласить её на кадриль. Она ответила, что хотела бы пропустить следующий танец и немного отдохнуть.

 Стоявшие небольшой группой подруги встретили её шутливыми намёками на её успех. Кате нравилась царившая на балах атмосфера непринуждённых разговоров, ни к чему не обязывающих фраз и взаимных банальных комплиментов блестящей и оживлённой толпы улыбающихся лиц. Она замечала, что на балу даже хорошо знакомые ей люди в изысканных нарядах приобретают непривычный вид. Глядя на них, Катя испытывала чувство, похожее на восприятие человеком весеннего преображения природы, когда в одну ночь плодовые деревья покрываются цветами, словно невесты подвенечными нарядами.

 Катю сразу же взяла под руку Варенька и застрекотала:

 – Милый Котёнок, у нас с Мышонком уже всё решилось. Наши родители обо всём договорились. На Красную горку будет свадьба. Я с удовольствием приглашаю тебя. Ты получишь официальный пригласительный билет.

 Катя начала её благодарить. Зазвучала музыка. Боковым зрением она заметила, что к ней подходит великий князь Михаил Михайлович. Парадная форма флигель-адъютанта его величества придавала ему мужественный вид. Кате было известно, что на эту должность он был назначен недавно. Ранее он служил в лейб-гвардии Егерского полка. Как и многие офицеры, великий князь, следуя установленной императором моде, носил бороду, которая делала его чуть старше своих лет. Едва уловимый запах французских духов свидетельствовал об его тонком вкусе.

 – Pardon! – с лёгким поклоном попросил он прощения за прерванный разговор. – Графиня, вы не откажете мне этот танец? – не дождавшись её ответа, протянул Кате свою небольшую руку.

 Она извинилась перед Варенькой, посмотревшей на обоих то ли с удивлением, то ли с восторгом, и не посмела отказать великому князю. В первое мгновение её охватило такое волнение, что сердце готово было выскочить из груди. Катя машинально следовала за партнёром, подчиняясь его воле. Его рука, поддерживавшая Катю за талию, была горяча и тревожила её своей энергией. Она быстро овладела собой, ответила нежной улыбкой на дежурный комплимент Михаила Михайловича о её танцевальной пластике и внимательно посмотрела на него. Когда их взгляды встретились, Катя заметила, как в его глазах вспыхнул восторженный блеск, порозовели щёки, а губы искривила улыбка смущения. Он на секунду прервал начатый им рассказ о недавнем посещении выставки картины Василия Верещагина «Шипка-Шейново» и своём впечатлении от этого полотна. Уловив, что от смущения он может потерять нить разговора, Катя пришла ему на помощь:

 – Мне папа' рассказывал, что во время его поездки через зимний перевал на Шипке перед окончанием войны с турками он чуть не сорвался в пропасть. Лишь счастливая случайность спасла ему жизнь.

 Великий князь догадался о мотивах Катиной реплики и ещё больше покраснел. Справившись с секундным замешательством, князь заметил:

 – Само Провидение спасло тогда графа Игнатьева для заключения Сан-Стефанского договора, – говоря эти слова, князь был уверен, что Катя по достоинству оценит его отношение к дипломатическому искусству её отца.

 Она ответила ему благодарным взглядом. Это придало смелости князю.

 – В то время наша семья жила в Тифлисе, и, когда пришло известие о мире, весь город торжествовал.

 Музыка стихла. Провожая партнёршу, князь испросил разрешения пригласить её на очередной тур вальса. Она с удовольствием приняла приглашение. Продолжая во время нового танца начатый разговор, она спросила:

 – А вам понравилась Грузия?...

 – Да. Это чудесный край. Вы же знаете, как о нём и людях Кавказа писали Пушкин и Лермонтов. – При этих словах он улыбнулся.

 Теперь была её очередь покраснеть, поскольку великий князь сделал ударение на словосочетании «людях Кавказа». Катя догадалась, что его фраза содержала намёк на её танец с грузинским князем. Она не ошиблась: следующая фраза подтвердила её догадку:

 – Князь Баргатиони не оставляет ни одно дамское сердце равнодушным, – с оттенком некоторой ревности заметил Михаил Михайлович.

 Катя насколько можно хладнокровно ответила:

 – Надо признать, он хороший танцор.

 – Он этим отличался ещё в Пажеском корпусе.

 – Так вы давно знакомы с ним? – удивилась Катя.

 – Князь учился на год младше меня. А в Пажеский корпус его рекомендовал мой папа', будучи наместником Кавказа.

 Произнеся эти слова, он засомневался: «Не расценит ли графиня моё замечание, как желание покрасоваться перед ней?» Поэтому он решил сделать комплимент кахетинцу:

 – Мы вместе с ним были в свите государя во время его визита в Тифлис. Князь был удостоен похвалы императора за полезные советы об обычаях грузин и их культуре.

 Но Катя тактично сменила тему. Ей тоже хотелось сделать приятное Михаилу Михайловичу:

 – Её величество государыня однажды очень высоко отозвалась о благотворительной деятельности на Кавказе вашей матушки – её высочестве Ольге Фёдоровне.

 Князь лёгким пожатием руки и кивком головы поблагодарил Катю. Он, как и его братья и сестра, очень любил свою мать, которая всю себя посвятила заботам о муже и детях.

 От внимания Кати не скрылось, что почти всё время за ними наблюдал князь Баргатиони. В какой-то миг, встретившись с ним взглядом, она прочла в его глазах и ревность, и укор, и восхищение, и ещё нечто такое, что было не совсем понятно ей. В её душе тоже возникло сложное чувство.

 «Не обидела ли я его отказом, согласившись принять приглашение великого князя? Он может расценить это как моё высокомерие», – думала она, делая сложную фигуру в танце и едва вникая в смысл слов, обращённых к ней в этот момент партнёром.

 Сомневался и князь Багратиони:

 «Может быть, я что-то сказал не то? Почему графиня отказала мне, а согласилась танцевать с великим князем? – задавался он вопросом. – «Постараюсь пригласить её на мазурку, – подбодрил себя князь.

 Но сделать этого ему не удалось. Михаил Михайлович, к удивлению Кати и её подруг, просил удостоить его чести быть Катиным партнёром и в котильоне, и в мазурке.

 Багратиони, чтобы не дать повода к ироничным замечаниям своих сослуживцев, вынужден был пригласить другую партнёршу.

 Мазурка особенно удавалась Михаилу Михайловичу. Кто не знал его лично, мог принять великого князя за природного поляка: столь гордо была посажена его голова и изящны движения стройной высокой фигуры. Он вёл свою даму с грацией и достоинством. В завершение танца он изысканно по-французски поблагодарил Катю, выразив надежду увидеть её вновь на представлении гастролировавшей в Петербурге итальянской оперной дивы.

 Накануне бала у Кати было странное предчувствие. Ей казалось, что в этот вечер произойдёт нечто важное для неё. Отсюда необычное волнение, которого она ранее не испытывала, готовясь к какому-либо многолюдному собранию. Осматривая себя в зеркало в новом платье, изготовленном из подаренного императрицей светло-голубого шёлка с едва заметными крупными лилиями, она осталась довольна собой. Открытые мраморно-белые плечи и руки радовали глаз своей красотой и молодостью. Изящный фрейлинский шифр на левой стороне корсажа был единственным украшением её наряда. Небольшая яркая роза кокетливо виднелась в пышной причёске.

 Войдя вместе с другими фрейлинами в ярко освещённый Арсенальный зал, который был полон приглашённых, Катя с удовольствием заметила, что мужчины с любопытством и немым восторгом обращали на неё свои взгляды. Это успокоило её. Она почувствовала себя свободно и невольно улыбнулась. Праздничность событию придавали орхидеи и пальмы, привезённые из царских оранжерей. Ими были украшены стены галерей и главная лестница, ведущая в зал. Издавна был заведён порядок, в соответствии с которым немалое число придворной прислуги трудилось над украшением дворца, а лучшие повара и кондитеры «колдовали» над изготовлением диковинных напитков и яств.

 Здесь присутствовал весь петербургский свет. Офицерские мундиры различных цветов, на которых сверкали ордена, эполеты и аксельбанты, соперничали с блеском драгоценностей элегантных дам. Некоторые из них были в придворных платьях, в виде стилизованных русских сарафанов и в кокошниках. Молодые девушки украшали себя только живыми цветами. Кавалергарды выделялись своими красными мундирами. Это была их бальная униформа. Рядом с ними эффектно выглядели гусары в пурпурных доломанах с щёгольски накинутыми на плечи ментиками, которые были обшиты собольим мехом. Казачьи офицеры были одеты в красные черкески и высокие кавказские сапоги. Особым шиком смотрелись на этом разноцветном фоне белоснежные кирасирские мундиры. Столь же живописны в своих одеяниях были члены дипломатического корпуса. Высших царских чиновников можно было отличить по чёрным сюртукам, спереди богато расшитым золотом.

 Пока публика заполняла зал, главный дирижёр бала объяснял своим помощникам порядок танцев. Для удобства управления балом он разделил зал на каре, равные числу своих помощников. В соседней к залу галерее был устроен буфет с шампанским, различными морсами и прохладительными напитками, заморскими фруктами, печеньями и конфетами в вазах.

 Радостную неразбериху и весёлый гомон голосов нарушил трёхкратный удар, который произвёл обер-церемониймейстер нарядным жезлом из дерева дорогой породы и с набалдашником из слоновой кости. Все замолчали и с напряжением стали смотреть на дверь, из которой через несколько минут появилась царская семья. Под звуки полонеза из оперы Глинки «Жизнь за царя» Александр III в сопровождении императрицы вступил в зал. За ними парами шли по старшинству великие князья и княгини. Они торжественно шествовали по образовавшемуся людскому коридору. Царь и царица заняли свои места в специально приготовленных креслах. Бал открылся традиционным полонезом из оперы «Евгений Онегин». Дуайен дипломатического корпуса американский посол Уайт Эндрю удостоился чести первым пригласить царицу. Император пригласил супругу французского посла. За ними пошли пары из членов царской семьи и дипломатического корпуса.

 Первым подошёл к Кате князь Багратиони. Он галантным поклоном поприветствовал её и пригласил на танец. Она одарила его своей милой улыбкой и смело положила руку на его плечо. Князь нежно обнял её тонкую талию своей крепкой рукой, и они закружились в ритме популярного вальса.

 – Вы так легко танцуете! – сделал он ей комплимент.

 – Это потому, что вы хороший партнёр, – с задорным блеском в глазах ответила она.

 – Я после нашей первой встречи непрестанно думал о вас. И мне очень хотелось вновь вас увидеть...

 Катя сразу поняла, что если не сменить тему разговора, то последуют заверения кавалера в нежных чувствах, способные завести их далеко. Вряд ли подобного рода заверения бывают искренними. Поэтому она попыталась заговорить на другую тему.

 – Сегодня здесь особенно торжественная атмосфера, вы не находите, князь?

 – Да, вы правы... Весь Петербург собрался в Гатчине, чтобы засвидетельствовать свои верноподданнические чувства его императорскому величеству...

 Князь взглядом показал Кате на кружившуюся невдалеке пару.

 – Это французский посол. Я на днях сопровождал его величество во время прогулки с французом и стал невольным свидетелем забавного разговора.

 И он в лицах начал изображать его.

 «Это правда, ваше величество, что в России едят гречку?» – подобострастно заглядывая в глаза императора, спросил посол.

 «Да, но почему вас это интересует?» – удивился государь.

 «Дело в том, что у нас гречку дают только скотине», – с оттенком самодовольства заявил посол.

 «А, правда, что французы едят лягушек?» – бесстрастным тоном задал ему вопрос император.

 «Да, ваше величество... А почему вы об этом спрашиваете?» – не понял подвоха француз.

 «У нас эту гадость не дают даже скотине», – пренебрежительно ответил государь.

 Рассказ, похожий на анекдот, вызвал улыбку у Кати. Чтобы сгладить оплошность незадачливого посланника, Катя призналась, что ей очень понравилась Франция, где она побывала вместе со своей семьёй несколько лет назад.

 – Мне Франция тоже нравится, – сказал Тимури Багратиони. – Она мне напоминает мою родину... Там такой же мягкий климат и такие же красивые горы, как у нас в Грузии… В Петербурге все в восторге от французских вин... Но я считаю, что наши грузинские вина намного лучше французских, – с некоторым апломбом заявил князь.

 – Я думаю, что всё зависит от вкуса, – сказала Катя, с улыбкой посмотрев в глаза князю, чтобы в её взгляде он прочёл призыв не распаляться. После короткой паузы она продолжила:

 – Папа мне говорил, что он высоко ценит грузинские вина.

 – У нас в Грузии очень уважают графа Игнатьева, – неожиданно признался князь, понимая, что это будет приятно Кате. – У нас знают о том, как много сделал он, отстаивая перед турками дело православных христиан.

 В этот момент стихла музыка. Провожая партнёршу, князь попросил разрешения пригласить её на кадриль. Она ответила, что хотела бы пропустить следующий танец и немного отдохнуть.

 Стоявшие небольшой группой подруги встретили её шутливыми намёками на её успех. Кате нравилась царившая на балах атмосфера непринуждённых разговоров, ни к чему не обязывающих фраз и взаимных банальных комплиментов блестящей и оживлённой толпы улыбающихся лиц. Она замечала, что на балу даже хорошо знакомые ей люди в изысканных нарядах приобретают непривычный вид. Глядя на них, Катя испытывала чувство, похожее на восприятие человеком весеннего преображения природы, когда в одну ночь плодовые деревья покрываются цветами, словно невесты подвенечными нарядами.

 Катю сразу же взяла под руку Варенька и застрекотала:

 – Милый Котёнок, у нас с Мышонком уже всё решилось. Наши родители обо всём договорились. На Красную горку будет свадьба. Я с удовольствием приглашаю тебя. Ты получишь официальный пригласительный билет.

 Катя начала её благодарить. Зазвучала музыка. Боковым зрением она заметила, что к ней подходит великий князь Михаил Михайлович. Парадная форма флигель-адъютанта его величества придавала ему мужественный вид. Кате было известно, что на эту должность он был назначен недавно. Ранее он служил в лейб-гвардии Егерского полка. Как и многие офицеры, великий князь, следуя установленной императором моде, носил бороду, которая делала его чуть старше своих лет. Едва уловимый запах французских духов свидетельствовал об его тонком вкусе.

 – Pardon! – с лёгким поклоном попросил он прощения за прерванный разговор. – Графиня, вы не откажете мне этот танец? – не дождавшись её ответа, протянул Кате свою небольшую руку.

 Она извинилась перед Варенькой, посмотревшей на обоих то ли с удивлением, то ли с восторгом, и не посмела отказать великому князю. В первое мгновение её охватило такое волнение, что сердце готово было выскочить из груди. Катя машинально следовала за партнёром, подчиняясь его воле. Его рука, поддерживавшая Катю за талию, была горяча и тревожила её своей энергией. Она быстро овладела собой, ответила нежной улыбкой на дежурный комплимент Михаила Михайловича о её танцевальной пластике и внимательно посмотрела на него. Когда их взгляды встретились, Катя заметила, как в его глазах вспыхнул восторженный блеск, порозовели щёки, а губы искривила улыбка смущения. Он на секунду прервал начатый им рассказ о недавнем посещении выставки картины Василия Верещагина «Шипка-Шейново» и своём впечатлении от этого полотна. Уловив, что от смущения он может потерять нить разговора, Катя пришла ему на помощь:

 – Мне папа' рассказывал, что во время его поездки через зимний перевал на Шипке перед окончанием войны с турками он чуть не сорвался в пропасть. Лишь счастливая случайность спасла ему жизнь.

 Великий князь догадался о мотивах Катиной реплики и ещё больше покраснел. Справившись с секундным замешательством, князь заметил:

 – Само Провидение спасло тогда графа Игнатьева для заключения Сан-Стефанского договора, – говоря эти слова, князь был уверен, что Катя по достоинству оценит его отношение к дипломатическому искусству её отца.

 Она ответила ему благодарным взглядом. Это придало смелости князю.

 – В то время наша семья жила в Тифлисе, и, когда пришло известие о мире, весь город торжествовал.

 Музыка стихла. Провожая партнёршу, князь испросил разрешения пригласить её на очередной тур вальса. Она с удовольствием приняла приглашение. Продолжая во время нового танца начатый разговор, она спросила:

 – А вам понравилась Грузия?...

 – Да. Это чудесный край. Вы же знаете, как о нём и людях Кавказа писали Пушкин и Лермонтов. – При этих словах он улыбнулся.

 Теперь была её очередь покраснеть, поскольку великий князь сделал ударение на словосочетании «людях Кавказа». Катя догадалась, что его фраза содержала намёк на её танец с грузинским князем. Она не ошиблась: следующая фраза подтвердила её догадку:

 – Князь Баргатиони не оставляет ни одно дамское сердце равнодушным, – с оттенком некоторой ревности заметил Михаил Михайлович.

 Катя насколько можно хладнокровно ответила:

 – Надо признать, он хороший танцор.

 – Он этим отличался ещё в Пажеском корпусе.

 – Так вы давно знакомы с ним? – удивилась Катя.

 – Князь учился на год младше меня. А в Пажеский корпус его рекомендовал мой папа', будучи наместником Кавказа.

 Произнеся эти слова, он засомневался: «Не расценит ли графиня моё замечание, как желание покрасоваться перед ней?» Поэтому он решил сделать комплимент кахетинцу:

 – Мы вместе с ним были в свите государя во время его визита в Тифлис. Князь был удостоен похвалы императора за полезные советы об обычаях грузин и их культуре.

 Но Катя тактично сменила тему. Ей тоже хотелось сделать приятное Михаилу Михайловичу:

 – Её величество государыня однажды очень высоко отозвалась о благотворительной деятельности на Кавказе вашей матушки – её высочестве Ольге Фёдоровне.

 Князь лёгким пожатием руки и кивком головы поблагодарил Катю. Он, как и его братья и сестра, очень любил свою мать, которая всю себя посвятила заботам о муже и детях.

 От внимания Кати не скрылось, что почти всё время за ними наблюдал князь Баргатиони. В какой-то миг, встретившись с ним взглядом, она прочла в его глазах и ревность, и укор, и восхищение, и ещё нечто такое, что было не совсем понятно ей. В её душе тоже возникло сложное чувство.

 «Не обидела ли я его отказом, согласившись принять приглашение великого князя? Он может расценить это как моё высокомерие», – думала она, делая сложную фигуру в танце и едва вникая в смысл слов, обращённых к ней в этот момент партнёром.

 Сомневался и князь Багратиони:

 «Может быть, я что-то сказал не то? Почему графиня отказала мне, а согласилась танцевать с великим князем? – задавался он вопросом. – «Постараюсь пригласить её на мазурку, – подбодрил себя князь.

 Но сделать этого ему не удалось. Михаил Михайлович, к удивлению Кати и её подруг, просил удостоить его чести быть Катиным партнёром и в котильоне, и в мазурке.

 Багратиони, чтобы не дать повода к ироничным замечаниям своих сослуживцев, вынужден был пригласить другую партнёршу.

 Мазурка особенно удавалась Михаилу Михайловичу. Кто не знал его лично, мог принять великого князя за природного поляка: столь гордо была посажена его голова и изящны движения стройной высокой фигуры. Он вёл свою даму с грацией и достоинством. В завершение танца он изысканно по-французски поблагодарил Катю, выразив надежду увидеть её вновь на представлении гастролировавшей в Петербурге итальянской оперной дивы.



 После бала Катю одолевали сомнения: «Что значат те знаки внимания, которые мне оказал великий князь?... Если это не простая любезность с его стороны, то во что могут вылиться наши отношения?... Да, он мил. В нём много обаяния. Любая из фрейлин сочтёт за честь его ухаживания. Но могу ли я быть уверена, что ему нравлюсь?... И почему ему захотелось увидеть меня вновь в театре?»

 Ей вспомнилась его манера говорить. Она будто услышала его голос, который волновал её, проникал глубоко в сердце. В этот момент она испытала такое чувство, словно знала великого князя давно. Это вызвало у неё далёкие воспоминания и ощущения, которые переживала в минуты одиночества, когда душа наполнялась непостижимой радостью за то, что она являлась частью этого мира. Но вдруг эта радость сменялась сомнениями, сознанием несовершенства жизни, неизъяснимой тоской и непроглядной пустотой. Катя поняла, что теперь при встречах с великим князем уже не сможет быть с ним, как прежде, спокойна и холодна. Ей понадобится напряжение душевных сил, чтобы внешне проявлять полное самообладание, которое столь необходимо при дворе его величества.

 Чем ближе подходил день их предстоящей встречи в опере, тем тревожнее становилось у неё на душе. В ложе театра она ответила сдержанно на его приветствие, отметив про себя, что в этот вечер он выглядел особенно привлекательно.

 Великий князь был в элегантном фраке. Сверкавшая белизной манишка и такого же цвета галстук бабочка подчёркивали природную бледность его красивого с тонкими чертами лица. Темные волосы на левый пробор и голубые глаза придавали ему романтический вид. Он и на этот раз как бы случайно оказался в соседнем с ней кресле. От волнения Катя с трудом следила за происходящим на сцене. В самый кульминационный момент оперной арии она почувствовала, что Михаил Михайлович протянул к ней руку и передал маленькую записку. Её содержимое Катя смогла прочесть лишь у себя в комнате.

 Князь писал: «Я ещё раз благодарю вас, графиня, за то подлинное счастье, которое вы подарили мне на балу. Почти каждый миг нашего общения я храню в памяти, как драгоценный бриллиант. Мы с братом Сандро (так привыкли мы его называть ещё в Тифлисе) приглашены его высочеством цесаревичем в гости. На следующей неделе будем у наследника. И я хотел бы надеется, что вы не откажете в любезности принять моё приглашение погулять вместе по Нижнему Голландскому саду Гатчинского дворца».

 Катя несколько раз прочитала записку. От волнения у неё сжалось сердце. Она встала из-за стола и начала ходить по комнате. Ей было известно, что через три дня государь с супругой убывает на яхте «Александрия» в Данию по приглашению короля – отца Марии Фёдоровны. Две недели будет проходить официальный визит российского императора.

 «Значит, великий князь неслучайно именно на следующей неделе приглашает меня на эту прогулку, – думала Катя. – Он знает, что у меня появится свободное время от службы. И формального повода отказать ему не будет. Да мне и не хочется ему отказывать. Он такой милый! Такой деликатный! С ним не скучно и очень интересно. Он хороший рассказчик».

 Занятая приготовлением императрицы к визиту, Катя постоянно мысленно возвращалась к предстоящей встрече с великим князем.

 Вечерами она подолгу не могла заснуть. Пыталась представить, как всё будет происходить. Ей никогда прежде не случалось быть на свидании с молодым человеком. Её занимали мысли о том, что надеть на встречу с князем, какую сделать причёску. Она была убеждена, что всё должно выглядеть не вычурно, естественно и просто, но при этом изящно и элегантно.

Наступил день проводов императорской четы в зарубежную поездку. Весь двор и дипломатический корпус прибыли на пристань, где находилась празднично украшенная царская яхта. Церемония началась, когда в роскошной карете прибыл император с супругой в сопровождении эскадрона донских казаков, скакавших в боевой готовности с грозно сверкавшими на солнце пиками. Государь был в парадном мундире алого цвета гвардейского полковника датского короля. Этим жестом ему хотелось сделать своеобразный комплимент своему тестю. После торжественного марша Преображенского полка император под руку с императрицей поднялся на борт яхты. Раздался артиллерийский салют, яхта, движимая паровым катером, медленно отошла от берега. В открытое море её сопровождали корабли «Штандарт» и «Рюрик».

 С отъездом императрицы образ жизни Кати резко изменился. Весь день у неё был свободен от занятий и обязательного сопровождения государыни во время её посещений больниц и приютов, которые были на попечении её величества. Катя заполняла время любимым увлечением – чтением книг на русском, французском и немецком языках. Она уносилась в мечтах от обстоятельств реальной жизни. Бурная фантазия переносила её в другие времена и другие страны, а чувствительное сердце переживало за героев, как за живых и знакомых ей людей. Она находилась в мире прекрасного сказочного вымысла, в котором царили райское блаженство любви и безумная жестокость ненависти, самоотверженная доброта милосердия и свирепая беспощадность зла. От переполнявших эмоций она не могла продолжать чтение. Катя откладывала книгу и долго сидела задумавшись, а в её воображении одна за другой проносились сцены прочитанного.

 В ожидании встречи с великим князем, которого про себя она так же, как и его близкие, стала называть ласково Миш-Миш, Катя часто прерывала чтение, живо вспоминала счастливые минуты жизни в Крупке, живописные просторы окрестностей села, поля и леса, где она часто с родителями, сестрой и братьями созерцала красоты этих мест, где испытывала смешанные чувства восхищения и жизнерадостности, сменяемые смутными настроениями печали и религиозной сосредоточенности, которые всегда оставляли что-то тягостное на сердце и пробуждали желание покоя и тишины.

 Непривычное для себя душевное беспокойство испытывал и великий князь. Ему стоило немалого внутреннего напряжения, чтобы осмелиться и написать фрейлине записку с приглашением на свидание. Он не был уверен, что приглашение будет принято. До знакомства с Катей у него были незначительные амурные увлечения, которые не оставили в его сердце заметных следов.

 Неудачными оказались его попытки в Лондоне добиться руки принцессы Мэри, в Дармштадте – принцессы Ирэны Гессенской, а также старшей дочери принца Уэльского Луизы. При этом им руководили отнюдь не романтические чувства, а скорее династические соображения.

 Он всецело отдался службе и светским развлечениям. Роскошная петербургская жизнь нравилась ему своей лёгкостью и беззаботностью.

 В Кате он сразу увидел не только милую и чистую душой девушку, с которой можно приятно проводить время на балах. От других его знакомых она отличалась глубиной ума и заметной эрудицией. За непродолжительное время её службы фрейлиной о ней сложилось мнение, как о человеке глубокого интеллекта, изящества и внутренней культуры. Многих восхищало её умение быть со всеми тактичной и ни при каких обстоятельствах не терять самообладания. Поэтому Михаил первое время в её присутствии робел. Он понимал, что не стоит в общении с Катей говорить банальный вздор и плоские, шаблонные комплименты, обычные в то время в свете.

 После бала он испытывал непреодолимое желание видеть её вновь. У него было такое чувство, что рядом с ней он как будто становился чище и светлее душой. За сказанными во время танцев друг другу словами скрывалось нечто большее, чем просто слова: их интонации и взгляды говорили о том, что внутренне они чувствуют взаимную симпатию.

 Князь стал думать, как можно было бы увидеть её вновь. И тут он узнаёт о предстоящем визите в Данию его величества. Более подходящего случая для встречи с Катей не могло представиться. А когда Сандро сказал ему, что наследник пригласил их в гости, то он решился написать ей записку.

 Теперь он ждал момента, когда увидит её вновь. И это ожидание становилось тем томительнее, чем ближе был день его визита с братом к цесаревичу. По дороге в Гатчину он машинально поддерживал разговор, который вёл с ним Сандро, об общих знакомых, не вдаваясь глубоко в его смысл. Вероятно, брат догадывался о причинах Миш-Мишиного настроения. Он не стал приставать к нему с вопросами, зная, что придёт время и Миш-Миш сам расскажет ему, чем заняты его мысли.

 Сыграв с царевичем и братом две партии безика (эту игру любил наследник), Михаил нашёл удобный повод, чтобы оставить партнёров играть вдвоём, а сам отправился на прогулку по парку. Через прислугу он сообщил Кате, что с нетерпением ожидает её у парадного входа во дворец.

 Сердце готово было выскочить у него из груди. «Вдруг по каким-то причинам она не сможет выйти и пришлёт мне об этом записку» – мучила его мысль. Минуты ожидания тянулись медленно, словно время остановилось. Наконец появилась её грациозная фигура. Улыбка застыла на его лице. Когда Катя подошла, он густо покраснел, слегка склонил голову и пожал протянутую ему для приветствия изящную руку.

 – Как я рад вас видеть, графиня! – слегка срывающимся от волнения голосом произнёс князь.

 Катя справилась с нахлынувшими чувствами и, придавая голосу спокойную интонацию, ответила:

 – Благодарю вас за любезность, ваше высочество.

 – Сегодня чудесная погода, и мы можем с вами погулять по парку в своё удовольствие, – сказал князь заранее заготовленную фразу. До встречи он долго размышлял над содержанием будущего разговора. Ему не хотелось показаться назойливым, но одновременно не пристало быть и скучным.

 Катя посмотрела на него и увидела в его глазах выражение того трепетного восхищения, которое она заметила во время танцев с ним. В последние дни она с учащённым биением сердца вспоминала это выражение его взгляда. И теперь в первый момент их встречи её охватило чувство радостной гордости. Кате не нужно было каких-то слов признаний, чтобы понять его душевное состояние.

 Они медленно шли по прямым, посыпанным мелким гравием и толчёным кирпичом дорожкам чудесного дворцового парка, ведя неспешный разговор о последних столичных новостях. Ласковое июльское солнце, прозрачный воздух, наполненный благоуханием трав и цветов, распустившихся на живописных газонах, создавали у них настроение умиротворения и редкой душевной гармонии.

 Катя с удовольствием отметила про себя его волнение вначале их встречи. И теперь, когда по мере разговора князь совсем овладел собой, её подкупала очаровательная простота его поведения. Это успокоило Катю, сделав их общение лёгким и непосредственным.

 Они дошли до каменной лестницы и поднялись на площадку, где пересекались дорожки. Отсюда открывался восхитительный вид на панораму Голландского сада, на Серебряное озеро с Чесменским обелиском и на Горбатый мост. Видимо, место, на котором они находились, обладало какой-то особой энергетикой, потому что князь вдруг взял её руки в свои и возбуждённо заговорил:

 – Дорогая Екатерина Николаевна, с первых минут, как я вас увидел, я понял, что вы – моя судьба!... Ваши слова, ваши движения вызывают у меня такие чувства, что я готов их слушать и наблюдать за вами бесконечно!... – Он произнёс это так твёрдо, так настойчиво, что в первый момент она не знала, что ответить. Но, преодолев замешательство, Катя как можно спокойнее сказала:

 – Не надо, не надо!... Ваше высочество! – стараясь при этом освободить свои руки.

 – Простите меня, если вам это неприятно, – покорно проговорил князь, выпуская её руки. – И прошу, не называйте меня ваше высочество. Зовите меня Миша или, как все наши меня зовут, просто – Миш-Миш... Меня так называют с детства. Родители мне говорили, что я, когда был совсем меленьким, на вопрос: «Как тебя зовут? – отвечал: «Миш-Миш».

 Это непосредственное признание вызвало нежную улыбку Кати.

 Он внимательно всматривался в неё, стремясь понять, не обиделась ли она. Но сколь ни взволновало Катю это бурное признание, она сумела придать своему лицу спокойное выражение, даже мило улыбнулась и произнесла:

 – Пойдёмте!... Сегодня здесь так прелестно!... – сделав паузу, добавила:

 – Тогда вы зовите меня Катя или, как называет меня её величество, – Кэт...

 Эти слова успокаивающе подействовали на князя. Они продолжили прогулку. Время летело быстро. В оживлённых разговорах прошло часа два. Прежде чем им расстаться, князь попросил встречи на следующий день. Катя с заметным удовольствием согласилась.



 Вернувшись к себе, Катя от переполнявших её чувств не знала, чем себя занять. Она взяла оставленную перед прогулкой книгу и попыталась продолжить чтение. Ей было жаль героиню романа, ставшую жертвой неверности ветреного мужа. Как вдруг подумала: «Ведь уступи Мика мольбам князя Шаховского и прости его за измену, он постоянно обманывал бы её, а она страдала, как страдает бедная Долли».

 Катя отложила книгу, её мысли вернулись к разговору с великим князем. Вспомнилось его покорное выражение лица и глаз, его красивая речь, когда он рассказывал о своих поездках по стране и загранице. Она обратила внимание на то, что Михаил свободно цитировал стихи Пушкина, признавшись, что очень любит его поэзию. Многие высказанные князем мысли были близки и Кате. «Неужели между нами могут возникнуть серьёзные отношения? Ведь он всё-таки великий князь. Его ухаживания за мной могут вызвать столько зависти ко мне со стороны других фрейлин. Может быть, следует дать ему понять это?» – появились у неё сомнения.

 Но она решительно отклонила эти мысли. К ней вновь вернулось то волшебное состояние, которое она испытывала, идя рядом с князем, слушая его слова. В них ощущалось его чуткое и трепетное отношение к ней, желание ей понравиться. И это душевное состояние пьянило Катю новым, доселе неизвестным ей вином, которым ей хотелось всё более и более наслаждаться.

 Вскоре она поняла, что Михаил – это человек искренней доброжелательности, лишённый снобизма, который довольно часто встречался в людях, принадлежащих к высшему обществу. Катя, конечно, не могла не вспомнить истории, произошедшей с Марией. Но, думая об этом, невольно сравнивала Михаила с князем Шаховским, приходя к убеждению, что великий князь вызывает у неё доверительное отношение к себе.

 Их встречи проходили ежедневно до возвращения императорской четы из Дании. Прогулки продолжались уже по нескольку часов. Разговор касался последних светских новостей, спектаклей в театре и прочитанных книг. Беседы становились всё откровенней и непринуждённей. Это сближало их духовно. Они освободились от того напряжения, которое поначалу сковывало их беседы. У Кати не оставалось сомнения, что Михаил проявляет к ней не праздный интерес салонного ловеласа. Сознание этого пробуждало в ней радостное, возбуждающее чувство, которое охватывало всё её существо жгучим желанием как можно чаще видеть его, слушать его ровный и приятный голос, вызывающий у неё учащённое сердцебиение.


Михаил после каждой встречи с Катей испытывал такой подъём душевных сил, что, казалось, мог бы свернуть горы. У него словно пелена спала с глаз. Он понял, что именно такую девушку, как Катя, ему давно хотелось встретить и полюбить. Он не думал о том, куда могут завести их взаимные чувства. Главное было – видеть её, говорить с ней, наслаждаться тем, с каким вниманием она слушает его и милой улыбкой встречает его шутки. Взгляд её дивных глаз так и проникал в душу князя. Его доселе свободное от трепетных чувств существо сосредоточилось на одном желании – быть как можно чаще с Катей и добиться от неё взаимной любви. «Наверное, это и есть подлинное счастье! – иногда приходила ему в голову мысль. – Большего мне и не надо. Лишь бы она была рядом, и я имел возможность слышать музыку её слов». Он испытывал при этом почти ощущение её близости. И это очень волновало его молодую кровь. Его воображение рисовало одну захватывающую дух картину за другой. От этих назойливых чувств он вечерами подолгу не мог заснуть. А проснувшись утром, сразу начинал думать о новой предстоящей встрече.

 Его пленяла в ней нравственная и духовная глубина, прямота и чистота сердца. Катя с охотой рассказывала Михаилу о своей жизни вместе с родителями в Турции, о семейных традициях. Эти рассказы вызвали у него искреннее уважение к родителям Кати. Он понял, что от них она унаследовала очаровательную простоту в общении с людьми и ту природную доброту и приветливость, которые неизменно вызывали к ней симпатии окружающих. По мере общения с Катей ему становилось всё более ясно, что именно в семье Катя находила и нравственную силу, и чувство долга, и прочную основу своих принципов и своей неизменной доброжелательности.

 Перемену в его настроении не мог не заметить Сандро, с которым они были близки и не скрывали друг от друга сокровенных чувств. Поначалу брат принял увлечённость Михаила прелестной фрейлиной как очередной флирт, не имеющий серьёзных последствий. К тому же в этот период Сандро был без ума от великой княгини Ксении Александровны, сестры цесаревича, любимой дочери императрицы. Она отвечала ему взаимностью, но долго скрывала это чувство. Как страшную тайну она однажды поведала об этом наследнику, который порадовался за неё, поскольку питал к Сандро искреннюю дружескую привязанность.

Отношения Кати и великого князя стали предметом светских досужих разговоров и сплетен. Среди фрейлин мнения разделились. Одни были рады за Катю. Другие, вероятно, завидовали ей, поэтому находили особое удовольствие в том, чтобы с иронией высказываться об этой страсти. Как-то Катя стала невольной свидетельницей разговора сестёр Альбединских – дочерей генерал-адъютанта Петра Павловича Альбединского, который в недавнем прошлом был варшавским генерал-губернатором. Младшая Ольга с таинственной улыбкой сообщила старшей – Марии:

 – Поговаривают, что у Миш-Миш серьёзные намерения. Он даже собирается сделать предложение графине...

 – Разве мало в Европе владетельных домов?! Или там перевелись высокородные невесты?! – с сарказмом заметила Мария.

 – Ты же знаешь, что у нас стало модным всё русское, – насмешливо ответила Ольга.

 В этот момент, заметив Катю, она зарделась от смущения. Катя промолчала на такой откровенный выпад, но подумала: «Сёстры вроде бы, производят впечатление людей образованных, но рассуждают как провинциалки из прошлого века».

 Уединённой встречи с Катей искала княжна Орбелиани. Такой момент ей представился.

 – Хотела передать вам, графиня, приветы от князя Багратиони, – сказала она по-французски.

 – Благодарю вас, княжна, – также по-французски ответила Катя. – Предайте ему мои самые добрые пожелания.

 – Он просил сообщить вам, – перешла она на русский, – что своё обещание он выполнил.

 – Что вы имеете в виду? – сразу не поняла Катя.

 – Могила барона Вревского в Телави приведена в порядок. – С подчёркнутой многозначительностью ответила княжна.

 Это известие обрадовало Катю. Её глаза засветились нежностью. Она взяла княжну под руку и с теплотой в голосе сказала:

 – Милая княжна, предайте князю Тимури, что я очень-очень высоко оценила его заботу и верность данному слову. – Подумав секунду, добавила: – Это так благородно с его стороны!...



 
По возвращении царствующей четы из Дании жизнь фрейлин её величества вошла в свою обычную колею. С особой озабоченностью Мария Фёдоровна относилась к попечительству. После заграничной поездки ей хотелось проверить состояние патронируемых учреждений. Это были учебные заведения, больницы и дома призрения. Она имела практику навещать их неожиданно, без предварительного уведомления. Зная существующие в стране обычаи, императрица была убеждена, что таким образом лучше осуществлять контроль. К тому же ей были не по душе пышные приёмы, которые скорее походили на плохо поставленное театрализованное представление, чем на искреннее проявление верноподданнических чувств. Сопровождающие государыню никогда не знали заранее, куда именно она направляется. Садясь в карету, Мария Фёдоровна сообщала о маршруте лишь камер-казаку, а тот передавал кучеру.

 Посещать больницы и приюты императрица предпочитала в сопровождении Кати. Ей импонировала манера этой фрейлины общаться с больными и ранеными в больницах и госпиталях. Искренняя, не показная доброта и чуткость Кати к страждущим располагали к ней больных. Это не могло не обратить на себя внимание Марии Фёдоровны, которая и сама старалась говорить с каждым пациентом, внимательно и сердечно выслушивать их просьбы, пытаясь помочь им, утешить, облегчить страдания людей. Однажды, возвращаясь после очередного посещения больницы, она поинтересовалась:

 – Кэт, голубушка, откуда у вас такие навыки обхождения с больными?...

 Катю немного смутил этот вопрос. Собравшись с духом, она ответила:

 – Знаете, ваше величество, меня этому научили маменька и моя бабушка княгиня Голицына... Во время войны с турками они всегда привлекали нас с сестрой Марией к уходу за ранеными в домашнем госпитале, который организовали в нашем имении... Брали нас и в Киев, где мы в госпиталях ухаживали за ранеными... Там я и научилась, как обходиться с больными...

 – Достойный пример милосердия, – похвалила государыня. Подумав, она добавила: – Бескорыстная любовь к людям – это всё-таки самая чистая любовь, это настоящий Божий дар...

 Катя вспомнила, что однажды нечто подобное она слышала и от своей бабушки. Ей было приятно, что императрица заметила её идущее от сердца усердие. Нежная улыбка осветила её лицо, отчего в белом одеянии сестры милосердия она сделалась ещё привлекательнее. Направляясь в больницы и госпитали, Мария Фёдоровна имела обыкновение надевать именно такое облачение, требуя того же от сопровождающей её фрейлины.


С великим князем Катя не виделась уже две недели. Это время он был на каких-то учениях. Сегодня она получила от него записку, в которой он просил встречи и обещал сообщить что-то важное. С замиранием сердца она шла на свидание. Заметив его, идущего по дорожке парка, Катя отметила, что на сей раз он шёл быстрым и твёрдым шагом, что выдавало его решительный настрой. Подойдя к ней, он низко поклонился и приложился к поданной ему руке.

 – Эти две недели тянулись для меня, как вечность! – переводя дух, сказал он.

 Его лицо пылало румянцем. Катя смотрела на князя и чувствовала, что вот сейчас он произнесёт заветную фразу. Она не ошиблась. Он собрался с духом и, пристально глядя ей в глаза, проговорил:

 – Дорогая Кэт, все эти дни я много думал о нас. И пришёл к выводу, что ты для меня – сама жизнь!... Я люблю тебя всей силой души своей и готов отдать тебе свою любовь и всего себя!.. Я постоянно думаю о тебе. Мечтаю о том, как нам вдвоём будет хорошо… Я прошу твоей руки!... Если ты ответишь согласием, это будет самый счастливый день в моей жизни!... – с волнением закончил он и замолчал, устремив на неё вопросительный взгляд.

 Катя выдержала этот пристальный взгляд. Но в первый момент не нашла, что ответить. Она ждала этих слов. Ей очень хотелось услышать их от него, хотя боялась признаться самой себе в этом желании. Но когда он произнёс их, она испытала такое состояние, которое испытывает человек перед тем, как броситься в воду в незнакомом месте. Она сделала усилие над собой, чтобы побороть трепетное чувство, охватившее её сердце, и подобрать нужные слова. Лицо князя, показавшееся ей в эту минуту особенно привлекательным, было напряжено ожиданием.

 – Миша, милый, я тоже люблю тебя, – наконец произнесла она. – Ты стал для меня самым дорогим человеком... Вот тебя не было две недели, так я не могла дождаться, когда ты приедешь...

 Она помолчала. Князь с восхищением и надеждой глядел на неё.

 – Конечно, Миша, я даю согласие тебе, – тихо, но чётко произнесла Катя.

 Она хотела ещё что-то сказать, но у него вырвалось:

 – Боже мой! Как я счастлив!...

 Он стал страстно целовать её руки. Его лицо приобрело такое выражение, которое бывает у ребёнка, ожидающего ласку матери, и которое всегда подкупало Катю.

 – Да, да… я счастлив! – повторил он, продолжая поцелуи. – Любовь моя,... я люблю тебя и буду принадлежать только тебе... Эта любовь и есть моё счастье!...

 Сильное чувство, охватившее всё его существо, словно по электрическим проводам, передалось и Кате. Когда они встретились взглядами, в его глазах она увидела покорность, даже робость и умиление. Это успокаивающе подействовало на неё. И он, как будто физически, ощутил то же самое. Он заметил, что лицо Кати осветилось сиянием нежной улыбки любви. Ему стало ясно, что она по достоинству оценила его простые, но от этого не менее дорогие и искренние слова признания в самых светлых и глубоких чувствах.

 Мысленно каждый из них вознёсся в какой-то новый, доселе неизвестный мир, который был наполнен светлыми, возвышенными и прекрасными ощущениями. С высоты этого мира будущее казалось им спокойным и безоблачным, наполненным только радостью и блаженством. В эти минуты князь видел в облике Кати, в её речи, интонации, движении её губ, выражении глаз столько обаяния, что его невозможно выразить обычными словами! В их сиянии он узрел и бесконечное доверие к нему, и милую ласку, и надежду на неизведанное счастье, и ожидание глубочайшей всепоглощающей любви.

 – Катенька!... – с жаром проговорил он. – Ты сказала, что твои родители сейчас находятся в Петербурге?...

 – Да, они приехали из Крупки, чтобы папа' принял участие в заседании Государственного совета...

 – Ты не будешь возражать, если я навещу их и попрошу у них твоей руки?

 – Ну, конечно, нет, милый, – чувство радости переполняло Катю.

 Слёзы сами выступили на её глазах. Её заветное желание – выйти замуж за любимого человека – исполнялось.

 Любимый Мишунька, с некоторых пор она так стала про себя называть его, оказался человеком слова и чести. Теперь другие фрейлины, наблюдавшие с завистью, а то и злорадством за ухаживаниями великого князя, убедятся в силе и искренности их любви.

 Иногда в мечтаниях она представляла, как, выйдя замуж, у неё с мужем появится дом. Михаил поделился с ней, что на Английской набережной уже завершается строительство роскошного дворца по его заказу. Он даже с некоторой гордостью сообщил ей, что во дворце будет редкое для того времени газовое отопление, электричество и телефон.

 По достижении совершеннолетия, в двадцать лет, великие князья получали право распоряжаться своими средствами. Михаил вкладывал деньги, и немалые, в постройку великолепного дворца, где он собирался поселиться с женой. Катя была уверена, что Мишунька, как и её папенька, будет нежным мужем и отцом. У них будет пять или шесть деток. Она всю силу своей души посвятит семье, заботе о муже и детях. «Ведь нет на свете, – думала она, – ничего прекраснее, чем отдавать всю себя, свою любовь самым дорогим тебе людям...»

 Перед её глазами отчётливо возникали картины, как она хлопочет над своими херувимчиками: как их купает, обтирает их нежные, полненькие тельца полотенцем. Затем на одних надевает платьица, на других – штанишки. Обувает пинетки или чулочки, панталончики и башмачки, завязывает шнурки и тесёмочки. Заплетает косы, украшая их цветными лентами, повязывая красивые бантики. Ей чудился весёлый детский щебет, смех и радостный визг, их забавное коверканье слов. Она призналась Михаилу, как её умиляло до слёз, когда она в детстве подстригала ноготки на ножках трёхлетнего Вовочки. Он умолял её:

 – Милая Катюша, только не подстригай маленький пальчик! Я боюсь, ты можешь остричь его.

 Когда Екатерина Леонидовна его мыла, то он строго предупреждал сестёр:

 – Маленьким девочкам нельзя смотреть на мои голые виды!

 А если Вовочка по какой-то причине сердился на сестёр, он хмурился и грозно говорил:

 – Как дам куляко!!

 Эта угроза мальчугана вызвала задорный смех Михаила.

 Своими мечтаниями о семейной жизни Катя однажды поделилась с князем. По его реакции она поняла, что такая идиллическая картина близка и ему. За это она полюбила его ещё больше, поскольку была убеждена, что люди с подобным отношением к семейным ценностям достойны уважения, являются людьми высоконравственными, доброжелательными и добродетельными.



О визите князя родители были предупреждены Катей заранее. Они встретили его весьма радушно, как встречают обыкновенно дорогих и долгожданных гостей. Вначале разговора чувствовалось некоторое напряжение. Николай Павлович, чтобы придать беседе непринуждённый характер, начал рассказывать о том, какие трудности ему приходится преодолевать в строительстве православного храма у подножия горы Шипка в Болгарии, который будет памятником всем погибшим русским воинам и болгарским ополченцам во время русско-турецкой войны.

 Михаил Михайлович внимательно выслушал графа, учтиво оценил его усилия в таком благородном и патриотичном деле и плавно перешёл к цели своего визита. Говоря о своих чувствах к Кате, он перевёл взгляд на Екатерину Леонидовну.

 Она была прелестна той женской красотой, которую приобретают дамы в зрелом возрасте. Её полноватая фигура была удивительно гармонична, движения грациозны, выражение миловидного лица наполнено нежностью и лаской. В блеске её очаровательных глаз князь заметил ту проницательность и глубину ума, которая его пленила в самом начале знакомства с Катей. Светское воспитание не позволяло ему откровенно наслаждаться её очарованием, поэтому он скромно отводил глаза, встретившись с её внимательным взглядом. «Наверное, такой будет и Кэт в её возрасте, – подумал он с восхищением, когда только увидел графиню Екатерину Леонидовну. – Неслучайно в свете нередко можно услышать чуть ли не легенды о том, как сам император Александр II высоко отзывался о её красоте и что ею был очарован весь дипломатический корпус в Константинополе».

 Его просьбу руки Кати оба родителя встретили с видимым достоинством, но и с нескрываемой радостью. Графиня начала убеждать князя, что в её дочери он найдёт любящую, заботливую и преданную жену. Она вспомнила, как в детстве Катюша неизменно восхищала учителей иностранных языков и русской словесности своим прилежанием и успехами. Граф дал понять, что долг требует от него, не медля, явиться с визитом к его высочеству великому князю Михаилу Николаевичу и обговорить с ним всё, как он выразился, «что касается будущего их детей, возжелавших соединить свои судьбы священным союзом».


же на следующий день Екатерина Леонидовна вместе с Микой отправилась закупать бельгийские кружева, французский атлас, восточный бархат и ткани для постельного белья – всё, что было необходимо для будущего приданого. После искренних и волнующих объяснений Михаила Михайловича у неё и мужа не было и тени сомнений в предстоящей свадьбе дочери и великого князя. После брака Александра II и княгини Долгорукой в петербургском обществе стали поговаривать о том, что отныне члены царской семьи смогут по любви устраивать свою личную жизнь.

 Вернувшись домой, графиня, довольная своим выбором сделанных покупок, разложила их, чтобы показать мужу. Николай Павлович похвалил её и Мику за хороший вкус. Он тут же приказал слуге приготовить ему парадный мундир и распорядился заложить экипаж. Граф хорошо знал, что старый фельдмаршал великий князь Михаил Николаевич с нескрываемым презрением относится к штатским. О себе и своих «военных талантах» он был весьма высокого мнения, хотя эпизоды его командования войсками в Закавказье во время русско-турецкой войны свидетельствовали об обратном.

 По пути в Петергоф, где находился дворец великого князя, Николай Павлович встретил кавалерийские гвардейские полки. На гнедых конях восседали рослые кавалергарды, форма которых отливала серебром. Их сменили золотистые линии конной гвардии на вороных. Следом со свойственным им достоинством двигались в серебристых мундирах кирасиры на караковых конях. За ними появились в красном форменном одеянии эскадроны лейб-казаков, а в голубом – атаманцы. Их сменили суровые конногренадеры в касках с гардами из чёрного конского волоса и синевато-красноватые линии улан на светло-рыжих конях. Над ними реяли цветные флюгеры на бамбуковых пиках, напомнивших графу турецкую кампанию.

 Глядя на эту живописную картину, Николай Павлович подумал: «До чего же красива наша кавалерия! Вот ещё бы командиры владели искусством ведения боя и находчивостью Скобелева и Гурко. А то ведь для себя они считают главным не изучить досконально опыт полководцев прошлой войны, а только – отличиться на парадах».

 Въехав на территорию дворца великого князя, известного в Петербурге как «Михайловка», граф залюбовался чудесным сочетанием архитектуры Большого и Малого дворцов, соединённых галереями, и роскошного парка, состоящего из вековых деревьев разных пород и великолепных цветников, полян, прудов с извилистыми протоками и плотинами.

 Великий князь принимал гостя в большом зале. Они хорошо знали друг друга. И виделись в последнее время на заседаниях Государственного совета. Михаил Николаевич принимал графа в том же парадном мундире, в котором его изобразил художник на портрете, висевшем на противоположной стене от дивана, на который хозяин указал гостю. Голубой цвет френча ещё больше подчёркивал голубизну глаз великого князя. Его красновато-сизый нос выдавал в нём любителя грузинских вин, к которым он пристрастился в бытность свою наместником Кавказа. Высокий рост и сократовский лоб он унаследовал от отца. Окладистая седая борода была данью той моде, которую ввёл его племянник – царствующий Александр III, предпочитавший русский стиль.

 Великий князь, глядя на Николая Павловича непроницаемым взором, начал беседу с англо-германского сближения, волновавшего в последнее время петербургский политический класс и набиравшего силу после визита Вильгельма II в Лондон. В ходе визита германский император в публичных речах заговорил об англо-прусском братстве по оружию при Ватерлоо. Эту тему охотно подхватил Николай Павлович, хотя по пути он составил другой план разговора с великим князем:

 – Вы знаете, ваше высочество, в моей записке его величеству государю императору я высказался за дальнейшее усиление наших связей с Парижем.

 – Вот и французский посол Лабуне намедни в беседе со мной высказался в пользу визита французской эскадры в наши воды.

 С холодной рассудительностью каждый из них стал выражать свои мысли о политике, как будто это и было главным смыслом визита графа. Отвечая великому князю на его замечания, Николай Павлович напряжённо думал о том, как бы найти удобный момент, чтобы перейти к разговору о цели своего визита. Он догадывался, что хозяину известно, зачем он пожаловал. Михаил Николаевич действительно знал это, поскольку у него вчера вечером состоялся тяжёлый разговор с сыном. Поэтому он старался оттянуть предстоящий неприятный момент. Наконец, воспользовавшись небольшой паузой, граф, собравшись с силами, произнёс заготовленную им ранее фразу:

 – Ваше высочество, позвольте мне перейти к основному поводу, заставившему меня побеспокоить ваше высочество.

 – Да, граф, я слушаю, – холодно сказал великий князь, соображая, как бы ему ответить, чтобы не очень обидеть гостя.

 – Вчера меня посетил великий князь Михаил Михайлович и просил руки моей дочери Екатерины... – Граф сделал небольшую паузу, чтобы понять, какова будет реакция на его слова.

 Но хозяин, подобно египетскому сфинксу, не проронил ни слова. По его невозмутимому виду невозможно было догадаться, услышал ли он сказанное. От волнения горячая краска залила лицо Николая Павловича.

 – Моя жена и я не можем принять решения до тех пор, пока не будем знать мнения вашего высочества, – с волнением произнёс Игнатьев.

 Великий князь продолжал молчать. Николай Павлович вопросительно смотрел на него. Он понимал: не было никакого смысла что-либо добавлять к сказанному или уточнять.

 Наконец великий князь произнёс:

 – Видишь ли, граф, – прозвучавшая фраза и интонация, с которой она была сказана, не предвещали ничего хорошего, – ещё император Александр Благословенный издал указ, по которому великие князья могут жениться только на девушках коронованных семейств...

 Вновь повисла напряжённая пауза.

 – Я имел вчера продолжительный разговор с Михаилом, – медленно, будто поднимаясь в гору, проговорил князь. – Он заверял меня, что очень любит твою дочь. Но даже если я и дал бы согласие на их брак, император его аннулирует...

 У Игнатьева сдавило сердце. Он собрал свою волю в кулак, чтобы справиться с этой болью. Первым его желанием было – встать и, не прощаясь, покинуть великого князя и его дворец. Лишь длительный дипломатический опыт, превративший умение держать себя при любых обстоятельствах во вторую натуру, позволил ему с достоинством принять этот, пожалуй, самый тяжёлый удар судьбы.

 Много испытаний пришлось ему преодолеть, особенно в последние годы жизни. Со многим, что ему претило, пришлось примириться. Когда он узнал о взаимных глубоких чувствах Катеньки, в ком души не чаял, и великого князя Михаила, то первой мыслью, посетившей его, было: «Ну, слава Богу! За все искушения, наконец-то, судьба меня наградила!»… И вдруг всё рухнуло. Напрасными оказались мечты породниться с царской семьёй. Не будет больше его дочь блистать на великосветских балах. Потянется за ней шлейф сплетен и мифов, которые с такой охотой рождает петербургский свет.

 Бессмысленным было для него далее продолжать беседу с великим князем. Сухо простившись с ним, Игнатьев покинул дворец. Идя к экипажу, он не замечал начавшегося дождя. Его мысли были поглощены тем, как сообщить «любимой жинке» (так он часто в шутку называл Екатерину Леонидовну) и дорогой Катеньке о беседе с великим князем.

 «Что делать? Что делать?» – свербило у него в мозгу. Взглянув на поникшие от дождя вершины деревьев с мрачно блестевшими листьями, граф подумал: «Вот так же склоняет человека жестокая судьба. И как налетевший порой сильный ураган может сломать вершины этих деревьев или вырвать их с корнем, так и судьба расправляется с человеком».

 Ситуация с Катей оказалась ужаснее, чем случившееся когда-то с Машей, которая после постигшего её испытания увлеклась работой над мемуарами графа и постаралась забыть, что произошло у неё с Владимиром Шаховским. Николаю Павловичу с женой было хорошо известно, что Катя всегда была более впечатлительной, чем Маша.

 «Великий князь не изменял Кате, как этот прощелыга Шаховской, – билась мысль у графа. – Он по-настоящему её любит и, как человек чести, сделал ей предложение. Но как преодолеть возникшее препятствие?... Если нет благословения его родителей, а есть такой указ императора Александра I, то он не посмеет его нарушить. И что же делать бедным влюблённым?... Как я могу им помочь? … Если бы великий князь Михаил Николаевич был согласен дать благословение сыну, то я упросил бы государя разрешить их брак. А сейчас все мои действия будут бесполезными. Я ничего для них не смогу сделать… Бедная Катенька!... Как она справится с обрушившимся на неё страшным несчастьем?»

 При всей своей монархической убеждённости граф подумал о тайном венчании влюблённых. Однако он тут же отогнал эту мысль. Его порядочность и законопослушность взяли верх. И всё-таки в душе шевельнулось некое сомнение о членах царской династии: «Ведь мы все думали и думаем, что они глубоко религиозные, высоконравственные и умные люди. Но почему же тогда они не поймут, что нельзя идти против Бога, против любви? Почему себе разрешают даже греховную любовь, а другим, если находят неравным происхождение, не дают права соединять свои судьбы по любви в законном браке?... Почему мой крёстный мог позволить себе морганатический брак? Своим детям в этом браке дал княжеское достоинство, и почему-то весь свет спокойно воспринял это, как должное?... Значит, у нас действует принцип древнего Рима: «Quodlicetjovinonlicetbovi» (Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку)… Что делать? Что делать?... Как об этом сказать Катеньке? Ведь об её отношениях с великим князем знает весь Петербург. Некоторые старые знакомые даже прозрачно намекали мне о предстоящей свадьбе… И что же теперь делать?» – продолжал мучить его сознание этот вопрос.

 У него разболелась голова, обострились старые недуги: начали сильно слезиться глаза, нестерпимо заныла левая нога. Ещё в молодости во время показательных скачек в присутствии императора Николая I лошадь Игнатьева не смогла взять препятствие и при падении повредила ему ногу. Он связал появившиеся боли с только что закончившимся разговором с великим князем, а не с внезапным дождём и похолоданием.

 Природа не знала о несчастье графа Игнатьева. Осень уже вступала в свои права. Небо плотно затянули свинцовые тучи. Солнце надолго спряталось в них и будет иногда показываться на короткий период только зимой. С моря задул пронизывающий ветер. Здесь, в Северной Пальмире, метеозависимые люди болезненно реагируют на резкую перемену погоды. Это неожиданно почувствовал и Николай Павлович. Мрачное настроение усиливалось у него ещё и от хлюпающей под ногами лошадей воды в лужах, и от изредка попадавшихся одиноких прохожих, медленно бредущих под дождём.

 Входя к себе, он вытирал платком слезившиеся глаза. Жена, увидев его, сразу поняла, что случилось что-то непоправимое. С тревогой в голосе она спросила:

 – Коля, дорогой, что произошло?...

 У него не хватило сил сдержать душившие рыдания. Слёзы текли по его щекам. Срывающимся голосом он выдавил из себя:

 – Милая моя, я не знаю, что делать!

 – Что?... Что случилось?... – не выдержала Екатерина Леонидовна. И не дождавшись ответа, догадываясь о причине расстройства мужа, которого она таким не видела в течение всей их совместной жизни, потерянным голосом произнесла:

 – Он отказал?!...

 Николай Павлович был ещё не в силах говорить. Он пытался подобрать подходящие слова, чтобы хоть как-то смягчить удар, который может стать для неё потрясением.

 Понимая его состояние, жена подошла к нему и нежно обняла со словами:

 – Успокойся, Коля… Тебе нельзя так расстраиваться…

 Это проявление заботы и участия ещё больше взволновало Николая Павловича. Он попытался рассказать ей о своём визите, но вновь у него ничего не вышло. Екатерина Леонидовна поспешила найти настойку валерианы, разбавила её водой и дала выпить мужу. Наконец, немного успокоившись и собравшись с силами, граф произнёс:

 – Он заявил, что не может дать согласия, так как есть указ Александра I, который запрещает членам царской фамилии жениться на особах из некоронованных семейств…

 Если бы вдруг разразился гром, который бывает только по весне, то и он не произвёл бы такого эффекта на Екатерину Леонидовну, как это известие… Она не нашла, что сказать… Сидела, устремив взгляд в одну точку. Молчал и Николай Павлович. Оба думали об одном и том же: как подготовить к этому свою Катеньку, чтобы не нанести ей душевную травму. После продолжительной паузы графиня произнесла:

 – Знаешь, Коля, признаюсь тебе, у меня иногда появлялась мысль, что ничего у них не получится… Но я её тут же отгоняла.

 – И у меня тоже возникало нечто, похожее на сомнение... Я даже его не артикулировал... как и ты, старался избавиться от него, как от навязчивой идеи...

 – Но всё-таки, как великий князь не поймёт, что они любят друг друга?...

 – Ему, наверное, неизвестно, что такое любовь… Ему в своё время указали, на ком ему жениться, он и женился...

 – Но надо признать, с женой ему повезло...

 – Ты знаешь, кому по жизни везёт, – намекнул он на русскую пословицу. – Об этом наш народ и сказки сочинил...

 – С Катюшей я буду говорить, – решительно заявила графиня. – Думаю, я найду нужные слова, чтобы это известие её не подломило.

 – Да, пожалуй, ты это сделаешь лучше меня ... – согласился Николай Павлович.

 И вновь они замолчали. Каждый напряжённо думал о том, что делать в возникшей ситуации, чем помочь дочери и как уберечь её от инсинуаций и сплетен в свете, где непременно найдутся такие люди, кто с вожделением будет злословить и злорадствовать в отношении Кати и самого графа Игнатьева.

 – Я вот о чём подумала, – прервала молчание Екатерина Леонидовна, – почему судьба так сурово обходится с нашими доченьками? За что она им посылает такие испытания?... Ведь они такие добрые, такие милые… Мне их так жалко…

 В этот момент во всём мире для неё не существовало никого другого, кроме её «ненаглядных доченек». Её мысль была поглощена только их судьбой: «Что с ними будет?... Как им помочь найти своё счастье в жизни? – про себя задавалась она вопросом. – Ведь свет мстителен. Он не простит им их неудач в первой любви».

 Несмотря на то, что она напрягала всю свою волю, чтобы не расплакаться и не дать тем самым повода мужу для ещё большего расстройства, лицо графини покрылось пятнами, а в глазах выступили слёзы. В душе у неё полыхал настоящий пожар. Она поразилась тому, как страдания отразились на состоянии мужа: его нижняя губа дрожала, он то и дело вытирал платком слёзы, пытался что-то сказать, но никак не мог выговорить. Чувства умиления и нежности к нему нахлынули на Екатерину Леонидовну. Она взяла его руку, прижала её к своей щеке и прошептала:

 – Коля, и это испытание Всевышнего нам надо пережить достойно...

 – Но как его переживёт наша девочка?...

 Они помолчали.

 – Ты разреши мне говорить с ней об этом...

 – Да… я не смогу.

 – Попробую убедить её, что на этом жизнь не заканчивается. И прожить её надо, не потеряв своего достоинства.

 Мысли у неё с необычайной быстротой стали сменять одна другую: то она вспоминала Катеньку в раннем детстве, то ей грезилось, как они выбирают фасон её платья, в котором Катя должна явиться на приём к императрице, то вспоминала её впечатления после первого бала в Зимнем.

 – Наверное, мы что-то упустили с тобой в воспитании наших девочек? – вдруг призналась она.

 Эти слова подействовали странным образом на Николая Павловича. Он недоуменно посмотрел на жену и хотел что-то возразить. Но сделать это был ещё не в состоянии. Наконец, выдавил из себя:

 – Что же мы могли упустить?... Что же мы могли упустить? – бессознательно повторял он эти слова.

 – Я и сама не знаю, – растерянно сказала графиня. – Но думаю, что в чём-то и мы виноваты.

 Сознание своей вины не покидало Екатерину Леонидовну несколько дней. Все эти дни она трепетно ухаживала за мужем, который от перенесённого горя слёг. Он ничего не ел. Только иногда просил чаю.


Тем временем Михаил Михайлович, узнав от отца результат его разговора с графом Игнатьевым, вспылил и, вопреки своему мягкому характеру, наговорил дерзостей. Уходя, он в крайнем раздражении бросил:

 – Что ж мне теперь, застрелиться?... Я люблю графиню и как человек чести не могу позволить себе обмануть её...

 Эта фраза не на шутку перепугала Михаила Николаевича. Он тут же запросился на аудиенцию к своему царственному племяннику.

 Вместе с сыном он предстал перед императором. Разговор у них был тяжёлый. Государь был непреклонен. Недаром американский посол Уайт Эндрю в своих воспоминаниях писал, что Александр III «имел очень твёрдый характер, проникнутый сознанием как своих обязанностей перед подданными, так и ответственностью перед Всевышним».

 Царь заявил великому князю и его сыну, что «не нарушит повеления своего Благословенного прадеда».

 Эти твёрдые слова государя вызвали непозволительно резкую реакцию Михаила Михайловича. Он с раздражением выпалил дерзкую фразу:

 – Кому-то можно вступать в морганатический брак, а кому-то нельзя!... В этой ситуации у меня нет другого выхода, кроме как пустить себе пулю в лоб!...

 – Дурак! – неожиданно бросил император, изменив своему обыкновению в присутствии людей держать себя в руках.

 И после минутной паузы уже более спокойно добавил:

 – Чтобы ты не наделал глупостей, я отправляю тебя за границу!... Побудешь там некоторое время – одумаешься!

 Он поднялся с кресла, давая тем самым понять визитёрам, что аудиенция на этом закончена.


Как ни тяжело было Михаилу Михайловичу при встрече с «любимой Катюшей» начать разговор, он преодолел себя и всё ей рассказал. Слушая его, Катя была ни жива, ни мертва. Она то бледнела, как полотно, то становилась пунцовой, заливалась краской и была не в силах проронить ни слова. Великий князь в отчаянии предложил ей повенчаться тайно. Но Катя решительно отказалась. Это было вне её христианской морали. Она заявила Михаилу:

 – Мишунька, дорогой, любимый, я не могу пойти на обман моих и твоих родителей... Давай подождём... может быть, всё образуется, – с тихой надеждой сказала она, закрыв лицо руками и невероятными усилиями сдерживая себя, чтобы не разрыдаться.

 Когда они расстались, Катя дала волю своим чувствам. С рыданиями она бросилась на кровать, зарывшись в подушку, плакала до головной боли. Ей казалось, что она не сможет пережить своё горе. Она приняла лекарство, но боль не утихала. Закрыв глаза, Катя отчётливо увидела растерянное лицо Михаила в момент его признания об отказе отца. Ей стало жаль его. Тут же вспомнила своих родителей, пытаясь представить их реакцию, когда они узнают об этой роковой для неё новости. Она ещё не ведала о разговоре графа с великим князем. Её душевное расстройство дошло до такой степени, что она не знала, как с ним справиться. С большим трудом ей удалось заснуть. Ночью её мучили кошмары. Проснувшись, она вспомнила, что сегодня ей предстоит сопровождать государыню в приют для бездомных детей.

 Машинально собравшись, Катя появилась перед императрицей. Взглянув на неё, Мария Федоровна удивилась тому, как осунулось, побледнело и помрачнело лицо её любимой фрейлины. Она мысленно связала эту резкую перемену во внешности Кэт с естественным физиологическим циклом.

 В общении с детьми Катя сегодня была особенно ласкова и нежна. Жалость к их сиротской доле усиливалась у неё чувством жалости к самой себе. Лишь присутствие императрицы заставляло её, напрягая из последних сил волю, сдерживать себя, чтобы не показать своего расстройства и не разрыдаться.

 Но от внимательной и чуткой к чужой беде Марии Фёдоровны это не укрылось. По пути в Гатчину она поинтересовалась:

 – Кэт, милая, ты чем-то расстроена? Не случилось ли что-нибудь у тебя?

 Первым желанием Кати было припасть к ногам императрицы, сидевшей в карете напротив, и всё ей рассказать. Но ей удалось справиться с минутной слабостью. Собрав волю в кулак, она тихо сказала:

 – Нет, ваше величество, всё в порядке. Я только что-то плохо себя чувствую.

 Мария Фёдоровна жалостливо посмотрела на неё и сказала:

 – Я даю тебе два дня. Съезди к родителям и отдохни немного.

 В тот же день Катя была в родительском доме. Увидев её, мать не смогла сдержать слёз. Катя поняла, что родителям уже всё известно и нет необходимости говорить заранее заготовленную фразу с объяснениями.

 Екатерина Леонидовна обняла дочь. Катя с детской непосредственностью приникла головой к её груди и сквозь слёзы проговорила:

 – А где папенька?

 – Он приболел, – коротко сказала графиня, не желая расстраивать дочь уточнениями о причине болезни.

 Но Катя, конечно, догадалась, что это за причина. Вместе с матерью она вошла в комнату отца. Он лежал в кровати, повернувшись к вошедшим. В его глазах блестели слёзы, впалые щёки были бледны, руки без движений лежали поверх одеяла. Катя опустилась на колени и нежно поцеловала отца. Он погладил её по голове, как часто это делал в детстве, и тихо произнёс:

 – Милая моя, ты только не расстраивайся… Всё обойдётся… – больше он не мог проговорить ни слова.

 В его взгляде, жестах, интонации и словах было столько отцовской любви, что у неё вдруг перехватило дыхание от мелькнувшей мысли: «Бедные, бедные вы, мои дорогие папенька и маменька!... Ведь наши несчастья вызывают у вас страдания даже большие, чем у нас самих… Какой же мерой любви можно измерить родительскую любовь?!»

 Рыдания душили Катю. Однако она нашла в себе силы побороть их, сознавая, что, только показывая родителям спокойствие, с которым встретила своё несчастье, она может облегчить их страдания. Это станет лучшим проявлением её любви к родителям.

 Двухдневное общение с матерью и отцом немного успокоило Катю, помогло ей справиться с обрушившимся на неё испытанием. Она возвращалась в Гатчину с убеждением, что возникшее препятствие на её пути к счастливой семейной жизни – это не приговор на всю жизнь.




 
После встречи с Катей великий князь чувствовал себя крайне униженным. Подобно нашкодившему подростку, ему пришлось оправдываться. Его самолюбие было уязвлено. Он показал любимой девушке свою полную несостоятельность. В течение нескольких дней он был подавлен и не находил себе места, когда узнал о решении государя выслать его за границу.

 Чем только не пытался Сандро успокоить его. Ни приглашения к цесаревичу Николаю, ни попытки вытащить его в театр на представление итальянской оперной дивы, ни соблазны осенней охоты, – ничто не давало результата. Чтобы хоть как-то отвлечь брата от душевных терзаний, Сандро пригласил Михаила поехать к хозяину популярного в северной столице цыганского хора Николаю Шишкину. И он согласился…

 Знатоки считали, что московские цыгане хотя и пользовались большим успехом, но их репертуар был засорён пошлыми романсами, которые нравились в основном купцам и пехотным офицерам. У московских любителей цыганского творчества считалось особым шиком посещать ресторан «Яр». Там даже была специальная комната, в которой, то ли в самом деле, то ли по созданной владельцами заведения легенде, бывал Александр Сергеевич Пушкин.

 Хор Шишкина располагался в деревянном доме на Чёрной речке. Его хозяин дорожил репутацией хора и старался ничем не допустить его компрометации.

 Здесь братья бывали и раньше. При их появлении в большой низкой комнате, слабо освещённой канделябрами, раздалось знаменитое:

 Что может быть прелестнее, когда, любовь тая,

 Друзей встречает песнями цыганская семья….

 Хозяин, обрадованный неожиданным гостям, с любезностью, на которую только был способен, стал приглашать братьев пройти к овальному столу, за которым был старинный диван с красной бархатной обивкой. Цыганки в ярких платках и разноцветных юбках дружно занимали стулья перед столом. Из соседней комнаты выходили, наигрывая на гитарах, несколько цыган разного возраста. Веселье началось.

 После исполнения нескольких песен хор дал возможность гостям выпить и закусить. Затем Сандро попросил «царицу» хора – красивую, статную цыганку – остаться в зале и выпить бокал шампанского. Понимая состояние брата, Сандро попросил «царицу» исполнить вместе с хором:

 Не смущай мою ты душу,

 Не зови меня с собой…

 Допоздна засиделись братья у гостеприимного Шишкина. По несколько раз звучали «Ай, загулял. Да загулял…» и «Ой, да не вечерняя заря…».

 Когда время клонилось уже к полуночи, Михаил попросил исполнить нравившийся ему романс «Утро туманное, утро седое». Они с братом хорошо знали, что автором музыки этого известного в петербургском свете произведения был князь Михаил Васильевич Мещерский. Исполнение цыганами романса заставило Михаила прослезиться.


Как ни пытался бедный влюблённый развеяться и отвлечься от тягостных дум, ничто ему не помогало. Несколько дней до встречи с Катей тянулись для него бесконечно. Он был сам не свой. Его сознание не отпускала мысль: «Что теперь будет с ним и с любимой Катюшей?» Он понимал, что так далее продолжаться не может. Его пугало, что стоит ему уехать за границу, их отношения могут навсегда прерваться.

 Прощальная встреча оставила у обоих тягостные воспоминания. Его клятвы в любви, заверения в том, что он постоянно будет думать о ней и писать ей письма, звучали как-то неубедительно и натянуто.

 – Катенька, милая, – просительно сказал князь, – ты обязательно пиши мне. Как только у меня там всё устроится, то я вызову тебя туда.

 – Но, Мишунька, ты же понимаешь, что я не смогу приехать. Это скомпрометирует нас обоих.

 После непродолжительного раздумья она твёрдо добавила:

 – Ты должен понять меня, милый, что без благословения твоих и моих родителей мы не сможем соединить наши судьбы.

 Эту фразу потом он вспоминал много раз. Она была для него подобна приговору. Простившись с Катей, он был как потерянный. Чувствовал себя униженным, пристыженным, виноватым. И не понимал, как мог бы он исправить случившееся и смыть своё унижение. Его мучило ощущение стыда. Вся прежняя жизнь показалась ему ничтожной. Все увлечения, которым он предавался до сих пор, размеренная, устоявшаяся и спокойная жизнь, казавшаяся ему ранее непреложной, теперь виделись ему не стоящими никакого внимания. Его несчастье усугублялось тем, что он не видел тех путей и средств, которые могли бы изменить ситуацию. Он не кривил душой, когда уверял Катю, что полюбил её так, как никого никогда ещё не любил. И теперь он знал, что с его отъездом он потеряет её навсегда.

 Выполняя распоряжение императора, великий князь покинул Россию.


Простившись с Михаилом, Катя в состоянии полного безразличия к жизни пришла к себе в комнату, машинально разделась и легла в кровать. Однако она долго не могла заснуть. Её мучила мысль, что теперь она нескоро увидит своего любимого Мишуньку. Будет с нетерпением ждать от него писем и надеяться на возможную встречу. Катя села на кровати, подобрала ноги, обняла свои колени, обтянутые ночной рубашкой, и напряжённо думала. Слёзы непроизвольно текли по её щекам. И чем дольше она думала, тем печальнее ей становилось от сознания, что уже никому не удастся изменить то положение, в котором они оказались с любимым. Но в этот момент какая-то слабая надежда вдруг шевельнулась у неё, что, может быть, всё ещё устроится и само собой развяжется этот узел и они снова окажутся вместе и будут наслаждаться любовью. Она ведь ранее мечтала о том, что они будут счастливы своей любовью. Она готова была посвятить всю себя любимому. Это составляло бы смысл её жизни. И было бы дороже всех благ на свете.

 Катя вспомнила, как Михаил рассказывал ей о любовной истории Царя-Освободителя и княгини Долгорукой. Великий князь признался Кате, что в отличие от всех членов царской семьи он с пониманием относился к чувствам императора к молодой и красивой женщине, с которой государь вопреки установленному порядку для августейших особ сочетался морганатическим браком. Миш-Миш был свидетелем первого появления Александра II с княгиней Юрьевской перед членами царской семьи в Зимнем дворце.

 В напряжённом ожидании императора, рассказывал Михаил, все собрались у обеденного стола, тихо переговариваясь друг с другом. Раздались троекратные удары жезла обер-церемониймейстера, который слегка дрогнувшим голосом произнёс:

 – Его величество и светлейшая княгиня Юрьевская!

 В наступившей тишине были слышны быстрые шаги императора, который вошёл под руку с молодой красавицей. С приветливой улыбкой государь кивнул своему брату, великому князю Михаилу Николаевичу — отцу Михаила, и обратил испытующий взор на наследника. Цесаревич молча выдержал этот взгляд. Мария Фёдоровна, стоявшая рядом с наследником, потупилась.

 – Я заметил, что моя маман, так же, как и остальные присутствующие великие княгини, старались не смотреть на княгиню Юрьевскую, которая, как будто ничего не замечая, милой улыбкой отвечала на поклоны, – продолжал рассказ Михаил.

 При этих словах он слегка покраснел, видимо, ему было стыдно за такую реакцию своей матери. Или он поймал себя на тайной мысли о пленительной красоте новой царской супруги.

 По словам Михаила, было заметно, что дамы обменялись между собой красноречивыми взглядами, когда княгиня Юрьевская села рядом с императором в кресло, которое ранее занимала почившая государыня. К окончанию обеда в сопровождении гувернантки в столовую вошли трое детей императора и княгини. Царь посадил себе на колени старшего из них и, широко улыбаясь, спросил:

 – А скажи-ка, Гога, как тебя зовут?...

 Мальчуган, нисколько не смущаясь, весело ответил:

 – Меня зовут князь Георгий Александрович Юрьевский!...

 – А не хотели бы вы, Георгий Александрович, стать великим князем? – снимая его с колен и целуя в головку, спросил император, с нежностью посмотрев на молодую супругу.

 Вдруг неожиданно для всех последовала реплика княгини Юрьевской:

 – Ах, Саша, ради Бога, оставь!...

 Михаил произнёс эту фразу с той интонацией, с которой, вероятно, она звучала и в устах княгини.

 – Потом маман мне призналась, что её особенно покоробило именно это обращение к государю «самозванки», как она выразилась. «Как можно, – возмущалась она, – забыть нормы этикета царского двора и при всех называть императора уменьшительным именем?!»

 – Ну, почему «самозванка»? – искренне недоумевала Катя. – Ведь у них были взаимные чувства!... И разве княгиня Юрьевская виновата в том, что её полюбил император?... Его искренняя и сильная любовь покорила её, и она просто не смогла справиться со страстью, охватившей её сердце.

 Михаил видел, что его рассказ глубоко взволновал Катю. Её глаза излучали лучистое сияние, на щеках выступил румянец. Он подумал: «А не вызвала ли эта история у неё ассоциацию с нашей любовью?» Но ему хотелось поделиться тем, что давно не оставляло его сознание. Поэтому он продолжил:

 – Мы возвращались из Зимнего дворца в Петергоф в одной карете с родителями. Не обращая внимания на наше присутствие, маман вдруг раздражённо заявила отцу по-французски: «Я ненавижу эту авантюристку и никогда не признаю её!... Как смеет она в присутствии царской семьи называть твоего брата Сашей?!» Отец тяжело вздохнул и, пытаясь сохранять спокойствие, ответил: «Но ты пойми, дорогая, она ведь замужем за императором.... А кто запретил жёнам называть законных мужей уменьшительным именем, даже в присутствии других людей?... Ты ведь не называешь меня ваше императорское высочество!...» Эта реплика отца вызвала слёзы матери и её бурную реакцию. Она резко ему возразила: «Разве можно делать такие глупые сравнения?!... Я не разбивала ничьей семьи и вышла за тебя замуж с согласия твоих и моих родителей!» Немного подумав, ни с того ни с сего добавила: «И не замышляю гибель империи!...» На этот раз не сдержал себя отец. Он с раздражением в голосе заявил, акцентируя каждое слово: «Я запрещаю повторять эти позорные сплетни!...» Потом они долго не разговаривали друг с другом, – с горькой иронией закончил Михаил.

 Но, заметив немой вопрос во взгляде Кати, решил продолжить:

 – Позже мы с Сандро, который, так же, как и я, с симпатией относится к княгине Юрьевской, попытались разобраться, что имела маман в виду, говоря про «гибель империи». Оказалось, что при нашем дворе кто-то специально распространял сплетни о том, что женитьба императора на княгине Долгорукой может вызвать его преждевременную смерть....

 – Но почему?... – изумилась Катя.

 – Будто бы двести лет назад какой-то старец предрёк непременную скорую смерть тому из Романовых, кто женится на представительнице рода Долгоруких. Мы с Сандро поняли, что такие злонамеренные фантазии скрывают зависть женской половины императорского двора к молодой и прелестной избраннице царя, покорившей его сердце.... А когда произошло убийство государя, то эти нелепые слухи получили новое дыхание...

 Катя, так же, как и её любимый, была на стороне княгини Юрьевской. У неё от этих воспоминаний затеплилась надежда на благоприятный исход их с Михаилом любовной истории. Катя понимала, что княгиня Юрьевская справлялась с испытаниями, которые выпали на её долю, только благодаря памяти о любимом человеке и желанию во что бы то ни стало обеспечить достойное будущее своим детям. Ей даже жаль было княгиню. «Осуждать любовь императора и княгини могли только бесчувственные и злые люди, – размышляла Катя. – Они сами никогда не испытывали мук и радости настоящей, а не придуманной любви, когда ради любимого человека ты готов отдать себя без остатка… Раз Мишунька не разделяет условностей, сложившихся в царской семье, – решила Катя, – возможно, он, оказавшись за границей, сумеет что-нибудь придумать, и мы вновь окажемся вместе. Ах, если бы ему всё-таки удалось найти какой-то выход, я тут же, не задумываясь, оставила бы всё и выехала к нему».

 С этого момента она стала с нетерпением, подобно Пенелопе, тоскующей по Одиссею, ждать писем от Михаила. Но проходили дни, недели, месяцы, а от него не было ни весточки.

 Катя уже не была, как прежде, открытой и доброжелательной со всеми. Перемену в её характере заметили все окружающие. Она сделалась замкнутой. Изменила к ней отношение и государыня. Уже не было той сердечности и доброжелательности, которые неизменно проявляла к ней императрица. Случайно Катя узнала, что царица была против того, чтобы император дал согласие на женитьбу великого князя Михаила и её фрейлины. Это известие заставило Катю задуматься: стоит ли ей дальше оставаться в свите её величества? Она об этом написала родителям. Вскоре пришло письмо от Екатерины Леонидовны. Каждая его строчка была проникнута нежным материнским чувством. Без слёз Катя не могла читать его. Письмо красноречиво свидетельствовало, что родители с не меньшим огорчением, чем она сама, встретили решение государя. Поправить случившееся было не в их силах.

 Заметно поменялось отношение к ней и среди фрейлин. У неё складывалось впечатление, что многие из них отдалились от неё, старались делать вид, что не замечают её, когда она появлялась. Катя обратила внимание на то, что в глазах многих фрейлин при виде её появлялись чувства, похожие на с трудом скрываемую радость. Об этом же свидетельствовали задаваемые ими вопросы с подтекстом о самочувствии Кати, о том, почему она плохо выглядит. Это больно задевало её самолюбие. Однажды она случайно оказалась свидетельницей разговора двух фрейлин. Одна из них убеждала другую:

 – Это графиня Игнатьева своей красотой намеренно соблазнила великого князя. А он, бедняжка, потерял голову.

 – Коварная!... – прозвучал ответ.

 – Бедный Михаил… Он был такой душкой!... Блистал на всех балах… А теперь из-за графини вынужден скитаться за границей!...

 Этого Катя не могла вынести. Через день она подала прошение об отставке. Решение последовало немедленно. На следующий день Катя выехала в имение к родителям. Ей не хотелось больше ни дня оставаться в Петербурге.

Сколь ни радостной была встреча Кати с родителями, сестрой и младшим братом, в глубине сознания каждого было какое-то мучительное чувство жестокой несправедливости, постигшей не только одну Катю, но и всю семью. Наверное, никто из них не был бы в состоянии справиться с этим мучительным чувством, если бы не взаимная моральная поддержка друг друга и не ожидание, свойственное всякому человеку при горестных затруднениях, что они носят временный характер и обязательно пройдут.

 Катя с первых дней пребывания в Круподеринцах включилась в работу вместе с Микой по систематизации и обработке материалов личного архива графа Игнатьева, накопленного им за время его многолетней дипломатической деятельности. Николай Павлович, благодаря Машиной помощи, уже значительно продвинулся в написании своих воспоминаний о миссии в Хиву и Бухару.

 Творческая работа помогала Кате отвлечься от тяготивших её душу мыслей и переживаний.

 Иногда она получала трогательные письма от своей верной подруги Вареньки, ставшей после замужества графиней Мусиной-Пушкиной. Из них она узнавала обо всех петербургских новостях.

 Так пролетела зима, быстро отзвенела весна, и наступило любимое ею время года – лето. Особое удовольствие Катя испытывала, когда вместе с Микой они скакали верхом на лошадях по окрестностям Крупки. Деревни, леса, печальные просторы полей наполняли её душу чувством восхищения от красоты окружающего мира. Эти чувства она испытывала и тогда, когда, уединившись, бродила одна на природе. Её радовали синие глаза васильков, застенчиво выглядывавших из золотистой ржи, красивый вишнёвый сад и похожие на царственные короны подсолнухи; изумрудный луг, крестьянские поля, напоминающие картины французских импрессионистов, на которых светло-зелёные яровые перемежаются с ярко-жёлтыми квадратами ячменя, рядом – тёмно-зелёные полоски картошки, соседствующие с синеватыми участками льна и палевыми прямоугольниками овса. Лазоревое небо и утопающий в зелени маленький белый хутор вдали рождали в душе Кати ощущение неги и покоя. Эта картина вызвала в её памяти строчки из стихов любимого поэта: «Приют спокойствия, трудов и вдохновенья». По вечерам, сидя на балконе дома со всей семьёй, Катя с удовольствием слушала, как за околицей звучали дивные по своей мелодичной прелести украинские песни, которые невольно пробуждали у неё то восхищение и жизнерадостность, то смутные чувства печали и религиозной сосредоточенности, оставляющие на сердце что-то тревожное и тягостное.

Оказавшись в Вене, Михаил Михайлович попытался отвлечься от мучивших его угрызений совести, от сознания униженного достоинства и бессилия что-либо изменить в создавшейся ситуации. Он несколько раз посещал оперу, появлялся на балах, устраиваемых в императорском дворце. В знак протеста против царского решения он изменил свой внешний облик: сбрил бороду, которая ранее выражала его пристрастие тем симпатиям, которые выказывал император Александр III к русской старине. Однако ни внимание местной знати к его персоне, ни лёгкость и беззаботность жизни в австро-венгерской столице не избавили его от навязчивой ипохондрии. Присутствуя на устраиваемых императором вечерах, слушая разговоры австрийских аристократов и аккредитованных в Вене иностранных послов, он оставался равнодушным ко всему окружающему. Его ничуть не интересовало ни то, о чём они говорили, ни то, что говорил он сам.

 Промозглая осень и наступившая сырая зима только усиливали его мрачное настроение. Ему здесь быстро все надоело, не хотелось не только писать писем Катюше, которые, как он думал, будут выдавать его мрачное настроение и только усугубят её печаль, но даже читать книги – любимое его занятие на досуге. Он принимает решение уехать на юг Франции, в Ниццу.

 Мягкий климат Средиземноморья немного улучшил его душевное состояние. Он часто оказывается на берегу залива, подолгу всматривается в лазурную даль, как будто ожидая, что вот-вот оттуда появится корабль, на котором приплывёт его любимая. Весной он стал часто выезжать верхом на прогулку по окрестностям этого курортного городка. Возвращаясь к себе, великий князь, не раздеваясь, ложился на диван, закинув кверху руки и положив на них голову, подолгу предавался воспоминаниям о счастливых моментах общения с Катюшей, о её удивительных глазах, вселявших в него чувства радости и душевного покоя. От этих воспоминаний у него начинали путаться мысли, тяжелела голова, и он засыпал.

 Однажды ясным солнечным утром он не спеша ехал по живописной сельской дороге. Вдруг из-за поворота на бешеной скорости выскочила лошадь, на которой восседала испуганная девушка, пытавшаяся всеми силами сдержать коня. Но ей никак не удавалось справиться со строптивым животным. Не раздумывая ни секунды, великий князь сильно пришпорил своего коня и галопом помчался за ней. На счастье, местность была ровной, иначе лошадь незадачливой всадницы могла бы запнуться, и это грозило бы ей гибелью. Почувствовав позади себя погоню, испуганная лошадь прибавила ход. Стараясь обмануть седока, она вытягивала шею, чтобы освободить поводья. Михаил, понимая, что громким голосом он может напугать девушку и коня, начал тихо повторять: «Тщщ-тщщ-тщщ!» Ударив хлыстом своего коня, который, подчиняясь всаднику, сделал несколько сильных прыжков, Михаил оказался слева от продолжавшей мчаться лошади. Наклонившись к гриве своего коня, он правой рукой схватился за поводья другой. Это и спасло положение. Крепкая мужская рука заставила лошадь перейти на тряскую рысь. Теперь и девушка могла справиться с ней. Наконец, кони пошли шагом, и оба седока остановили их. Михаил соскочил с коня и помог девушке спуститься с её лошади, выпуклые, налившиеся кровью глаза которой смотрели с таким выражением, будто она понимала свою вину перед наездницей.

 Во время скачек он не мог разглядеть внешности девушки. Когда же они оказались лицом к лицу, великий князь был поражён её красотой. Пышная причёска чёрных, вьющихся волос была нарушена потоком ветра, что придавало им в лучах восходящего солнца сияние ореола. Карие глаза и гладкая, подобно китайскому атласу, с легким загаром кожа выдавали в ней горячую южную кровь. В первое мгновение князь лишился дара речи. Если бы не только что пережитый ею шок, наверное, его реакция могла бы насмешить прекрасную незнакомку. От её обаятельной улыбки Михаил смутился ещё больше. Но она смотрела на него спокойным и добрым взглядом, видимо, привыкнув к тому, что многие мужчины испытывают подобное чувство смущения при первом знакомстве с ней.

 – Тысячу благодарностей, мосье, – справившись с потрясением, едва слышно сказала она по-французски.

 Михаил едва овладел своими чувствами. Не сводя с неё восторженного взгляда, он произнёс также по-французски:

 – Позвольте представиться – великий князь Михаил Романов.

 Теперь была очередь поразиться незнакомке.

 – Оо!... Ваше высочество! – почти без акцента произнесла она по-русски.

 – Вы говорите по-русски? – удивился князь.

 – В этом нет ничего странного, ваше высочество: я графиня София фон Меренберг. Моим дедом был Александр Сергеевич Пушкин, – с некоторой гордостью прозвучал её ответ.

 На сей раз Михаил нашёлся. Он начал приходить в себя от первого ошеломляющего впечатления от необычайно яркой красоты графини.

 – Я бесконечно рад не только нашему неожиданному знакомству, графиня, но и тому, что мне по счастливой случайности удалось частично компенсировать то, что не сумел сделать мой дед – император Николай I, – с явным намёком на роковую дуэль сказал князь.

 Молча, очаровательной улыбкой графиня оценила слова Михаила. Эта улыбка вызвала у князя восторженное чувство, какое возникает у человека, когда после долгих ожиданий он достигает желанной цели. Светлое сияние его кротких, добрых глаз посылало ей ясный сигнал его душевного состояния, которое невольно сообщилось и графине. Им сделалось весело, они дружно рассмеялись то ли от того, что благополучно разрешилась грозившая неминуемой бедой бешеная скачка, то ли от понимания взаимной духовной близости. Расставаясь, они договорились об очередной встрече.

 Так завязалось это знакомство, переросшее постепенно в крепкий брачный союз. Но на пути к нему великий князь вновь встретил решительное сопротивление родителей и российского императора.

 Случайная встреча с Софией пробудила в князе ожидание приятных перемен в его бесцельном существовании. Он ещё не осознавал, что за перемены его ждут. Но в нём зародилась надежда, что они непременно будут благоприятными. Мысленно он по-прежнему часто возвращался к своим встречам с Катей, вспоминал её любимый облик, нежную улыбку, интонацию, сияние её глаз. Однако по мере их встреч с Софией он всё реже и реже стал в своих мыслях возвращаться к недавнему прошлому. Обаяние Софии, её красота, унаследованная от бабушки Натальи Николаевны и окрашенная чертами её гениального деда, всё более и более овладевали душевным состоянием Михаила Михайловича. Князь не мог не заметить, что и он стал далеко не безразличным для неё.

 И когда князь начал понимать, что София – это его судьба, перед ним стала дилемма: как быть? Ему хотелось оставаться честным и порядочным по отношению к Кате, верным данным ей заверениям и обещаниям, но он уже не мог справиться с овладевшим им чувством любви к Софии.

 Сотни раз он задавал себе вопрос: «Что же мне делать?» Но не находил ответа. София заметила, что в нём происходят какие-то душевные терзания. Она однажды попыталась спросить его об этом. Но он отделался дежурным: «Да что-то я себя неважно чувствую». Причины же мучившей его душевной раздвоенности он ей раскрывать не стал.

 Будучи не в состоянии далее переживать эту борьбу чувств, Михаил стал успокаивать того, другого в себе, кто напоминал ему о его обязательствах по отношению к Кате. Он всё настойчивее убеждал себя, что «ни ему, ни ей не удастся что-либо изменить в их судьбе». И этот самогипноз, а по сути, самообман, сработал. Он стал всё реже вспоминать свою жизнь в Петербурге. И всё-таки время от времени наступали моменты, когда тот, другой внутри него начинал мучить его угрызениями: «Всё ли ты сделал для того, чтобы быть с Катей вместе? Будет ли спокойной твоя душа, твоя совесть, если Катя продолжает надеяться на тебя и ждёт, что ты сумеешь что-то предпринять, а ты ничего не делаешь?»

 Как это свойственно характерам несильным, не закалённым жизненными испытаниями, великий князь убедил себя в том, что ему не преодолеть возникших препятствий. Лишать же себя того блаженного чувства, которое родилось у него к Софии, он не хотел. Да, это было выше его душевных сил. Он был опьянён её очарованием. Его радовало, что она отвечала ему взаимностью.

 Растущее в душе Софии чувство любви к князю делало её ещё более привлекательной. Её родители и окружающие заметили, что она сделалась деятельнее и оживлённее своего обычного состояния. В ней пробудилась весёлость и та жажда жизни, которая бывает у юных особ, когда они замечают в глазах мужчин, обращённых к ним, восхищение и восторг, которые искупают полностью возникавшие в прошлом минуты сомнений в своём совершенстве, и опасений, что твои достоинства будут не замечены и не оценены другими. У неё по-особенному стали светиться глаза. В них появился тот восхитительный огонь, который делал её обольстительно привлекательной. Добродушная и весёлая манера её поведения с Михаилом, естественная непосредственность, исходящая от каждого её слова, каждого жеста нравились ему и помогали освободиться от чувства неловкости, которое всё еще не оставляло князя. Это чувство, словно какое-то таинственное существо, нет-нет да и шевельнётся в его душе. С покоряющей непосредственностью она поведала Михаилу семейную историю, сохраняющуюся, словно бесценный бриллиант.

 – Мне мама рассказывала, что о её появлении на свет двадцать третьего мая тридцать шестого года мой знаменитый дед написал в письме своему ближайшему другу Павлу Нащокину. Он сообщал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до его приезда к себе на дачу.

 С промелькнувшей в её голосе печалью София продолжила:

 – Тише, как звали в детстве маму, было всего восемь месяцев, когда Александра Сергеевича не стало.

 Великий князь с учащённым сердцебиением слушал слова Софии о тех нюансах жизни его любимого поэта и членах его семьи, о которых до того он и не ведал. Даже в самых тайных мечтаниях он не мог представить себе, что окажется близок с внучкой гениального поэта. Сознание этого кружило ему голову и захватывало дух.

 – Отец мне говорил, что государь помог оплатить долги Александра Сергеевича, – несмело напомнил князь. – Но мне всё-таки непонятно, как Наталья Николаевна одна смогла обеспечить будущее своих детей? – спросил он, как будто сожалея, что его дед при его-то возможностях не оказал необходимой материальной помощи вдове величайшего русского поэта.

 – Похоронив мужа, она в полном отчаянии покинула Петербург и увезла детей в своё родовое имение «Полотняный завод». Спустя семь лет в неё влюбился генерал Ланской... Он и вырастил детей.

 – Да-да, я вспомнил, – сказал Михаил. – Генерал от кавалерии Пётр Петрович Ланской.– Мама мне рассказывала, что он любил их всех как своих детей. И они отвечали ему взаимностью... Она всегда вспоминала его с большой благодарностью, – при этих словах лицо Софии озарилось милой улыбкой.


Великий князь уже имел удовольствие познакомиться с Натальей Александровной. В ней, несмотря на солидный возраст, сохранились те блистательные черты, которые унаследовала София и которые когда-то сводили с ума всю аристократическую молодь Петербурга. В салонах обеих столиц тогда ещё можно было услышать романтическую историю Натальи Александровны.

 Семья Ланских летом проживала на даче в Стрельне. Часто в компании взрослеющих детей бывал юный граф Николай Орлов, служивший в лейб-гвардейском Конном полку, которым командовал генерал Ланской. Граф до беспамятства влюбился в весёлую и озорную Наталью, которой едва исполнилось шестнадцать лет. Полный радужных надежд он явился к своему отцу просить согласия на брак. Его отец Алексей Фёдорович был незаконнорождённым сыном Фёдора Орлова – одного из пятерых братьев Орловых, сыгравших особую роль в воцарении императрицы Екатерины Великой. Алексей сделал блестящую карьеру при дворе: стал особо приближённым к царю, который доверял ему самые ответственные государственные и дипломатические поручения. Он возглавлял печально известное Третье отделение. И когда узнал о страсти сына, то, подобно холодному душу, обрушил на него своё негодование: «Я не дозволю тебе брать в супруги дочь какого-то сочинителя, убитого на дуэли!... Не бывать тому, чтобы наш род породнился с какими-то Пушкиными!...»

 Всемогущий вельможа под благовидным предлогом отправил сына за границу, опасаясь его непредвиденных поступков.

 Вот такие нравы были у петербургской знати. Обласканный монархом шеф жандармов, побочный сын удачливого царедворца, мог уничижительно говорить о потомках гения русской поэзии, чья родословная уходит в глубь веков, когда только складывалась российская государственность.

 Неисповедимы людские жизненные судьбы: за тридцать три года до этого случая Пушкин в одном из своих стихотворений посвятил Алексею Орлову такие строки:

О ты, который сочетал

С душою пылкой, откровенной

(Хотя и русский генерал)

Любезность, разум просвещенный…

…. … …

Питомец пламенной Беллоны,

У трона верный гражданин!

Орлов, я встану под знамёна

Твоих воинственных дружин!

В шатрах, средь сечи, средь пожаров

С мечом и лирой боевой

Рубиться буду пред тобой

И славу петь твоим ударам.

 

 При всей прозорливости Александра Сергеевича не суждено было ему предвидеть, что так неожиданно разрешится извечный конфликт «власти и поэзии», «отцов и детей» в судьбе его младшей дочери.

 Поклонников у лучезарной красавицы Натали было немало. Её сердце не устояло перед страстными объяснениями в пламенной любви подполковника Михаила Дубельта. Словно заколдованная злым волшебником из сказки своего отца, Наташа, несмотря на настойчивые уговоры матери и отчима, выходит замуж за Михаила, отец которого возглавлял штаб корпуса всё того же Третьего отделения, немало крови попортившего Александру Сергеевичу.

 Интуиция матери не подвела: добившись руки желанной и всеми обожаемой Натальи, картёжник и кутила Дубельт-младший довольно скоро после свадьбы промотал всё состояние, в том числе и приданое жены. Вместо горьких раскаяний перед ней он обрушивает на жену пьяное бешенство своей дикой натуры, унижая нелепыми подозрениями в измене и избивая её. Слух о его семейных бесчинствах доходит до государя. Александр II отчисляет его из полка и отправляет в бессрочный отпуск.

 Пытаясь разорвать беспросветный круг семейного кошмара, Наталья Александровна после девяти лет невыносимой жизни уезжает с двумя старшими детьми к родной тётушке Александре Николаевне, которая была замужем за австрийским бароном Фризенгофом. Там же в гостях находилась её мать Наталья Николаевна. Спокойная и размеренная жизнь в словацком селении Бродзяны, где было имение барона, длилась недолго. Туда неожиданно является Дубельт, заявивший, что начинает бракоразводный процесс. Его присутствия жена уже вынести не могла. Детей она оставляет на попечении матери и покидает Бродзяны. Семейное несчастье дочери стало для Натальи Николаевны жестоким ударом, который и свёл её в могилу. Старшую дочь и сына Натальи Александровны воспитал Петр Петрович Ланской, а младшая по решению суда осталась у Дубельта.

 Для Натальи Александровны начались скитания по центрально-европейским странам. Где бы она ни появлялась, повсюду её ожидали восторженный прием и восхищение её расцветшей красотой, высокой культурой и блеском ума. В Германии она встречается с принцем Нассауским Николаем Вильгельмом, который влюбился в неё ещё десять лет назад, находясь в России на коронации Александра II. Прежнее чувство у него вспыхивает вновь. Он просит её руки вопреки тому, что ещё не завершён её бракоразводный процесс, и даже несмотря на то, что ему придётся отказаться от прав на престол. Во имя любви принц идёт на эту жертву.

 Наталья Александровна в этом морганатическом браке обрела долгожданное счастье. Муж добился для неё титула графини Меренберг. Так называлась крепость, бывшая родовым владением принца. Они поселяются в Висбадене. У них родилось трое детей. София была старшей. Дочь Александра вышла замуж за богатого аргентинца и переехала за океан. Сын Георг породнился с династией Романовых, женившись на дочери Александра II и княгини Юрьевской Ольге.






 

Узнав от Софии историю любви её родителей, великий князь Михаил Михайлович принял для себя решение: «Коль скоро российский император и германский принц ради своей любви могли пойти на заключение морганатических браков, то почему мне нельзя сделать того, что уготовано судьбою». Однако при этом мысли князя были не о той, которая с нетерпением ждала от него вестей в России, а о прелестной внучке великого поэта, всецело завладевшей его душой.

 София принимает предложение великого князя стать его женой. Понимая, что его родители не дадут им согласия на брак, они венчаются тайно в православной церкви в итальянском городе Сан-Ремо.

 В качестве свадебного подарка Михаил преподнёс невесте изумительной красоты золотую диадему, украшенную драгоценными камнями.

 Не ожидавшая такого прекрасного и дорогого подарка София воскликнула:

 – Мишель!... Дорогой!... Она похожа на корону!... Ах! какая прелесть! Что за чудо! Я никогда не видела ничего прелестнее! – восхитилась она.

 Довольный произведённым эффектом, князь пояснил:

 – Ты почти угадала… Её изготовили по моему заказу в одном из знаменитых ювелирных домов Петербурга придворные мастера русских императоров.

 – Но она же стоит баснословных денег?!

 – А я её преподношу моей бесценной невесте! – горделиво улыбаясь, заявил Михаил.

 – Ты обрати внимание, как оригинально она устроена, – начал он объяснять. – Её можно разобрать так, что все семьдесят рубинов и более восьмисот бриллиантов оказываются на серьгах, трёх брошах и чудесном колье.

 София примерила колье, приколола брошь к платью и надела серьги. По её сияющим глазам и не сходящей с алых губ улыбки князь понял, что лучшего подарка ему было не придумать.

 Интересна дальнейшая история этой золотой диадемы, получившей название «малой короны Пушкиных и дома Романовых».

 Она перешла по наследству к дочери Софии Николаевны и великого князя Михаила Михайловича – Надежде (Наде), которая вышла замуж за английского лорда Джорджа Маунтбаттена – потомка брата императрицы Марии Александровны, жены Александра II. Племянником лорда был греческий принц Филипп, ставший в 1947 году мужем королевы Великобритании Елизаветы. Долгое время наследники отказывались продавать это ценнейшее произведение ювелирного искусства.

 Оказавшийся волею судеб в Лондоне, один из российских предпринимателей, ставший широко известным в конце 80-х годов прошлого века как первый советский миллионер, который пожелал заплатить партийные взносы с заработанного миллиона, сумел договориться с владельцами короны о передаче ему диадемы временно на хранение. Это позволило провести её демонстрацию в музеях Москвы и Санкт-Петербурга. В 2004 году диадему освятили в Москве в Свято-Даниловом монастыре как «малую корону дома Романовых». А 2008 году она была выкуплена в рамках проекта «Возвращение реликвий» и вернулась навсегда на родину.

 Брак графини Нассауской и великого князя наделал много шума в столицах Европы. Слух дошёл и до Александра III. Он в раздражении направляет телеграмму дяде невесты, великому герцогу Адольфу Нассаускому: «Этот брак, заключённый наперекор законам нашей страны, требующий моего предварительного согласия, будет рассматриваться в России как недействительный и не имеющий места».

 Герцог поспешил ответить: «Я осуждаю в высшей степени поведение моего брата и полностью разделяю мнение вашего величества». (Брат герцога принц Николай Вильгельм – отец Софии, дал согласие на брак дочери).

 Когда же о женитьбе Михаила узнала его мать, направлявшаяся поездом в своё имение Ай-Тодор в Крыму, чтобы поправить слабое здоровье, с ней случился удар. Её сердце не вынесло печального известия, и она умерла. Тело великой княгини доставили во дворец «Михайловка».

 Здесь великий князь Михаил Николаевич, охваченный глубокой скорбью, часами сидел безмолвно, куря одну сигару за другой, уставившись взором в пространство длинных коридоров. Через год ему исполнялось шестьдесят лет, из которых большую часть он прожил с горячо любимой женой, составлявшей вместе с Кавказом смысл его существования. Дети, собравшиеся во дворце (их было шестеро, в отсутствие Михаила), понимали его состояние. Каждый по-своему пытался его успокоить. Они догадывались, что мысленно он упрекал Михаила за непослушание, ставшее, по его мнению, причиной обострения болезни матери и её смерти. Отец был для них высшим авторитетом и олицетворением той эпохи, которая связана с правлением императора Николая I. Между собой они называли отца Михаилом Николаевичем. Они преклонялись перед его сильной волей и чувством долга. В беседе с ним старались взвешивать каждое слово, не давая волю своим чувствам.

 После смерти супруги он быстро сдал, переехал во дворец на набережной Невы, подолгу сидел у окна, наблюдая за прохожими. В его глазах на миг вспыхивала радость, если кто-то, признав великого князя, чинно раскланивался перед ним.


Александр III не разрешил Михаилу прибыть на похороны матери. Он лишил его воинского звания и денежного содержания.

 Молодожёны некоторое время жили в Висбадене, где родились у них две дочери. Они были частыми гостями во дворце родителей Софии, который стараниями Натальи Александровны был превращён в настоящий художественный музей. В галерее можно было увидеть редкие произведения знаменитых европейских живописцев. Атмосфера радушия и почитания высокого искусства, создаваемая хозяйкой дома, словно магнит, притягивала сюда известных литераторов, музыкантов и художников. Оживлённые разговоры о тенденциях современной культуры велись на немецком, французском, английском, итальянском, испанском и русском языках. Для Натальи Александровны, как и для великого князя и Софии, эта была хорошо знакомая стихия. Они прекрасно владели этими темами и европейскими языками.

 Позже великий князь и супруга поселились в Каннах и прожили там несколько лет до переезда в Англию. Свою виллу в Каннах Михаил Михайлович назвал «Казбек». В этом он выразил свою непреходящую любовь к Кавказу, с которым у него были связаны счастливые годы детства.

 Отец Софии добивается от брата – великого герцога Адольфа, сохранения за дочерью графского титула. Её дядя пожаловал ей наследственный титул графини де Торби. Такое наименование носило родовое поместье Михаила Михайловича недалеко от Боржоми. Ему хотелось запечатлеть в графском титуле жены и своего потомства название места, о котором он часто вспоминал с ностальгией.

 Как добропорядочный прихожанин, князь ревностно исполняет все церковные обряды, поддерживает постоянную связь с находящейся в Каннах русской церковью. Его избирают старостой этой церкви. Искренне предаваясь молитвам, он пытался отмолить тот грех, который всё же не давал ему покоя. И время от времени мучительно томил его душу.


О женитьбе своего любимого Мишуньки Катя узнаёт из письма Вареньки, сообщавшей, что весь Петербург только об этом и говорит. Это известие ошеломило её. Она сидела в своей комнате, опустив руки на колени. Ей вдруг всё на свете сделалось абсолютно безразличным. Она чувствовала себя совсем потерянной. Уставившись в одну точку, она сидела без движений, не ощущая времени.

 Под вечер, беспокоясь о том, что сестра неожиданно могла заболеть, к ней вошла Мария. Увидев Катю в таком состоянии, она в испуге спросила:

 – Катя!... Что случилось?!

 Та безмолвно показала взглядом на выскользнувшее на пол из её обессиленных рук письмо. С первых строк убористого почерка, которым оно было написано, Маша поняла его смысл и весь ужас случившегося. Невольно в её голове пронеслось то, что когда-то пришлось и ей пережить. Сердце защемило от шевельнувшихся прежних переживаний. Кладя письмо на стол, она не могла сдержать возмущения. У неё вырвалось:

 – И этот оказался таким же мерзавцем!...

 Не оставалось сомнения, что она имела в виду не только великого князя Михаила, но и князя Шаховского. Восторженное чувство любви к нему у неё давно прошло, оставив в душе болезненные воспоминания.

 Катя подняла на неё непонимающий взгляд. Будто издалека до её сознания дошло сказанное сестрой. Она, медленно подбирая слова, произнесла:

 – Не надо, Маша… Наверное, он искренне полюбил Софию… Да и какой мужчина смог бы устоять перед красотой внучки Пушкина?!... Помнишь, когда мы были в Висбадене, там многие говорили о том, что она пошла в свою бабушку, – потерянным голосом сказала Катя.

 Яркая краска покрыла лицо Маши. Она боролась с охватившим её чувством презрения и гнева на великого князя, понимая, какую душевную травму он причинил Кате своим поступком. Хорошо зная её характер, она не сомневалась, что та будет защищать Михаила, если только услышит обвинение в его адрес. Ей также было ясно, что в этом состоянии нельзя оставлять сестру одну. И тут её осенило.

 – Знаешь что?... Не расстраивайся!... Пока погода не испортилась, давай сядем на коней и прогуляемся.

 Катя подняла на неё вопросительный взгляд. Её мысли были где-то далеко. Она слышала голос Маши, но до её сознания не дошёл смысл обращения к ней.

 Маша догадалась об этом и повторила свою фразу. Это заставило Катю выйти из оцепенения.

 – Пожалуй, пойдём, – бесстрастным голосом сказала она.

 Маша посмотрела на неё нежным взглядом и, протянув руку, помогла ей подняться со стула.

 Вскоре они, слегка сдерживая застоявшихся коней, направились в сторону ближайшей рощи. Маша видела, что действия Кати были машинальные. Дорогое лицо сестры, всегда оживлённое и полное эмоций, сейчас походило на застывшую маску. Маше хотелось начать разговор, но, как назло, ничего не приходило в голову. Чувство жалости к Кате переполняло её душу. Воспоминание о своём несчастье казалось Марии уже каким-то нелепым сном, от которого она, наконец, проснулась.

 – Не знаю, как сказать об этом маменьке и папеньке, – начала Катя. – Они ведь так расстроятся...

 Немного помолчав, пока Маша собиралась с мыслями, добавила:

 – Им, бедным, приходится переживать за нас больше, чем нам самим....

 – Знаешь, Катюша, разреши мне им сказать об этом.

 Ей казалось, что она сумеет найти подходящие слова, чтобы донести до родителей смысл случившегося и минимизировать их душевную травму. Пережив сама несчастную любовь, Маша воспринимала предательство великим князем светлых и бесконечно искренних к нему чувств сестры как предательство трусом своего полка, как измену родине человеком, который на библии поклялся ей в верности до конца своей жизни.

 – Ты права, – немного подумав, согласилась Катя. – Я этого сделать не смогу. Только расплачусь...

 И при этих словах у неё впервые после прочтения злополучного письма неудержимо потекли слёзы.

 Маша, испугавшись такой реакции, хотя в глубине сознания понимала неизбежность сестриных слёз, начала её успокаивать:

 – Миленькая, Катенька, только не надо так расстраиваться!... Голубушка, ведь сейчас уже ничего не сделаешь… Ну, не выдержал он испытания разлукой… Так постарайся забыть его...

 – Не смогу я, Машенька, дорогая, – навзрыд произнесла Катя. – Понимаешь, я люблю его, люблю...

 Кони почувствовали необычное состояние наездниц, заволновались. Чтобы их успокоить, сёстрам пришлось натянуть сильнее поводья и помолчать.

 В сознании Маши шла усиленная работа. Она старалась найти такие слова, которые могли бы хоть немного снять Катину душевную боль. И словно рассуждая сама с собой, она как можно спокойнее заговорила:

 – В жизни случается разное... бывает и так, что любимый человек, которого кто-то ждёт с нетерпением, может погибнуть на войне... На этом ведь жизнь не заканчивается для другого... Вот и ты представь, что и с ним могло произойти то же самое...

 На этот довод тут же ответила Катя, хотя она ещё не до конца справилась с душившими её рыданиями:

 – Но, Машенька, ты же знаешь, что я не столько страдаю от того, что навсегда потеряна наша любовь. А сколько от того, что я обманута в самых светлых надеждах. Он ведь давал мне обещание… И это обещание нарушил… Конечно, я желаю ему счастья… Желаю счастья его жене… Но почему он не написал мне?… Почему не объяснил, что полюбил Софию? – Катя впервые за время разговора назвала по имени её счастливую соперницу.

 – Потому что он трус! – брезгливо бросила Маша. Чуть подумав, решила добавить: – А трусы заслуживают презрения!

 Это она сделала для того, чтобы внушить Кате такое же чувство к человеку, предавшему её, чтобы она могла легче справиться со своим несчастьем.

 – Машенька, милая!... Прошу тебя, не надо так! – с болью в голосе произнесла Катя, будто слова сестры причинили ей неприятные физические ощущения. – Наверное, ему было очень одиноко, и он по-настоящему полюбил...

 Она хотела ещё что-то добавить, но не смогла. Слёзы вновь потекли по её щекам.

 – Полюби и ты кого-нибудь! – непроизвольно вырвалось у Маши.

 – Нет, миленькая, я не смогу… Я вообще уже не смогу никогда полюбить другого человека...

 Она была искренней. Влюблённая в Михаила, она видела в нём чуть ли не совершенство. Всё, что он говорил ей во время их встреч, как он двигался, реагировал на шутки, как смеялся или танцевал на балах, выглядело в её глазах возвышенно и благородно. Иногда, оставаясь наедине, она размышляла о своём к нему чувстве. И поскольку перед её глазами был пример любви родителей, то надежда полюбить так же постепенно переросла у неё в устойчивое убеждение. Поэтому во время ожидания от него вестей ей даже в голову не приходило, что он может разлюбить её, тем более полюбить другую девушку. У неё даже никогда не возникало чувство ревности, если на балах или в театре Михаил в её присутствии с кем-то из светских дам увлечённо беседовал или расточал любезности.

 Но в одночасье всё рухнуло. Рухнули светлые надежды на счастливую семейную жизнь, на безмятежную любовь, на исполнение тех мечтаний, которым она предавалась до его отъезда за границу.

 В первый момент после прочтения письма в её душе возникло ощущение, которое, наверное, бывает у человека, оказавшегося вдруг на необитаемом острове. Полная, абсолютная растерянность едва начавшего ходить ребёнка, который не видит перед собой точки опоры. Все прежние заботы и переживания потеряли для неё всякое значение и смысл. Всё, к чему были устремлены её надежды и желания, теперь показались ей никчёмными. Слушая Машу, она думала только об одном: «Зачем мне жить дальше, к чему теперь стремиться. Я ведь никогда его не увижу. И разве тогда имеет хоть какой-то смысл моя жизнь? Я теперь ничего не смогу делать… И ничего не смогу изменить. Но если я сейчас ушла бы из жизни, то этого не перенесут папенька и маменька. Ради них мне надо собраться с силами и крепиться... крепиться... крепиться».

 Она напрягала всю свою волю, чтобы сестра не заметила, сколь сильны её страдания. Но предательские слёзы жалости к себе выступили на глазах. Держа одной рукой поводья, Катя достала платок и поспешно утерла слёзы.

 Маша заметила её жест. У неё от чувства жалости сдавило грудь. И как она ни сдерживала себя, у неё не хватило сил справиться с какой-то неодолимой волной эмоций, действовавшей вопреки её желанию и вызвавшей рыдания, которые она, отвернувшись, попыталась скрыть от Кати.

 Если бы Катя была в другом душевном состоянии, она, наверняка, заметила бы, что происходит с сестрой. Но сейчас она всецело была поглощена своими мыслями.

 «Наверное, всем – и папеньке, и маменьке, и Маше, и братьям было бы легче перенести мою внезапную смерть, чем это моё несчастье. Они теперь будут жалеть меня. Из-за меня они будут страдать, им придётся пережить и стыд, и позор. Им будет неудобно перед знакомыми. В свете начнутся, да, пожалуй, уже начались злорадные сплетни, насмешки... Ах, если бы мне уйти из жизни! – Но она тут же испуганно подумала: – Господи! Господи! Прости меня, грешную!... Но как мне теперь жить?...»

 Прогулка верхом не ослабила её душевную боль. Она сказала Марии, что хотела бы остаться одна, и ушла к себе в комнату. С открытыми глазами, обращёнными к потолку, она лежала на кровати. Слёзы текли по щекам. Она их не утирала. В руках чувствовалась такая тяжесть, словно они налились свинцом.

 Тем временем Мария рассказала о случившемся родителям. Екатерина Леонидовна заметила, что дочери, направлявшиеся на прогулку, были в необычном настроении. Это её обеспокоило. Она связала поведение дочерей с полученным утром письмом, которое было адресовано Кате. Увидев заплаканное лицо Марии, мать сразу поняла, что произошло что-то очень неприятное. Узнав о случившемся, Екатерина Леонидовна, как могла, попыталась успокоить Николая Павловича, который воспринял измену великим князем своему обещанию Кате как новый удар судьбы. Жена дала ему успокоительное лекарство и поспешила к Кате.

 Подойдя к ней, она опустилась у кровати на колени и взяла прохладную руку дочери в свои руки.

 – Доченька, любимая!... Я всё знаю… Ты только, милая, не терзай свою душу!... Сейчас уже ничего не сделать...

 Как она ни крепилась, на её глазах тоже выступили слёзы. Жизненный опыт и природная мудрость подсказывали ей, что все утешения, все увещания и призывы к христианскому терпению и прощению сейчас не помогут дочери. Они, вопреки ожиданию, могут даже вызвать непредвиденную, резко отрицательную реакцию. Говорить о душевном горе близкого тебе человека, тем более своего ребёнка – всегда тяжело. Она понимала, что Катя переживает не только от потери навсегда любимого человека, но и от того, что измена этого человека нанесло её сердцу неизлечимую травму, а её самолюбию – болезненное унижение.

 – Миленькая! – ласково поглаживая дочь по голове, нежным голосом сказала Екатерина Леонидовна. – Прошу тебя, ты только не мучай себя своими терзаниями. Пожалей себя и нас с папенькой.

 Катя от этой ласки и материнских слов разрыдалась. Она прислонилась головой к голове матери, обняла её за плечи и сквозь рыдания проговорила:

 – Но, маменька, как мне жить дальше!... Ведь для меня всё потеряно… всё пропало!

 – Родная моя, но как же ты можешь так говорить?! Ты вспомни, когда ты была девочкой, мы работали в госпитале, в Киеве. Там ты видела наших солдат, наших офицеров, которые от жестоких ран теряли руки, ноги, но они не теряли силы духа. Им хотелось жить. Хотелось быть полезными своим близким.

 – Я умом это понимаю, – чуть успокоившись, произнесла Катя, – но я так страдаю!... Мне так больно!..

 – Катенька, душенька, мы все понимаем твои страдания… Но разве не страдала баронесса Юлия Вревская, когда потеряла мужа?!... Мы же часто говорили с тобой о её человеческом подвиге… О её милосердии к людям...

 Эти слова успокаивающе подействовали на Катю. Она с благодарностью подумала о том, что мать ни разу не упомянула имени великого князя. Не говорила о его измене. Не стала упрекать его. Это бы ей причинило дополнительную душевную боль.

 Заметив перемену в глазах дочери, Екатерина Леонидовна обратилась к ней:

 – Милая моя, пойдём, успокоим папеньку... Он так переживает! Только ты сможешь его успокоить… Я боюсь за его сердце.

 Помогая Кате подняться с постели, она добавила:

 – А мы с папенькой для тебя обязательно что-нибудь придумаем.






И они придумали. Это было предложение Кате отправиться в длительное путешествие по странам Европы, во время которого она могла бы познакомиться с жизнью других народов и их культурой.

 Николай Павлович сумел убедить дочь в том, что путешествие, будь то по России или за границей, отвлекают человека от насущных забот, обогащают его новыми впечатлениями и новыми знаниями. Он-то хорошо знал это, ещё в молодые годы выполняя поручения государя, проехав почти по всей России до Китая, по Средней Азии от Оренбурга до Хивы и Бухары; по европейским странам и провинциям Османской империи, будучи послом в Константинополе.

 Во время сборов Кати в дорогу мать и сестра старались своими разговорами развлекать её, чтобы вывести из состояния грустной задумчивости и потери интереса ко всему. Они то и дело спрашивали, подойдёт ли такая-то шляпка к платью, какую одежду взять на осеннюю, а какую – на зимнюю погоду. По вечерам Мика допоздна задерживалась в комнате сестры, чтобы подольше не оставлять её наедине.

 Как ни старалась Катя крепиться, близкие читали по выразительному лицу, отражающему её внутреннее состояние, что нанесённая душевная рана продолжала её мучить. Катя понимала, что все переживают за неё. Это доставляло ей двойственное чувство. Её трогало всякое проявление любви родных, но в то же время мучила мысль, что из-за неё они страдают. Поэтому она легко согласилась отправиться в путешествие, чтобы избавить всех от постоянной зацикленности на её горе. Это чувство было проявлением особой совестливости, свойственной её характеру. И с ним она, как ни пыталась, не могла ничего поделать.

 «Если меня не будет рядом с ними, – думала она, – у них не будет повода постоянно думать о моём несчастье. Им не придётся так страдать. А я постараюсь справиться со своим горем».

 Маше не надо было каких-то слов, чтобы понять состояние сестры. Глядя на Катю, в её милые глаза, в которых всегда отражалась её правдивая душа, она видела, что ей было мучительно грустно. У неё разрывалось сердце от желания хоть чем-то помочь «любимой Катеньке», но она не знала, что можно для этого сделать.

 «Каково ей, бедняжке? – мучила её мысль. – Как это унизительно: быть обманутой любимым человеком! Господи, помилуй! Господи, помоги ей! Избавь её от этих страданий!» – молилась она про себя. – Господи, дай ей силы так же, как Ты дал мне силы успокоить мою душу от воспоминаний прежних чувств к этому непутёвому князю Шаховскому, о котором я могу теперь думать спокойно и равнодушно».

 Но в тайниках сознания Марии всё-таки затаилась обида на искусителя и недовольство собой за то, что не сумела разглядеть обмана за льстивыми словами обидчика, как когда-то поверила Прародительница Ева увещеваниям библейского Змия. Сборы Кати в дальнюю дорогу отвлекали Марию от состраданий, разрывавших её сердце. Она старалась, как могла, утешать родителей, которые мучительно переживали за дочь, но всеми силами пытались сохранять внешнее спокойствие.

 Наконец настал момент, когда Катю, уезжавшую поездом в Европу, провожали на вокзале в Киеве. Екатерина Леонидовна, чтобы проводы не превращались в печальную сцену, давала Кате наставления, где ей побывать, что лучше посмотреть из достопримечательностей, как целесообразно одеваться с учётом переменчивой европейской погоды.

 Катя поняла замысел маменьки и с благодарной улыбкой за эту находчивость слушала её, не перебивая и не задавая лишних вопросов. К своей одежде она давно научилась относиться взыскательно. Сегодня, как обычно, она выглядела элегантной: всё в её одежде было просто, спокойно, но при этом достойно и гармонично. Проходившие мимо мужчины с интересом задерживали на ней свои взгляды. Кто же случайно встречался с ней взглядом, не мог не заметить затаившуюся тихую печаль в её выразительных глазах.

 Тягостные минуты расставания, наконец, прошли. Катя долго стояла у окна вагона набиравшего скорость поезда, задумчиво наблюдая за мелькавшими хатами и удаляющимися маковками соборов Киево-Печерской лавры. Предстоящее путешествие в её сознании имело ту положительную сторону, что за границей ей не будут, как, к примеру, в Петербурге и в Москве, встречаться родственники или знакомые, которые обязательно своими назойливыми намёками о её несчастной любви будут бередить душевную рану. Другие же, изощрённые в лицемерии, столь распространённом в свете, притворяясь, примутся утешать её, нанося ей новую боль неискренней хулой в адрес великого князя и тем самым ставя её в фальшивое положение.

 «Пусть пройдёт какое-то время, и все забудут о нас с Михаилом, – думала она, впервые назвав про себя полным именем князя, которого до того она называла только как-нибудь ласково. – Я не буду во время своего путешествия входить в близкие сношения с местным или русским обществом, не буду завязывать знакомств. Это избавит меня от необходимости рассказывать о себе и моих увлечениях».

 Её попутчицей оказалась пожилая дама, направлявшаяся в Берлин, где муж служил в российском посольстве. Елена Александровна, так звали даму, сразу начала разговор о том, что она очень соскучилась по своему «любимому Коленьке» или «Кукачке», как иногда с умилением она называла его. Он несколько месяцев был без неё и очень скучал. Об этом он писал ей в письмах, которые, по её словам, приходили чуть ли не через два-три дня. Заметив, что её новая знакомая не склонна проявлять свойственного многим представительницам прекрасного пола любопытства к частной жизни других людей, затихла и далее почти до германской столицы была занята чтением популярного романа Тургенева и не докучала Кате своими излияниями и расспросами. По её задумчивым глазам и деликатным ответам на вопросы Елена Александровна догадалась, что девушка имеет сдержанный характер и переживает какое-то сложное душевное состояние, возникающее у молодых особ чаще всего по романтическим причинам.

 Знакомясь с настоящей жизнью Германии и историческим наследием прошлых поколений немцев, Катя на время забывала о том, что накопилась на её сердце. Но, оставаясь по вечерам наедине, она мысленно возвращалась в Петербург. Перед её внутренним взором проходили сцены встреч с великим князем. Память вновь возвращала её к тому состоянию, которое она переживала в пору зарождающейся любви к нему. Эти воспоминания вызывали у неё смешанные ощущения: и приятные, и грустные одновременно.

 Светлую улыбку вызывали у неё проносящиеся в памяти мгновения его искренних признаний в любви, во время которых он становился особенно нежным к ней. Его слова, полные ласковой изящности, заставляли учащённо биться её сердце. Она в это мгновение как будто слышала его голос, тихий и трепетный, а её руки чувствовали лёгкое прикосновение его рук. Окажись он в этот момент рядом с ней, она покрыла бы его страстными поцелуями.

 Но из глубины сознания Кати появлялась фраза: «Он полюбил другую женщину». И прежнее видение сразу исчезало. Вместо него воображение рисовало картины его признаний в любви к другой женщине. Чувство ревности разрасталось в её сердце, становилось мучительным. Она пыталась отыскать в воображаемой сопернице – в предмете своей ревности, какие-то недостатки. Даже выражение лица Кати изменилось: вместо умиления оно отразило усталость и неприязнь.

 Внутренняя борьба в ней шла постоянно. Она мысленно спрашивала себя: «Как же я могу так думать о Софии? Я ведь её совсем не знаю… Раз Михаил полюбил её, значит, она обладает несомненными достоинствами. И не следует мне держать на него и на неё обиду… Пусть он будет счастлив… Пусть их брак будет счастливым… Бог послал мне такое испытание. Он распорядился так, что мы с Михаилом не вместе. Такова моя судьба. И мне нужно с достоинством нести этот крест».

 Эти мысли были для неё своего рода самовнушением. Они облегчали её страдания, помогали справиться с душевным смятением и обидой.

 Находясь в Париже, Катя посещала места, знакомые ей по первому пребыванию во французской столице в детстве вместе с родителями. В соборе Нотр-Дам де Пари она просила Спасителя о здоровье своим близким и о том, чтобы Он помог ей залечить душевные раны.

 Именно в этот момент она вспомнила о трагической любви героев знаменитого романа Виктора Гюго. Она молилась, а на глазах навернулись слёзы. Ей было жаль себя, жаль красавицу Эсмеральду, бедного урода Квазимодо. Память Кати воспроизвела на французском языке последние слова, сказанные Эсмеральдой перед смертью: «C'estbeau, lavie» (Жизнь прекрасна»).

 Эта фраза была для неё подобна озарению. Она повторила эти слова на русском языке: «Да, жизнь прекрасна!... И я счастлива оттого, что пережила настоящую любовь!.. Это чувство послал мне Господь. А Он призывает нас прощать ближним нашим их обиды. И я прощаю Михаила… Пошли ему Господь счастливую семейную жизнь!... Пошли Господь и Софии настоящую любовь к Михаилу!... Пошли им Господь здоровых и красивых деток!... И пусть их детки тоже будут счастливы!...»

 С чувством облегчения и какого-то просветления она покидала собор. Это чувство не оставляло её и в Италии, куда она переехала из Франции. Несколько месяцев Катя путешествовала по Европе. Вначале в Риме, а затем во Флоренции она знакомилась с тем наследием, которое на каждом шагу свидетельствовало о богатой истории и художественном вкусе итальянского народа.

 Взяв коляску, Катя из гостиницы направилась в галерею Уффици. Погода была солнечная, хотя с утра моросил мелкий надоедливый дождь. Черепичные кровли домов и плиты тротуаров, мраморные лестницы соборов и дворцов, колёса встречных экипажей – всё ярко блестело в лучах южного солнца. Атмосфера города, весёлое оживление людской толпы на его улицах сказывалось и на настроении Кати.

 Сидя в плавно покачивающейся на мягких рессорах коляске, она перебирала в памяти события последних месяцев и пришла к заключению, что её положение совсем не такое, каким оно казалось ей до сих пор. Теперь о своей любви и о великом князе она уже думала без щемящего сердце чувства огорчения. Она даже упрекала себя за то, что первой её реакцией, когда узнала об измене Михаила, была унизительная и недостойная её мысль о том, чтобы его брак распался. «Как же я могла дойти до того состояния? – задавалась она вопросом. – Неужели это была я?... Пусть простит меня Господь за такие мысли!»

 В галерее Катя долго любовалась шедеврами Сандро Боттичелли «Весна» и «Рождение Венеры». В них она увидела не только изображённую художником аллегорию трогательной в своей чистоте и невинности женской душевной и физической красоты. Картины вызвали у неё ассоциацию с тем, что пришлось ей пережить. Об этом говорили падающие на картине розы как предвестники любви и неизбежных страданий и весенний цветок анемон, олицетворяющий собой трагическую земную любовь.

 Отходя от картин, она вдруг заметила, каким внимательным взглядом на неё смотрит высокий, стройный молодой человек с бледным и красивым лицом. Длинные волнистые волосы спускались к воротнику его сюртука. «Наверное, художник?» – подумала Катя. Его похожие на черный оникс, прекрасные глаза смотрели с любопытством. Их взгляды встретились, и на обоих нашло смущение. Она смутилась от его пристального изучающего взора. Он – от того, что это не скрылось от её внимания. Мгновенно справившись с собой, молодой человек по-французски попросил прощения за беспокойство. Катя ответила, что не стоит извинений. Он сказал:

 – Позвольте представиться: меня зовут Анри Готье. Я – художник. Приехал в Италию из Марселя, и, если бы вы согласились, я счёл бы за честь написать ваш портрет.

 Неожиданная просьба удивила Катю. Она улыбнулась своей очаровательной улыбкой. Чтобы не быть неучтивой к обращению художника, ожидавшего её ответа с почти детской надеждой, она, придавая мягкость своему тону, чтобы его не обидеть, произнесла:

 – Я благодарю вас, мосье Готье, за любезное предложение. Но завтра рано утром я покидаю Флоренцию.

 – Я готов ехать за вами, если вы позволите. Скажите только, где я могу вас найти?

 – Право, мосье Готье, это невозможно. Я уезжаю в Россию.

 – Мне искренне жаль, мадмуазель. Поверьте, это самое большое разочарование в моей жизни.

 Катя вновь улыбнулась, слегка склонила голову, давая понять, что хотела бы окончить разговор, и сказала:

 – Ещё раз благодарю вас, мосье Готье, за ваше предложение и желаю вам творческих успехов.

 Его глаза были полны разочарования, когда он взглядом провожал Катю. Необычное внимание, проявленное привлекательным молодым человеком, с которым она до этого никогда не встречалась, доставило ей заметное удовольствие. Улыбка долго не сходила с её уст.

 В голове Кати от эстетических впечатлений и по-своему таинственной встречи с молодым художником было тесно мыслям. Ей на секунду почудилось, что неведомая сила вдруг вознесла её на огромную высоту, откуда всё, что было с ней до сих пор, показалось мелочным и незначительным. Со смешанным чувством досады на себя за то, что она своим несчастьем доставила столько душевных страданий родителям и сестре, и пробуждающимся желанием обрести ясную жизненную цель она медленно шла по площади.

 Ноги сами вели её к находящемуся недалеко от галереи собору Санта-Мария-дель-Фьоре. Во время молитвы у алтаря она подумала: «Нет ничего благороднее в жизни человека, чем помогать людям, страждущим, преодолевать их беды и несчастья… И Всевышний призывает нас к этому… Почему бы мне не делать этого?... Ведь в больницах и приютах больные и сиротки тянулись ко мне. Даже императрица обратила на это внимание. Господи, помоги мне! Дай мне силы для этого!»

 Выйдя из храма, Катя твёрдо решила по возвращении в Россию окончить курсы сестёр милосердия и посвятить себя этому благородному делу.




В Петербурге, где в это время находились родители, её уже ждали с большим нетерпением. Николай Павлович был избран председателем Славянского благотворительного комитета. Он по-прежнему занимался строительством храма-памятника у подножия горы Шипка, который был призван увековечить подвиг русских воинов и болгарских ополченцев, отдавших жизни за свободу Болгарии.

 Из последних писем Кати, которые она регулярно направляла домой, близкие знали, что в её настроении, а значит, и в душевном состоянии произошли перемены.

 – Как хорошо, Коля, что ты предложил Катеньке отправиться в это путешествие, – поделилась Екатерина Леонидовна с мужем своей надеждой на преодоление дочерью любовного кризиса.

 Отрываясь от разложенных на столе бумаг, Николай Павлович сказал:

 – Иначе ни она, ни мы не находили бы себе места от переживаний.

 – Я, правда, несколько обеспокоена её решением – пойти на медицинские курсы, – с озабоченностью произнесла графиня.

 – А почему тебя это беспокоит? – сразу не понял Николай Павлович.

 Его мысли всё ещё были заняты возникшими проблемами в строительстве храма, и он думал над тем, как их преодолеть. Он считал делом своей чести: во что бы то ни стало добиться завершения строительства этого святого сооружения, поскольку воспринимал это как свой нравственный долг перед погибшими. Именно он и мать прославленного полководца Михаила Дмитриевича Скобелева Ольга Николаевна Скобелева были инициаторами его строительства.

 – По себе знаю, как это тяжело: быть медицинской сестрой. Мы с девочками испытали эту долю во время войны.

 – А я согласен с соображениями, о которых она пишет, что нет лучшей доли для благородного человека, чем помогать страждущим. Только я имею в виду – благородного по душе, а не по происхождению.

 При этих словах графа Екатерина Леонидовна не без гордости за него подумала, что и он всеми силами, будучи послом в Константинополе, старался помогать балканским народам, страждущим от иноземного владычества.

 – Вот и Мика поддерживает её намерение, – употребил он, как ему казалось, сильный довод, зная, что Екатерина Леонидовна всегда с большим уважением относилась к мнению старшей дочери, считая её очень рациональной и практичной.

 Екатерина Леонидовна не стала возражать мужу. Отвлечённо она с одобрением относилась к такому решению дочери. Однако в глубине души у неё всё же оставалось сомнение, стоит ли Кате посвящать себя столь трудному, хотя и поистине милосердному делу. Как и всякая мать, Екатерина Леонидовна мечтала о том, чтобы у Кати сложилась спокойная и благополучная жизнь. Ей хотелось видеть её в счастливом замужестве, окружённой детьми. Но принятое дочерью решение не вселяло в этом смысле в неё особого оптимизма.

 Графиня села рядом с Николаем Павловичем и, взяв его руку в свою, тихо сказала:

 – Думаю, ты прав. Надо дать ей возможность испытать себя. У неё получится... Она добрая, и люди это чувствуют...

 Для встречи Кати из Крупки в Петербург приехала Мика. Она соскучилась по сестре, и ей не терпелось увидеть её и не только по письмам, а воочию убедиться в том, что любовные терзания остались позади.

 Увидев Катю, выходящую из вагона, Мария сразу заметила разительную перемену во внешности сестры. Чуть выбивавшиеся волосы из-под новой, вероятно, в Париже или Риме приобретённой шляпки, элегантное пальто, подчёркивавшее её тонкую талию, грациозные движения и самое главное, привычный для всех, кто её знал, обворожительный блеск глаз – всё это было спокойно, естественно, с внутренним достоинством и даже с лёгким кокетством. Природа будто специально к приезду Кати подготовила мягкую солнечную погоду, что бывает не всегда в конце марта в Северной Пальмире. После объятий и поцелуев Мария, с радостной улыбкой оглядывая сестру и прижимаясь своей щекой к её щеке, защебетала:

 – Милая моя, ты не представляешь, как я по тебе соскучилась!... Казалось, прошла целая вечность с момента твоего отъезда.

 – Микачка! А как я соскучилась по всем вам!... Скажи, как чувствуют себя папенька и маменька?... Не болеет ли папенька?

 – Слава Богу, нет. Они с нетерпением ждут тебя. Папенька весь в хлопотах по строительству в любимой ему Болгарии православного храма. Ты же знаешь, если он чем-то займётся, то не успокоится, пока не закончит дела… Ну, давай рассказывай, как ты попутешествовала?

 Не сдержав своего восхищения, она вновь прижалась к Кате и проговорила:

 – Ты так великолепно выглядишь!...

 От искренней похвалы сестры лицо Кати осветилось радостной улыбкой.

 – Ты не поверишь, я как будто проснулась после тяжёлого сна, – ответила она, немного смутившись своего признания. – Я так благодарна всем вам, что вы настояли на моей поездке.

 – А ты вначале хотела отказаться.

 – Ну, неудобно мне было оставлять вас… Думала, вы все заняты делом, а я буду прохлаждаться, – почти с детской застенчивостью сказала Катя.

 Ей не терпелось рассказать Мике о встрече с французским художником и поразившей её просьбе написать с неё портрет. Неожиданно для Кати Маша не сдержала своего удивления:

 – Катенька, да ты зря отказалась. Сейчас у нас был бы твой портрет. (Много позже она неоднократно сожалела о том, что этого не случилось).

 – Ну, во-первых, – пояснила Катя, – встреча с Анри Готье была случайной, и он обратился ко мне с этой просьбой за день до моего отъезда на родину… А, во-вторых, я считаю, что портреты надо писать с красавиц, или героев, или с людей выдающихся, которые прославились своими делами, которыми гордится родина и народ. А я что? Я не красавица и ничего не сделала выдающегося.

 – Как же ты не красавица?! – совершенно искренне возразила Маша. – Ты посмотри на себя со стороны… Истинная красавица! Особенно в этой замечательной шляпке, – уже с шутливой улыбкой добавила она.

 Катя поняла шутку сестры, немного зарделась и призналась:

 – Она мне тоже сразу понравилась. Я её купила в Париже. Хотела сделать тебе сюрприз, но не могу удержаться, чтобы не сказать: точно такая же шляпка для тебя лежит у меня в багаже.

 Когда они ехали в коляске, Маша завела разговор о намерении Кати посвятить себя служению сестрой милосердия. Лицо Кати приняло упорное выражение, и она стала настойчиво убеждать Мику:

 – Знаешь, дорогая Мика, я всё обдумала и твёрдо решила, что для меня это самое лучшее, чему я могу посвятить себя.

 Не раз убеждавшаяся в том, что Катя унаследовала от отца такую черту характера, если что-то решила, то обязательно этого добивалась, Маша и не собиралась её переубеждать. Она лишь хотела предупредить её, насколько это трудная доля – ухаживать за больными людьми.

 – Но, милая моя, а как же другие сёстры милосердия справляются с этим? – тут же возразила на её слова Катя.

 – Ты права, Катенька. Я ничуть не против. Я только имела в виду, что это нелегко, – словно оправдываясь, поспешила сказать Маша и, взяв Катину руку, пожала её.

 – Я же тебе рассказывала, – уже более спокойно начала Катя, – что её величество государыня всегда брала меня с собой, когда она посещала подопечные ей госпитали. Там мне приходилось мыть раны больных, перевязывать их. Однажды я даже участвовала при операции.

 – Да, я помню, ты писала, что её величество удивлялась тому, как больные тянулись к тебе, благодарили за оказанную им помощь.

 Родители поразились внешней перемене, произошедшей с Катенькой. Её девичья красота была в самом расцвете. Лёгкий загар средиземноморского солнца делал её лицо необыкновенно привлекательным. От былого печального выражения её глаз накануне отъезда за границу не осталось и следа.

 За обедом не было ни одной минуты, чтобы каждый, ещё не успев сказать желаемого, как то ли Николай Павлович, то ли Екатерина Леонидовна, то ли Катя или Маша, едва удерживались, чтобы не дополнить только что начатый свой рассказ. Всем было интересно и весело.

 – А знаешь, Катя, – обратилась к ней Маша, – мы с папенькой уже значительно продвинулись в подготовке его рукописи о Восточном кризисе и подписании Сан-Стефанского договора.

 Николай Павлович при упоминании его любимого детища оживился. Он положил столовые приборы и, поднимаясь из-за стола, таинственно произнёс:

 – Сейчас, Катенька, я тебя чем-то удивлю!...

Катя восторженно посмотрела на отца.

 Вернувшись через несколько минут из рабочего кабинета, он протянул ей какую-то телеграмму. Катя взяла её в руки и поняла, что телеграмма написана на болгарском языке.

 «Петербург. Его высокопревосходительству генералу графу Игнатьеву, – начала читать она вслух. – По случаю 19 февраля, достопамятного исторического дня создания под Вашим председательством Сан-Стефанской Болгарии, счастлив поднести Вам от имени моей страны и населения Разграда самые искренние чувства и сердечные благопожелания за этот заветный наш идеал. Да пошлёт Всевышний Вам здоровья и жизни и пусть восстановится под Вашим предводительством усечённый Сан-Стефанский договор, завоёванный потоками русской братской крови. Кмет — Александр Зорзанов».

 – Кмет — это мэр города Разграда? – уточнила она.

 – Да, – подтвердил Николай Павлович и протянул ей другой текст, написанный его рукой.

 Этот почерк она знала хорошо. Также вслух Катя прочитала:

 «Разград. Кмету Зорзанову. Благодарим за добрую память. Неизменно желаю благоденствия Болгарии. Игнатьев»

 – Прими, папа', и мои поздравления! – Катя поднялась со стула и нежно поцеловала отца.

Ей на секунду показалось, что в его глазах блеснули слёзы.

 – Приятно, что болгары не забывают то доброе, что ты сделал для их освобождения, – поспешила сказать Екатерина Леонидовна, хорошо знавшая, сколь важна её поддержка мужу, незаслуженно и несправедливо обиженного властью.

 – Да, это у нас часто забывают сказать спасибо человеку, сделавшему доброе дело, – в сердцах проговорил граф.

 На следующий день Катя завела разговор о своём желании пойти на курсы сестёр милосердия. До этого она была уверена, что придётся убеждать родителей и сестру. Но, к её удивлению, они согласились с её решением. И уже через несколько дней она приступила к занятиям в Свято-Троицкой общине, созданной в 1844 году членами царской фамилии. Императорская чета в память о рано умершей великой княгине Александре Николаевне, которая также принимала участие при учреждении общины, взяла её под своё покровительство.

 Время учёбы прошло быстро. По окончании курсов Катя, в соответствии с уставом общины, была приведена к присяге и получила золотой нагрудный знак в виде креста с изображением Пресвятой Богородицы и надписью: «Всех скорбящих радость» на одной стороне и «Милосердие» – на другой. Знак носился на зелёной муаровой ленте. На форменной одежде: тёмном платье с белым передником и такого же цвета платком на голове, свёрнутом в виде шляпки, которую Катя должна была носить на службе, лента и знак выглядели очень элегантно. Катя стала служить в лечебнице Свято-Троицкой общины.

 Очень скоро она познала, сколь непроста эта работа, свыклась с бесконечными ночными дежурствами, стонами и жалобами больных, от которых поначалу сжималось её чуткое сердце, перестала бояться гноя и крови, но не потеряла силы духа.

 А когда она видела, что, благодаря её заботе и уходу, в человеке, который, казалось бы, уже отошёл в иной мир, затеплилась жизнь, он, длительное время прикованный к постели, начинает подниматься и ходить без посторонней помощи, Катя испытывала такое чувство радости и гордости за себя, за врачей и своих коллег – сестёр милосердия, что его, пожалуй, можно сравнить с ощущениями полководца, одержавшего на поле брани важную победу. Она про себя думала: «Господи! Благодарю Тебя, что мои усилия не прошли напрасно, что Ты даровал человеку новую жизнь! И я счастлива, что причастна к этому. Наверное, любовь к человеку способна творить такие чудеса». 



Великий князь Михаил Михайлович и графиня София де Торби пользовались уважением светского общества в Каннах. Князя в качестве почётного гостя приглашали принять участие в закладке первого камня при сооружении гостиниц и казино. Он и его супруга прекрасно играли в гольф. Их можно было нередко видеть на игровой площадке. Они были весьма популярны на международном чемпионате, проводимом на французской Ривьере, где Михаил Михайлович пользовался славой «некоронованного короля Канн».

 Однажды, разбирая почту, князь увидел письмо от Сандро, с которым он регулярно переписывался. Распечатав его, он радостным голосом обратился к жене:

 – Ты знаешь, дорогая, вот письмо от Сандро, – и он показал ей конверт.

 – И о чём он пишет? – поинтересовалась графиня, угадав по весёлому голосу и заблестевшим глазам мужа, что новость, наверняка, приятная.

 – Он скоро вместе с младшим братом Сергеем прибудет на отдых в Канны. Мы их представим в нашем гольф-клубе. Сандро любит эту игру. Он часто выигрывал у цесаревича.

 Софии Николаевне было хорошо известно, что муж скучает по России, по Петербургу и своим родным. Он часто в разговорах с сожалением говорил о том, что царь запретил ему возвращаться домой. Он воспринял это как тяжёлый психологический удар. Зная, как сделать мужу приятное, она сказала:

 – Я подумала, когда они приедут, может быть, нам предложить им сделать коллективную фотографию на память?

 – Отличная идея!... Непременно скажу им об этом.

 Годы, прошедшие после отъезда Михаила за границу, сильно изменили внешность обоих братьев: они возмужали. Сандро отпустил окладистую бороду и своей плотной фигурой и чертами лица напоминал царствующего императора. Вероятно, это льстило ему. От внимания Михаила не укрылось, что временами Сандро пытался подражать интонации Александра III. Для Михаила, которому уже пришлось немало испытать и многое повидать за время своей заграничной ссылки, это казалось ребячеством. Хорошо изучив характер брата, он старался ничем не выдать себя, чтобы нечаянно не причинить ему обиду.

 Сергей ростом превзошёл брата. Он тоже начал отпускать бороду. Но волосы росли только в нижней части подбородка, что делало его похожим на английского шкипера. Для придания своей внешности большей взрослости Сергей часто хмурил брови и делал строгий взгляд.

 – Ну, давайте, рассказывайте, как себя чувствует папа'?... Что нового в Петербурге?... Чем сейчас живёт свет? – сразу же после первых минут радостной встречи и представлений братьев графине де Торби начал засыпать их вопросами Михаил Михайлович.

 Красота Софии Николаевны произвела на обоих почти ошеломляющее впечатление. Они как-то сразу подтянулись, их лица покрылись краской. Михаил заметил их смущение, сердце его наполнилось гордостью за жену и себя и, чтобы скрыть это, он вновь начал их расспрашивать:

 – А что нового у вас в личной жизни?...

 Пока младший брат раздумывал, с чего начать, Сандро поспешил передать привет Михаилу от наследника Николая Александровича. Глаза Михаила засветились радостью, ему было приятно внимание к нему цесаревича.

 – Похоже, дело идёт к тому, что у него скоро состоится обручение с принцессой Алисой, – сказал Сандро.

 – Так, вроде бы, её бабушка, королева Виктория, возражала против этого брака? – спросил Михаил, слышавший ранее про это.

 – Она изменила своё мнение, когда познакомилась с наследником. Его английский язык произвёл на неё такое впечатление, что она сказала: «Так может говорить только настоящий англичанин».

 – Я помню, английскому его учил молодой долговязый англичанин. Он любил заниматься с ним на природе....

 – А когда ты обручишься с Ксенией Александровной? – с мягкой улыбкой спросил Михаил у Сандро.

 По тому, как он зарделся и радостно заулыбался, Михаил и внимательно слушавшая их разговор София поняли, что этот вопрос задел самые трепетные струны его души.

 – Мы с Ксенией уже получили согласие их величеств на наш брак. А папа', как я тебе писал, обожает Ксению. В конце июля будем венчаться, – сказав эти слова, он ещё больше покраснел и потупил свой взгляд.

 – Прими наши искренние поздравления! – с чувством проговорил Михаил, пожимая ему руку. – Расскажи подробнее об этом.

 – Миш-Миш, ты знаешь о моей страсти к морскому флоту. Когда я сообщил папа' о моём назначении его величеством вахтенным начальником на броненосец «Синоп» Черноморского флота, он не очень обрадовался этой новости. Строго посмотрел на меня и спросил: «А когда же твоя свадьба?» Я ему ответил, что необходимо ждать окончательного ответа их величеств.

 – Интересно, как на это отреагировал папа'? – спросил заинтригованный этой историй Михаил, зная крутой нрав отца.

 – Папа' на моё объяснение сказал: «Кажется, ты в состоянии делать две вещи: ожидать и путешествовать», – тем самым намекая на моё участие в кругосветном плавании на корвете «Рында». «Прошёл почти год с тех пор, как ты говорил с императором, – прибавил он. – Тебе следует пойти к его величеству и испросить окончательного ответа». Я возразил ему, что мне неудобно утруждать его величество и тем самым навлекать на себя неудовольствие государя.

 – И я на твоём месте сделал бы то же самое, – поддержал его Михаил.

 – Но он мне сказал, что теперь сам займётся этим делом.

 В этот момент Сандро едва не напомнил, что и с Михаилом отец ходил к императору, когда решалась судьба его женитьбы на графине Игнатьевой, но вовремя остановил себя, поскольку здесь же находилась София.

 – И что, он действительно ходил к государю? – спросила она.

 – Нет. Он как настоящий стратег направился к государыне, поскольку знал, что её величество не переносила, когда её торопили или противоречили ей.

 – Оказалось, папа' не только хороший стратег, но и хороший психолог, – с шутливой гордостью за отца заметил Сергей.

 – А как отреагировала императрица? – вновь поинтересовалась София.

 – Я не находил себе места, пока ждал его возвращения, – продолжал интриговать всех Сандро. – Это время показалось мне целой вечностью… Чего я только не передумал… Самые нелепые мысли возникали у меня в голове. «Вдруг, – думаю, – государыня, раздражённая его настойчивостью, даст отрицательный ответ, и тем самым навсегда похоронит мою надежду обрести своё счастье».

 Он выразительно посмотрел на Михаила, как бы намекая ему на их с отцом неудачный визит к императору. Михаил, чтобы брат случайно не проговорился об этом в присутствии Софии, опустил глаза долу.

 – Моё нетерпение ещё более усилилось, когда услыхал, что он почти бегом поднимается по лестнице, чего никогда не делал. И вдруг распахивает двери, лицо его сияет от радости, и он возглашает: «Всё устроено! Ксения наша! Тебе следует отправиться к ней сегодня же… В половине пятого!»

 – Браво! – не выдержал Михаил.

 – Я же его спросил: «А что сказала государыня? Она не рассердилась?» – Мне было важно знать её реакцию.– «Что ты! Что ты!» – почти взорвался отец, – Невозможно описать её гнева!... Она обвиняла меня в том, будто я хочу разбить её счастье… Что не имею никакого права похищать её дочь… Пригрозила пожаловаться его величеству».

 – И как же удалось великому князю убедить её величество? – спросила София, знавшая от мужа, что государыня была весьма своенравной, когда дело касалось её чести и достоинства.

 – Я его тоже спросил об этом, – посмотрев на Софию с улыбкой, ответил Сандро. – Он мне сказал, что наговорил ей столько всего, что она всё-таки согласилась благословить нас.

 Михаил был искренне рад тому, что всё так благополучно складывалось у его брата в личном плане. Он хорошо понимал Сандро, который не раз доверял ему свои самые сокровенные чувства к родной сестре наследника. Она отвечала ему взаимностью. Но в глубине сознания Михаил сожалел, что ему не придётся принять участия в свадебных торжествах.

 Сандро в своих рассказах старательно избегал чувствительной для Михаила темы о графине Игнатьевой, понимая, что иначе может поставить брата в положение оправдывающегося. А если невольно это произойдёт в присутствии Софии, то, наверняка, причинит ей душевную рану.

 В продолжение всех дней пребывания гостей в Каннах и в самых разнообразных разговорах, которые были между ними, Михаил всячески сдерживал себя, чтобы не спросить Сандро о Кате. Лишь когда он, улучшив момент, оказался с ним tet-a-tet во время игры в гольф, Михаил, справляясь с охватившим его смущением, спросил:

 – Сандро, тебе что-нибудь известно о графине Игнатьевой?...

 От брата не укрылось, с каким трудом дался Миш-Мишу этот вопрос.

 – Я давно хотел рассказать тебе о ней, – начал он, – но не находил подходящего момента… Катенька, как ты её называл, сразу же после твоего отъезда подала прошение об отставке. Она уехала из Петербурга в имение родителей. Потом, как говорили в свете, была в длительном путешествии за границей. Вернувшись в Петербург, окончила курсы сестёр милосердия. А сейчас она в больнице Свято-Троицкой общины.

 – Значит, она не вышла замуж? – задумчиво произнёс Михаил.

 Лицо его всё более и более хмурилось. Было очевидно, что в душе у него происходит борьба сложных чувств. Сандро стало жаль брата. Он понимал, что сейчас переживает Михаил, поэтому попытался сказать ему что-нибудь приятное, но не придумал ничего другого, кроме слов:

 – Мне кажется, Миш-Миш, она тебя по-прежнему любит.

 На самом деле этими словами Сандро только разбередил его душевную рану, которая все эти годы мучила его. Угрызения совести нет-нет да напоминали ему, что на нём лежит вина за причинённое несчастье девушке, которая одарила его светлой и глубокой любовью.

 – Дай Бог ей счастья! – мрачно проговорил он. – Пусть она встретит достойного человека и полюбит его...

 Казалось, Сандро хотел сказать ещё многое. Но переживания брата заставили его далее не касаться этой темы.









Каждое утро Катя появлялась в больнице, где её всегда с благодарной улыбкой встречали пациенты. Эти улыбки и светящиеся глаза пожилых и молодых людей: мужчин, женщин и детей – были для неё, словно освежающее дуновение ветра после утомительного летнего зноя.

 При входе на второй этаж, где размещались палаты, она на несколько секунд останавливалась перед изваянием Спасителя, осеняла себя крестным знамением и мысленно обращалась к нему с просьбой: «Господи, помоги! Спаси и сохрани жизни наших больных!»

 Она верила, что Бог помогает ей сохранять светлые и чистые чувства к людям, которые пытаются преодолеть тяжёлые физические недуги, даёт ей силы справляться с нелёгким трудом по уходу за больными.

 И то, с какой надеждой в глазах они встречали её, какие слова, покидая больницу, находили для благодарности за её заботу, наполняло её сердце не только радостью, но и желанием впредь не жалеть сил и душевной энергии для людей, оказавшихся в беде.

 Катя часто вспоминала героиню своих детских грёз – Юлию Вревскую, думая, что она была бы довольна ею. Баронесса также служила в Свято-Троицкой общине. Во время русско-турецкой войны начальница общины Елизавета Алексеевна Кублицкая возглавила отряд сестёр милосердия, который по распоряжению Главного управления Российского Красного Креста (РОКК) направился в прифронтовую зону. В отряд входила и Юлия Вревская. От сознания принадлежности к той же общине Катя испытывала чувство гордости. Ей хотелось в своих поступках походить на легендарную баронессу.

 «Почему люди не поймут или забывают, что законы добра, любви и милосердия могут быть всеобщими, – задавала она себе вопрос. – Ведь это самые человеческие законы. И если их будут знать и соблюдать все люди, то на земле не будет ни войн, ни трагедий».

 Благодаря этому умозаключению Катей сразу овладело чувство успокоения. Она как будто нашла ответ на вопрос, который её давно мучил. Она испытала такое удовлетворение, словно сделала очень важное открытие. Размышляя дальше, Катя сказала себе: «Если для меня это стало очевидным, то почему же другие люди не приходят к этому выводу? Почему люди не чувствуют того, что чувствую я к другим людям? Ведь этому учит Евангелие. Об этом говорят священники в своих проповедях. Если миллионы людей думали бы так и поступали бы по законам добра, любви и милосердия, то переменилась бы вся их жизнь. Тогда бы жизнь людей приобрела другой смысл».

 Посвятив себя служению этому делу, Катя перестала интересоваться тем, чем живёт светское общество в Петербурге. Новости о том, кто на ком женился, кто из света за кем стал ухаживать, кто уехал на воды за границу, ей стали безразличны. Всё её время было занято заботами о больных. Она переживала, если длительное время кто-то из них не поднимался с больничной кровати или у кого-то, несмотря на принимаемые меры, держалась высокая температура.

 Проходили дни, месяцы, годы. Прошло несколько лет её службы в общине. Строгое воспитание, полученное в семье, позволяло ей вести очень скромный образ жизни. Её уже давно не волновали пережитые чувства к великому князю Михаилу. Она, зная свой характер, говорила себе: «Всё равно так, как я любила Мишуньку, полюбить никого другого никогда не смогу. А притворяться я не умею. Поэтому какие-то увлечения и притворство мне не нужны… Иначе это будет не ложь во спасение, а ложь, убивающая твоё сердце, твою душу».

 Катя относилась к числу людей, которых принято называть однолюбами. Она убедила себя в том, что самое лучшее для человека – это уметь жить в согласии с самим собой. Для этого нужно не завидовать успехам других, а научиться прощать тех, кто мог тебя чем-то обидеть, и не воспринимать свои неудачи как нечто непоправимое и окончательное.

 Встречаясь с родителями, Катя неизменно заводила разговор о своих заботах, рассказывала о больнице. Они видели её увлечённость, и это помогало им справляться с чувствами обиды за дочь, которые время от времени причиняли боль их душам. Катя догадывалась о переживаниях родителей за неё. Поэтому старалась своим поведением не давать им повода для беспокойства, находила темы в беседах, которые были бы интересны им и отвлекали от ничтожных разговоров о её замужестве.

 – Когда я впервые вошла в больницу, – делилась она своим впечатлением с ними, – то мне невольно вспомнился русский Николаевский госпиталь в Константинополе.

 – Очень интересно, – откликнулся Николай Павлович, – а почему?

 Графу было приятно упоминание о госпитале, сооружение которого во время его службы послом отняло у него много сил. Он добился от Порты разрешения на его строительство, привлёк пожертвования российских подданных и славянских комитетов на покупку участка земли, заручился финансовой помощью императора, что позволило открыть это медицинское учреждение, где лечились не только русские паломники в святые места, но и балканские славяне, греки, армяне, румыны, мусульмане турецкой столицы. Екатерина Леонидовна возглавила специальный дамский комитет, созданный при посольстве.

 – В нашей больнице, – сказала Катя, – лестницы каменные, перила никелированные, а чтобы не скапливалась пыль, углы везде закругленные.

 – И что же? Почему ты вспомнила про госпиталь? – спросила графиня.

 – Я вспомнила, как ты, маменька, сказала архитектору и строителям госпиталя, когда они хотели для удешевления построить деревянные лестницы, что Екатерина Великая требовала «строить на века». И построили каменные.

 Екатерина Леонидовна, отчётливо представив свои разговоры с мастерами во время строительства госпиталя, в ходе которых настаивала на том, чтобы палаты были просторные и не только мужские, но обязательно и женские, спросила:

 – А у вас в палатах сколько больных?

 – Не более трёх человек. Кроме того, у нас есть лаборатории для физических и химических исследований.

 – Вполне современно, – оценила графиня.

 – Знаете, чем дольше я работаю в больнице, тем больше убеждаюсь, что за больными должны ухаживать только люди, способные на сострадание, – с некоторой категоричностью, свойственной её характеру, заявила Катя.

 – Не могу не согласиться с тобой, – поддержал её Николай Павлович, чью черту характера как раз и унаследовала Катя. – Но я считаю, что такое качество необходимо и нашим политикам.

 – Вообще-то, – заметила Екатерина Леонидовна, – это качество необходимо всем. Потому что оно отличает человека от тварного мира… Ну, конечно, прежде всего им должны обладать те, кто работает в медицине и в странноприимных домах.

 – Я убеждён, – задумчиво произнёс граф, – сострадание и милосердие, как ты, жинка, правильно заметила, помогают человеку избавиться от животного в самом себе… От того зверского в нём, что на протяжении многих веков в результате войн накопилось в нём. Кстати говоря, в Римской империи это качество намеренно культивировали с помощью гладиаторских боёв.

 – И мне это приходило в голову, – подхватила мысль отца Катя, – когда я во время своего путешествия смотрела на развалины колизеев. Они были построены римлянами во всех завоёванных ими землях. В каждом из таких колизеев собирались многие тысячи зрителей и услаждали свои души истязаниями человеческой плоти.

 – Это делалось римскими властями на протяжении веков специально, чтобы приучить людей к кровопролитию, – развила тему разговора Екатерина Леонидовна.

 Она много раз думала об этом, когда вместе с мужем посещала различные провинции Османской империи, где было много таких развалин.

– Может быть, оттого без каких-либо угрызений совести и душевных состраданий европейцы – потомки тех, кто наслаждался такими кровопролитиями, проливали в Средние века и продолжают в наши дни проливать море крови других народов… Вспомните, как они завоёвывали Африку, Америку, Азию.

 – Это ты точно заметила, милая жинка, – поддержал её граф. – Я наблюдал в Китае, как действовали английские и французские войска, именно без состраданий, уничтожая города и селения, истребляя ни в чём не повинных стариков, женщин и детей… И как вы знаете, совсем недавно то же самое делали османы и банды башибузуков в Болгарии.

 Николай Павлович помолчал, словно вспоминая что-то. Графиня и Катя догадались, что он собирается с мыслями. Они внимательно смотрели на него, ожидая, когда его мысль приобретёт чёткую форму. И действительно, граф продолжил:

 – Вы помните, я посещал Афон, когда греки-фанариоты пытались плутовством прибрать к своим рукам русскую обитель Святого Пантелеимона?

 – Да, я хорошо помню, как ты негодовал на фанариотов, затеявших этот обман... Ты тогда ещё сумел добиться от государя и великого князя Михаила Николаевича выделения на Кавказе участка для монастыря, который нарекли Новый Афон...

 – Вот именно. Наблюдая за насельниками монастыря, ведя с ними продолжительные беседы, общаясь с архимандритом Антонином, я понял, что в нашей православной вере мы очень отличаемся от католиков и протестантов. Видимо, так получилось само собой, что они неосознанно унаследовали дух Рима с его кровожадностью и стремлением к роскоши. Отсюда и такое порождение католичества, как инквизиция и алчность римских пап. А византийское православие вобрало в себя многие элементы эллинистической культуры. В эллинистическом мире до римского завоевания не было гладиаторских боёв. Не было колизеев, а были театры и олимпийские игры. Ведь именно эта культура открыла миру закон красоты – аристон или, другими словами, гармонию... И мне кажется, что в сострадании, в милосердии, чему учит православная религия, находит выражение гармония человеческой души.

 – Действительно, сострадание могут проявлять только люди с чистым сердцем, – сказала Екатерина Леонидовна. – Вспомните, как гласит Евангелие: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».

 – «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут», – добавил Николай Павлович, хорошо знавший Святое Писание. – Поэтому русские люди проявляли сострадание к своим братьям по вере на Балканах, жертвуя свои жизни за их свободу. А к этому их призывала наша церковь...

 Внутренний голос подсказал ему новую мысль. И он добавил:

 – Конечно, само собой разумеется, что не всё так одномерно. И среди православных встречаются ироды. А среди католиков и протестантов много людей, которые не лишены чувства сострадания и милосердия. Но я говорю, если можно так выразиться, об общей исторической тенденции. Попробуйте, найдите в истории западных стран таких милосердных государей, каким был мой крёстный – Александр-Освободитель. И нет в истории западных государств подобных примеров всенародного сострадания и милосердия к угнетённым, которые проявил наш народ во время последней войны с турками.

 Эти беседы укрепляли Катю в убеждении, что она сделала правильный жизненный выбор, питали её сердце новой энергией сострадания.

 Когда всю Россию поразило известие о безвременной кончине императора, Катя долгое время не могла понять, как это могло случиться с человеком, имевшим богатырское здоровье. Она, будучи фрейлиной, много раз имела возможность наблюдать Александра III вблизи. Не раз слышала от её величества Марии Фёдоровны, как та благодарила Бога за то, что Он послал отменное здоровье её «любимому супругу». Некоторые врачи, правда, связывали его смерть с тяжёлым почечным заболеванием, которое стало следствием перенесённого удара во время известной железнодорожной катастрофы.

 Община, над которой попечительствовала супруга государя, особенно болезненно восприняла весть о кончине императора. Катя хотя и понимала, что её любовь стала жертвой воли Александра III, тем не менее, преодолела в себе обиду на него и теперь искренне молилась, чтобы «Бог упокоил его душу».


Взошедший на трон цесаревич ей тоже был известен. По её наблюдениям, он не обладал не только внешней царственной величавостью своего батюшки, но и твёрдостью его правящей руки.

 В его царствование над ним постоянно довлел комплекс, который можно было бы назвать «комплексом воли отца». Он был человеком с неустойчивой волей. Порой полное безволие причудливым образом сочеталось в нём с настоящим упрямством. Принимая судьбоносные решения, он всегда задавался вопросом: «Как бы поступил в данном случае мой отец?»

 Этот вопрос он задавал и ближайшим царедворцам, которые часами пытались разгадать, что бы в схожих обстоятельствах делал Александр III. Но никто из них не решался подсказать его величеству, что обстоятельства могли быть только внешне схожими. По существу своему они проявлялись в других исторических условиях. В этом заключалась их особенность, что требовало от императора принятия иных решений. Удалив от себя почти всех министров своего отца, которые обладали известным опытом и пользовались влиянием в высшем обществе, молодой царь окружил себя в большинстве случаев людьми угодливыми, льстивыми, которые не утомляли бы его многоречивыми и твёрдыми докладами.

 Оставшийся после кончины Александра III главою Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев был для Николая II непререкаемым авторитетом. Свою главную задачу он видел в том, чтобы всеми возможными средствами оставить страну в замороженном состоянии и не допустить малейших «тёплых течений» в общественной жизни, которые, по его убеждению, могли растопить ледяной российский колосс.

 Но вопреки желанию Победоносцева и следовавшего его советам императора турбулентные ветры истории разрушали скрепы этого колосса. В стране нарастало революционное движение. Его жертвой стал министр внутренних дел Сипягин, убитый революционерами (а фактически – террористами) в апреле 1902 года. А через два года такая же судьба постигла сменившего его на посту министра Плеве. Оба были назначены по рекомендации Победоносцева. В разговоре с Николаем II он оговорился, что первый – дурак, а второй – мерзавец. Когда же государь выразил недоумение такой рекомендацией, то Победоносцев объяснил:

 – Они принадлежат к школе Александра III. А только люди такого калибра способны справиться с возлагаемой на них задачей.

 Именно Победоносцев советовал Николаю II назначить их преемником министра финансов Витте. В свойственной ему манере он без обиняков признался Николаю II:

 – Ваше величество, Витте подкуплен революцией. Он мечтает стать первым президентом российской республики. Хотя он спорщик и крикун, но вместе с тем он достойный ученик школы вашего августейшего батюшки.

 По всей видимости, на царя произвёл впечатление довод главы Святейшего Синода о том, что заслугой министра финансов является «введение в России золотого денежного обращения и что у него масса друзей среди французских финансовых воротил, что может ему помочь восстановить за границей российский кредит».

 Не без финансовых афер Витте и близкой ему компании авантюристов от коммерции на Дальнем Востоке складывается напряжённая обстановка с Японией. Созданный усилиями Витте Российско-Китайский банк стал финансировать сомнительные с точки зрения подлинных российских стратегических интересов сделки по строительству города-порта Дальний и лесные концессии на реке Ялу вблизи японских границ. Япония восприняла это как угрозу своей безопасности. В то же время российским правительством не принимались никакие меры по укреплению военно-морского флота и обеспечению безопасности дальневосточных рубежей. Токио воспользовался этим. Без объявления войны японские миноносцы напали на русскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура. Русские моряки понесли тяжёлые потери. Так началась русско-японская война, изменившая весь ход жизни в России. Многие в России и в мире в целом приняли этот акт в качестве серьёзного вооружённого инцидента, но никак не начало катастрофической войны для такого колосса, как Российская империя. И в голову никому не могло прийти, что островное государство посмеет разгромить российские войска.



Было ясное солнечное утро, когда великий князь Михаил Михайлович получил красиво оформленный пакет, в котором содержалось приглашение ему и графине де Торби пожаловать в Лондон на церемонию коронации нового короля Великобритании Эдуарда VII. Церемония планировалась на начало августа.

 Взыскательный к протокольным тонкостям Михаил Михайлович появился на коронации в парадном мундире капитана русской армии, являвшемся дресс-кодом царского двора. В этом чине он три года назад был формально восстановлен на службе императором Николаем II. Френч со стоячим воротом, отделанным золотым шитьём, и золотые эполеты придавали ему вид строгий и вместе с тем праздничный. Через правое плечо к поясу была перекинута светло-синяя муаровая лента. Грудь украшали российские и иностранные ордена и медали. Среди них особо выделялись ордена Святого Андрея Первозванного на цепи, Святого Александра Невского и Белого орла.

 Церемония коронации, детали которой доведены за века до совершенства, проходила под сводами Кентерберийского собора. Он был наполнен придворным сообществом, высокопоставленными иностранными гостями и дипломатами. Их костюмы играли разнообразными цветами в ярких солнечных лучах, врывавшихся в собор сквозь удивительные по красоте витражи на библейские темы. В центре зала на троне восседал вступавший на престол Эдуард в одеянии, отливавшем золотом. Такого же цвета была его мантия. В руках он держал символы королевской власти. Епископ Кентерберийский, стоявший справа от трона, после прозвучавших торжественных гимнов, которые исполнял сводный мужской и женский хор, возложил на изрядно полысевшую голову пятидесятидевятилетнего счастливого избранника судьбы корону Британской империи. Стоявший перед троном лорд-камергер королевского двора возгласил указ о восшествии на престол нового короля Британской империи его королевского величества Эдуарда VII.

 После этого присутствовавшие на церемонии стали в соответствии с протокольным порядком поздравлять нового монарха.

 Великого князя переполняло чувство гордости от сознания того, что многие участники церемонии с немым восторгом смотрели на идущую рядом с ним красавицу-жену. Её наряд вполне можно было назвать царственным. Двухслойное платье из белого шёлка и нежнейшего серебристого шифона подчёркивало античные формы её фигуры. Лиф платья, оголявший изящные плечи, украшали два крупных цветка из белого и чёрного жемчуга. Они гармонировали с ожерельем, которое состояло из нескольких рядов жемчуга, александрита и бриллиантов. Оформление верхней части платья завершало переплетение нитей жемчуга. От талии по левой стороне ниспадал каскад чёрного жемчуга параллельно с несколькими крупными пуговицами того же цвета по центру. Завершала наряд накидка из шифона, спускавшаяся по спине к роскошному шлейфу от усыпанной бриллиантами и рубинами золотой диадемы (свадебного подарка князя).

 Пребывание в английской столице во время коронации Эдуарда VII Михаил Михайлович успешно использовал для расширения своих связей с представителями двора и британской аристократии.

 Любвеобильный английский король с первой встречи с четой великого князя Михаила Романова и графини де Торби проникся особой симпатией к Софии. Он ценил женскую красоту, в молодые годы был избалован вниманием очаровательных представительниц лучшей половины человечества. Яркая внешность Софии, вероятно, будила у стареющего монарха волнующие воспоминания бурной молодости. Ему было приятно общество этой супружеской пары. В знак своего расположения к великому князю он назначил его почётным Рыцарем большого Креста Королевского Викторианского ордена — домашнего ордена королевской семьи.

 Переполненные приятными впечатлениями супруги возвратились из Лондона на французский Лазурный берег.

 На следующий день, после завтрака, великий князь Михаил Михайлович решил посетить свою старшую сестру Анастасию, принцессу Мекленбург-Шверинскую, которая проживала неподалеку от виллы «Казбек». Она поселилась в Каннах уже давно, когда её муж – правящий великий герцог Мекленбург-Шверинский по состоянию здоровья вынужден был большую часть года жить на Французской Ривьре, в построенном им здесь дворце в итальянском стиле, которому дали романтическое название «Фантазия». Несколько лет назад после продолжительной болезни он ушёл из жизни. Анастасия, подобно трепетной сиделке, как могла, облегчала его страдания.

 Как и все шестеро братьев, Миш-Миш любил сестру, нежно называя её Асей. Она только на один год была старше его. Стройность своей фигуры она поддерживала регулярной игрой в теннис. Михаилу было интересно с ней общаться: она всегда была в курсе всех новостей, касающихся театра и любимой ею итальянской музыки.

 Домой Михаил вернулся довольно скоро и чрезвычайно расстроенный. София не успела спросить у него: «Что случилось?», как князь с огорчением сообщил ей:

 – Ты знаешь, дорогая, когда я был у Аси, ей доставили телеграмму из Петербурга. В ней сообщалось, что папа' пережил инсульт.

 – О, Боже! – вырвалось у неё. – Надеюсь, врачам удалось помочь ему выйти из кризиса?

 – Хотя кризис миновал, но чувствует он себя ещё неважно. Консилиум врачей решил направить его сюда, в Канны... Надеются, что местный климат благотворно повлияет на его выздоровление.

 – А когда его привезут?

 – На следующей неделе... Сопровождать его будет Сандро с супругой, а позже прибудет и мой старший брат Николай.

 Сандро уже несколько лет был женат на обожаемой им Ксении. Их свадьба состоялась за несколько месяцев до кончины императора Александра III. Сам государь вёл к венцу свою дочь. Её голову украшала драгоценная бриллиантовая корона, вокруг шеи – несколько рядов жемчуга, а на груди – изящные бриллиантовые броши. Под руку с императрицей шествовал счастливый жених, за ними по старшинству вся царская семья. В свадебное путешествие молодожёны отправились в Ай-Тодор. Так называлась полоса земли на Крымском побережье, которая была приобретена матерью Сандро ещё в его младенческие годы и превращена в прекрасный уголок, покрытый садами, виноградниками, цветущими полянами и прорезанный живописными бухтами.

 (В этом браке родилось семеро детей. Красота старшей дочери Ирины запечатлена на знаменитом портрете Валентина Серова. Ирина вышла замуж за графа Феликса Юсупова, ставшего известным своим участием в убийстве Григория Распутина. После революции Сандро с супругой окажется за границей. По загадочным обстоятельствам их брак распадётся).

 – Надо нам заранее продумать, кому из местных докторов можно поручить восстановление здоровья его высочества, – сказала София, своей интонацией пытаясь успокоить мужа, глаза которого наполнились слезами.

 Понимая, что отец мог до сих пор не простить ему нарушения царского указа своей женитьбой, Михаил встречал отца один, без супруги. Великий князь Михаил Николаевич ещё не мог ходить, но его речь восстанавливалась. Сопровождавшие его военные санитары бережно перенесли князя из вагона в специальный экипаж. По выражению глаз отца и первых его фраз, давшихся ему с некоторым трудом, Михаил понял, что отец рад встрече.

 – А как чувствует себя София? – медленно подбирая слова, спросил он неожиданно у Михаила.

 – Спасибо, папа', хорошо... Если ты позволишь, я представлю тебе её сегодня же.

 – Да, да, непременно...

 София своей особой красотой и утончённой обходительностью сразу покорила сердце своего августейшего свёкра.

 Когда он остался один на один с Михаилом, то взглядом попросил его наклониться и, преодолевая скованность речевых мышц, произнёс:

 – Я тебя понял...

 Это краткое признание отца было для Михаила больше, чем похвала.

 С этого момента София часто стала навещать больного. Она помогала сёстрам милосердия, занимала великого князя разговорами, рассказывала о своих родителях, о парижских и нассауских новостях. Всё чаще на устах великого князя можно было заметить улыбку.

 Хороший уход за больным, благоприятный климат, забота близких ему людей (в Канны скоро прибыл и старший сын великого князя Николай) способствовали быстрому выздоровлению. Михаил Николаевич довольно скоро начал самостоятельно ходить. У него почти полностью восстановилась речь. Лишь стопу правой ноги он приволакивал. Но это ничуть не мешало ему принимать у себя в качестве гостей Анастасию, Ксению, Софию и сыновей.

 Во время таких встреч Николай Михайлович развлекал всех блестящими рассказами из отечественной истории, которая с детства была его страстью. Своей эрудицией и изяществом речи (одинаково на русском и французском языках) он выделялся среди своих братьев и сослуживцев. Лишь по настоянию матери он посвятил себя военной карьере, которая складывалась у него весьма удачно. Во время последней войны с турками в восемнадцать лет он – уже поручик конной артиллерии. За храбрость был награждён орденом Святого Георгия IV степени. Но истинное своё призвание он не оставил, находя время для углублённых исторических исследований. Михаилу хорошо было известно об увлечениях брата. Ему хотелось узнать, что нового вышло из-под его пера.

 – Коля, помнится, ты собирал материал об эпохе императора Александра Благословенного... Как продвигается твоя работа? – спросил Миш-Миш.

 – Недавно вышла моя книга, в которой рассказывается о графах Строгановых. Сейчас заканчиваю книгу о князьях Долгоруких. После выздоровления папа' направляюсь в Париж, чтобы поработать в архивах. В нашем архиве мне удалось найти потрясающе интересные свидетельства об эпохе Александра I, которого справедливо будет назвать «сфинксом, неразгаданном до гроба». Эти секретные материалы ранее были недоступны... И только благодаря высочайшему повелению его императорского величества Николая Александровича я получил доступ к ним...

 – Заинтриговал... какие же это материалы? – не сдержал любопытства Миш-Миш.

 – Особенно интересной мне показалась личная и очень откровенная переписка императора Александра I с сестрой, великой княгиней Екатериной Павловной... Письма раскрывают её как удивительно умную женщину... Её ведь чуть было не выдали замуж за Наполеона, которого она ненавидела всем существом своим... Получив отказ русского царского двора, он обратился к австрийскому императору с просьбой руки его дочери Марии-Луизы, которая и стала второй женой Наполеона после Жозефины...

 Его рассказ все слушали с неослабевающим вниманием. Он говорил увлечённо, иногда переходя на французский язык, пояснив, что на этом языке он находит более удачные выражения, чтобы высказать свои мысли. Им можно было залюбоваться: его чуть вытянутое красивое лицо (отдалённо напоминающее образ его деда – императора Николая Павловича с той лишь разницей, что князь носил аккуратно подстриженную бородку), тщательно ухоженные усы и высокий лоб с наметившимися небольшими залысинами производили впечатление, что перед вами выступает университетский профессор-энциклопедист.

 Михаил Михайлович иногда посматривал на Софию, внимательно слушавшую рассказ Николая. Встречаясь взглядом с мужем, она читала в его глазах гордость за своего брата. Он как бы говорил ей: «Дорогая, помнишь мои слова, что Коля прекрасный рассказчик и блестящий эрудит?!»

 Николай Михайлович дал полную волю своей исторической фантазии. Он окрашивал отдельные факты давней эпохи яркими блестками своего воображения, и окрылял их парадоксами, давая им воспарить на недосягаемую высоту философских обобщений, отчего далёкое прошлое становилось понятным, как будто всё, о чём он рассказывал, происходило вчера или даже сегодня. От этой вдохновенной импровизации у слушателей, с восхищением внимавших каждому слову, пробуждалась необыкновенная живость воображения, они начинали воочию представлять исторические персонажи и вроде бы становились непосредственными свидетелями и участниками изображаемых событий.

 Миш-Миш любил брата, преклонялся перед его умом и образованностью. Он смотрел на Николая с особым почтением, считая его одарённым огромными способностями и человеком благородным в самом высоком смысле. Его исследования по отечественной истории Миш-Миш называл «верхом научного совершенства».

 В действительности монументальные исторические труды великого князя Николая Михайловича, написанные после кропотливых исследований многочисленных и малодоступных материалов, на протяжении длительного периода оставались непревзойдёнными. Они написаны блестящим стилем и отмечены талантом художественного прозаика. Ни один добросовестный студент начала двадцатого века не мог не ознакомиться с анализом событий, который содержался в его фундаментальной биографии императора Александра I. Переведённая на французский язык, она произвела сенсацию среди французских специалистов, которые под её воздействием пересмотрели свои прежние воззрения. Он также являлся автором интересных книг, посвящённых дипломатическим отношениям России и Франции в период с 1800 по 1812 год, жизни императрицы Елизаветы Алексеевны, генерал-адъютантам императора Александра I, военной галерее Зимнего дворца, русским и иностранным некрополям, и многих других. Великий князь содействовал проведению задуманной Сергеем Дягилевым выставки русского портрета за 200 лет и предоставил для неё свой дворец. Французская Академия избрала Николая Михайловича Романова своим членом. Этой чести почти никогда не удостаивались иностранцы. Его часто приглашали прочесть лекции во французских исторических обществах. Выдающиеся французские писатели и учёные искали знакомства с ним и его расположения. Признанием авторитета великого князя как учёного было избрание его председателем Русского исторического общества, главой Русского географического общества и Общества защиты и сохранения памятников искусства и старины. Его глубокие познания в области французской культуры, либеральные взгляды, которых он никогда не скрывал, создали ему репутацию «опасного либерала» и русского «принца Эгалитэ». (Филипп Эгалитэ был братом французского короля, который мечтал воспользоваться революцией с целью достижения своих амбициозных планов). Высокая эрудиция Николая Михайловича, европейские взгляды, не показной, а истинный аристократизм в сочетании с благородством, искреннее миролюбие и уважение к другой культуре снискали ему не только любовь и уважение многих, но и низменную зависть некоторых современников в окружении царя. В годы своей юности он полюбил принцессу Викторию Баденскую. Однако она была его двоюродной сестрой. Православная церковь не допускала таких браков. Виктория вышла замуж за будущего шведского короля Густава-Адольфа. Николай Михайлович, подобно Кате Игнатьевой, был однолюбом. До конца дней своих он оставался холостяком, живя до революции в своём дворце, в окружении исторических манускриптов, любимых книг и ботанических коллекций. В середине 1918 года его вместе с великими князьями Павлом Александровичем, Дмитрием Константиновичем и Георгием Михайловичем арестовали и заточили в Петропавловскую крепость как заложника. Он не терял присутствия духа, подбадривал других арестованных, шутил с конвоирами. Максим Горький заступился за него, просил вождя революции освободить всемирно известного учёного. Ленин на это цинично ответил: «Революция не нуждается в историках». В конце января 1919 года великих князей расстреляли. Так оборвалась жизнь уникального учёного, чьи труды и сегодня представляют огромную научную ценность.


После отъезда отца и братьев из Канн Михаил Михайлович и его супруга начали готовиться к поездке в Англию. Они в течение нескольких лет снимали виллу в Стаффордшире, недалеко от Ньюкасла на Лайме. Их считали своими в местном обществе. Михаил Михайлович испытал глубокое удовлетворение, когда городской совет Ньюкасла удостоил его звания Лорд-распорядитель лорд боро. Англичанам импонировали его взгляды прирождённого монархиста и манеры педантичного приверженца правил протокола. В это время он сбрил свою бороду и перестал красить поседевшие волосы. Часто с Софией они посещали Норт-Бервик, уютный курорт на Шотландском побережье.

 Когда запылала война России со Страной восходящего солнца, великий князь и графиня де Торби переехали в Англию. Михаилу казалось, что здесь он сможет больше сделать для своей родины. И действительно, широкие связи в английском обществе Михаил Михайлович сумел использовать во время русско-японской войны для того, чтобы организовать госпиталь, в котором лечились и восстанавливали свои силы раненые русские офицеры.

 Великий князь, внимательно следивший за европейской печатью, ещё до начала русско-японской войны стал замечать, что газеты всё чаще стали публиковать материалы, обвинявшие Россию в агрессивных планах на Дальнем Востоке. Делясь как-то своими впечатлениями с женой, он признался:

 – Знаешь, дорогая, я обратил внимание на то, что с конца 1903 года европейская пресса всё более сгущает атмосферу вокруг дальневосточной политики России.

 – Значит, прав был Сандро, написавший тебе в письме, что Витте и его окружение провоцируют Японию своими авантюрами, – откликнулась София, женской интуицией уловившая, где содержится «корень зла».

 – И как только император доверяет ему? – недоумевал Михаил Михайлович, знавший от братьев о нечистоплотности российского министра финансов.

 Сергею Юльевичу Витте удалось убедить царя в целесообразности постройки Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) по малозаселённой территории иностранного государства, в то время как ряд государственных деятелей России, в том числе генерал-губернатор Приморского края генерал Сергей Михайлович Духовский, настойчиво предлагали строить дорогу на Дальний Восток внутри своего государства по Амурской дуге. Сергей Юльевич сумел развернуть в прессе широкую кампанию в свою пользу. Его поддержали железнодорожные магнаты и петербургские банкиры, большинство которых использовали Россию лишь для получения сверхприбылей. По злому умыслу Витте были урезаны средства на создание современного флота. Зато был построен Порт-Артур и порт Дальний, прозванный народом «убийцей Порт-Артура».


Людей, подобных Витте, в наше время называют «агентами влияния». Исследования современных историков убедительно доказывают, что главным виновником вступления России неподготовленной в войну с Японией был именно Витте как изощрённый проводник интересов европейских финансово-олигархических кругов, использующих тайные масонские структуры. Стратегические планы этих кругов предусматривали втравливание России в войну на Дальнем Востоке, где с помощью их щедрых кредитов Страна восходящего солнца в краткие сроки модернизировала свой флот на верфях Великобритании и оснастила армию новейшим оружием. Витте тайно спонсировал американские банки в 1890-е годы, которые оплатили половину расходов Японии на перевооружение военно-морских сил и почти полностью обеспечили финансами «русские бунты» начала нового века. По данным современных исследователей, Витте сумел под вымышленными предлогами вывезти в Америку на 23 пароходах тысячу тонн золота, что, по тем временам, превышало миллиард золотых рублей.

 Дипломатия Англии и Америки многоходовыми действиями подталкивала правящие круги Японии, с одной стороны, и России, с другой, к войне, которая истощила бы оба государства, открыв новые возможности дальнейшего англосаксонского проникновения на Дальний Восток.

 Япония, стремясь заручиться поддержкой Англии в возможном конфликте с Россией, предпринимает хитроумный ход: проводит визит в Петербург председателя своего парламента Ито. Косвенным результатом российско-японских переговоров стало ускоренное решение Лондона пойти на договорённости с Токио, которые обеспечили японцам выгодные условия военно-технической модернизации.

 Подталкивал русского царя к войне с Японией и Вильгельм II, рассчитывая на ослабление России, которая после войны уже не будет представлять опасности для Германии.

 Так что приверженцы «теории заговоров» вполне могут найти достаточно оснований для утверждения, что Золотому Миллиарду, благодаря умелому использованию внутренних и внешних факторов, удалось побудить царское правительство пойти на военный конфликт, который приведёт Россию к катастрофе.

 О полной готовности японской армии к войне доносил в своих депешах военному министру генералу Куропаткину полковник Самойлов из Токио, работавший в русской миссии. Однако Куропаткин писал на донесениях: «Полковник Самойлов ошибается!» Ни одно из них не было доложено императору Николаю II. После инспектирования русских войск на Дальнем Востоке и своей поездки в августе 1903 года в Японию Куропаткин дезинформировал государя о состоянии русской обороны, заявив: «Мы можем быть вполне спокойны за участь Приморского края, мы ныне можем быть спокойны за судьбу Порт-Артура».

 Витте и Куропаткин были не единственными представителями так называемой «новой элиты» в окружении царя, вышедшей из разночинных слоёв и не связанной с самодержавием многовековыми традициями дворянской, служилой верности. В неё входила также «безобразовская клика», названная по имени её главы – статс-секретаря Александра Михайловича Безобразова. Хотя в частных вопросах восточной политики обе группы занимали противоположные позиции, но объективно они подталкивали императора к широкой колонизации Маньчжурии с последующим вхождением её в состав России под названием «Желтороссия». К тому времени уже были забыты пророческие предупреждения светлейшего князя Горчакова о том, что расширение территории ведёт к ослаблению государства.

 Этим агрессивные планы «новой элиты» не исчерпывались. В перспективе предполагалось захватить Корею, затем Тибет. Внутриполитический аспект такой политики обнаруживает откровенное признание одного из членов «безобразовской клики» – министра внутренних дел фон Плеве военному министру Куропаткину:

Алексей Николаевич, вы внутреннего положения России не знаете. Чтобы удержать революцию, нам необходима маленькая победоносная война.
 После нападения японцев на русские суда в Чемульпо и на эскадру в Порт-Артуре в России развернулась небывалая пропагандистская кампания, призванная «поднять патриотические настроения в народе». Как только ни изощрялись «акулы пера» в унижении Японии! Газеты пестрили залихватскими статьями о том, что «мы этих япошек шапками закидаем».

 План военной кампании, поданный государю Куропаткиным, «представлял собой пятистраничный документ голословной болтовни и завершался фразами о «высадке наших войск на материк Японии… и овладении обеими столицами и особою императора».

 Последующие действия Куропаткина как командующего Маньчжурской армии (его назначение на эту должность было произведено тоже не без тайного содействия Витте и министра иностранных дел В.Н.Ламсдорфа) вели от одного поражения к другому, словно он сознательно согласно зловещему плану готовил катастрофическое поражение армии, прославленной воинскими гениями Суворова, Кутузова и Скобелева.

 Газеты начали раздувать славу Куропаткина как «врождённого полководца». На вокзале на фронт его провожал «весь Петербург». Военный совет поднёс ему икону. Когда поезд тронулся, все кричали «ура» с воодушевлением, как будто он уже победил японцев.

 По российским городам проходили многочисленные митинги ура-патриотов, группы демонстрантов с портретами царя, хоругвями и лозунгами, призывавшими «разгромить самураев», шествовали по улицам. Толпы добровольцев записывались в армию. В шовинистическом угаре, раздутым печатью, многим казалось, что «великая Россия за несколько недель разгромит крошечную Японию». Молодым хотелось побыстрее оказаться на фронте и заполучить вожделенного «Георгия». В эшелонах, направлявшихся на Восток, солдаты и офицеры беспробудно пьянствовали и веселились так, словно они уже возвращались с победой. На станциях их встречали и провожали депутации с молебнами и крикливыми, националистическими речами.

 Но, как правило, пробуждение после запоя бывает тяжёлым и мрачным.





Графиня Екатерина Николаевна Игнатьева в первых рядах добровольцев отправилась в составе отряда Красного Креста на дальневосточный фронт.

 Ей уже приходилось бывать в Китае во время так называемого ихэтуаньского (боксёрского) восстания. Катей двигало не желание отличиться и заслужить награды. Она понимала, что всякая война – это убийство, ранения, кровь, стоны и страдания. Вместе с такими же, как она, сёстрами милосердия Ахрютиной, Ерёминой, Кузьминой и Лабутиной Кате приходилось помогать тем, кто оказался жертвами человеческой бойни. Образ баронессы Юлии Вревской по-прежнему жил в её душе. Катя работала в составе отряда, возглавляемого Сергеем Васильевичем Александровским. Преодолевая лишения и неустроенность, морозы и скудное питание, Катя вместе с подругами ухаживала за ранеными в лазаретах Маньчжурии, Порт-Артура и Приамурья.

 Очевидцы этих событий вспоминали, что сёстры милосердия «выказывали себя героинями и проявляли удивительное мужество. Под пулями они продолжали перевязывать раненых. Ни одна не подумала спасаться за каким-либо прикрытием».

 В Мукдене отряд Александровского оборудовал госпиталь. Не только русские, но и китайцы лечились в нём. Они находили здесь самый заботливый уход и чуткое отношение. Графиня Игнатьева дни и ночи проводила у изголовья раненых и больных, беседовала с ними, читала им книги, писала письма за тех, кто не мог или не умел писать. Солдаты платили ей своей любовью. Они называли её «родной сестрёнкой» или «красным солнышком». Рассказывая об этом в письме своим родителям, Катя напомнила отцу:«Помнишь, папенька, ты говорил нам с Микой, что во время учёбы в Пажеском корпусе твои однокашники тебя тоже называли «красным солнышком».

 Заслуги графини Игнатьевой были отмечены медалью «За храбрость» на георгиевской ленте. В 1902 году вместе с отрядом Катя вернулась в Санкт-Петербург.

Минуло два года. И вновь судьба направила её в Маньчжурию.

 Наблюдая из окна поезда за проплывавшими мимо бесконечными и разнообразными российскими просторами, она невольно сравнивала открывавшиеся картины с тем, что видела во время своего заграничного путешествия.

 «Ну почему, – спрашивала она себя, – наш народ, обладая такими неисчерпаемыми богатствами, необозримой территорией, не может никак избавиться от двух основных бед: широко распространённого хамства в поведении людей и неразвитости эстетического вкуса. Ведь как они общаются друг с другом и как обустраивают свою жизнь? Вон виднеется деревенька. Убогие домишки, как клоповники. Вокруг них покосившиеся заборы. Всюду грязь, бедность, безвкусица.

 В Германии или во Франции я постоянно видела, что жители стараются украсить свои дома орнаментами и живыми цветами. Улицы чистые, словно вымытые. Всё делается красиво и удобно…

 В другой стране – Голландии люди живут на отвоёванных у моря клочках земли, которые превращают трудом в цветущий сад.

 А мы?.. С нашими бескрайними полями чернозёма?.. Наша безвкусица быта переходит и в поведение, в язык и в самую жизнь… Глаза бы мои не смотрели, как выскакивают из вагонов на станциях пьяные солдаты или офицеры, ругаются, ищут, где бы ещё раздобыть водки. В раздражении набрасываются на ни в чём не повинных прохожих… У многих просыпается какая-то склонность к воровству и разрушению, небрежение к своему труду и к труду чужому. Эта черта натуры у них ведь проявляется и там, где они живут. Нередко разрушают всё: природу, свою старину, могилы предков. Что же будет, когда они окажутся на чужой земле?»

 Эти тяжёлые мысли посещали Катю всё чаще по мере того, как она становилась свидетелем вопиющей неорганизованности движения по железной дороге.

 Только в вагонах, занимаемых её госпиталем, был порядок, тишина, каждый занимался своим делом.









Эшелон двигался медленно, стоянки на станциях и полустанках тянулись бесконечно долго. Ей становилось стыдно за поведение солдат, когда они, «потеряв голову» из-за беспробудного пьянства, начинали «куролесить» во время вынужденного простоя поезда: бегали по перрону в поисках «горячительного», громили железнодорожные буфеты, если в них не оказывалось спиртного, иногда набрасывались на прохожих, пытавшихся сделать им замечания.

 Катя отвлекалась от этих неприятных сцен лишь во время движения поезда. Её чувствительную, романтическую натуру волновали прекрасные ландшафты родной земли. Под размеренный стук колёс проплывали за окнами вагона леса Поволжья, красивые горы Урала и бескрайние степи Зауралья. Красные станционные здания, похожие одно на другое, соседствовали с высокими кирпичными водокачками, из которых паровозы, уставшие от дальней дороги, долго пили воду. Кате на всю жизнь запомнился грохот железных мостов, по которым поезд пересекал тихие, заросшие осокой и водяными лилиями речки, и мелькание бесчисленных столбов с железными струнами проводов. Мелкие леса и перелески на сотни вёрст вокруг были безжизненны. Редко попадались селения и посёлки, с мужиками и бабами, провожавшими проходящий мимо поезд взглядами, в которых можно было прочесть не то любопытство, не то тихую зависть. Глядя на эти неохватные взором пространства, Катя думала: «Зачем и кому понадобились земли в какой-то Маньчжурии в то время, когда и своя-то земля не обрабатывается?»

 И действительно, почти нигде не было видно пашен. Иногда попадались крохотные участки скошенных лугов. На них темнели небольшие стожки и копны. Временами можно было увидеть пасущийся скот. Но его малочисленность только усиливала впечатление сиротливости и заброшенности этих земель, которые останутся без рабочих рук, ибо всех взрослых мужчин мобилизовали на войну. А вернутся ли они по домам? – один Бог знает.

 Плохо организованное интендантской службой питание солдат вынуждало их искать себе пропитание на стороне. А это вело к мародёрству. Катя была свидетелем отвратительной сцены. На небольшой станции солдаты у всех на виду бросились по окрестным дворам за мелкой живностью. Возмущённые этим грабежом жители стали их упрекать:

 – Как же вам не стыдно?! Вы же на царской службе!

 А пьяный солдат, расхристанный, с едва державшейся на макушке фуражкой, бросил в ответ:

 – Потому и не стыдно, что едем за царское дело умирать!

 Так и унесли его «подельники» с собой несколько кур и уток. Тут же на перроне разожгли костёр и стали их варить. На замечания штабс-капитана, что воровать нельзя, ему с вызывающей дерзостью заявили:

 – А что ж нам делать? С голоду что ли издыхать? Мы третий день без еды!

 Штабс-капитан не нашёлся что ответить, смущённо отошёл.

 Вскоре раздалась команда:

 – По ваго-о-о-нам!

 Поезд тронулся, вновь застучали колёса.




Перед Красноярском местность изменилась. Степи остались позади. Вместо мелких корявых берёзок и кустов ракиты здесь на гористых склонах высились могучие сосны, ели и кедры, сурово шумевшие под порывами холодного ветра. Резким контрастом на изумрудном фоне хвойных деревьев выделялись осины, украсившиеся ярким осенним нарядом, который переливался в лучах заходящего солнца золотом, пурпуром и багрянцем.

 Когда прибыли в Иркутск, Катя вспомнила рассказ отца о его пребывании в этом городе во время миссии в Китай. Он говорил, каких огромных трудов ему стоило добраться до столицы Восточной Сибири.

 Тогда, более сорока лет назад, не было Транссибирской магистрали и ему пришлось ехать до Иркутска на перекладных по бездорожью несколько месяцев. Он в своём отчёте на имя Александра II писал о необходимости постройки железной дороги до Приморья. Только при следующем императоре построили эту дорогу. Но, к сожалению, до Владивостока протянуть её не смогли.

 Кате было понятно, какая громадная работа проведена инженерами и рабочими по сооружению этой самой длинной в мире железной трассы. Глину, песок и щебень рабочие возили в деревянных тачках, перекинув холщовые лямки на свои задубелые от тяжёлого труда шеи. Руками землекопов насыпаны тысячи километров железнодорожных путей, вырыто бесчисленное количество канав и отводных каналов, возведено множество плотин, построены сотни больших и малых мостов. Вдоль трассы выросли вокзалы и пакгаузы. Возникли новые города, в них стали появляться фабрики и разнообразные мастерские. Это придало оживление всему Сибирскому краю.

 «Прав был папенька, – говорила сама себе Катя, – настаивая перед правительством, что надо было заселять эти земли, давая людям бесплатно наделы. Тогда не нужны были бы России чужие территории. И не было бы повода воевать с японцами».


Воспользовавшись вынужденным простоем госпиталя в Иркутске в течение нескольких дней, Катя посетила улицу, названную по решению генерал-губернатора Н.Н. Муравьёва-Амурского именем её отца после того, как Николаю Павловичу удалось заключить выгодный для России Пекинский договор. Улица походила на деревенскую. Низенькие деревянные дома с маленькими окнами и небольшими палисадниками производили впечатление глухой провинции. Редкие прохожие, никогда прежде не видевшие в этих местах женщин, облачённых в одеяния сестёр милосердия, с любопытством посматривали на неё. Иные, преимущественно мужчины, чинно раскланивались перед ней, желая продемонстрировать свою галантность, которая-де свойственна не только столичным кавалерам. Эта показная учтивость вызывала у Кати смешанное чувство: иронию, которая скрывалась за её милой улыбкой, и уважение к людям, выражающим своё почтение к представительницам прекрасного пола, отправляющимся на войну.

 Улица, названная именем отца, пробудила у Кати грустные размышления: «Как же так? Если папеньке сорок лет назад удалось примирить англичан и французов с китайцами и тем самым прекратить войну, то почему же сейчас ни политики, ни военные не могут остановить кровопролитие, в котором гибнут ни в чём не повинные люди… Вот и наш Володя плывёт на корабле к дальневосточным берегам… Что его ждёт там?.. Как сложится его судьба?»

 Смутное тревожное предчувствие щемящей болью отозвалось в её сердце.



На станции у величественного озера Байкал была неразбериха. До прибытия их поезда здесь уже находилось несколько эшелонов. Время клонилось к полуночи. В небольшом помещении станции вповалку спали солдаты. Некоторые бродили по станции в тщетных попытках найти кипятку или какой-нибудь пищи.

 С приходом парохода началась погрузка. По сходням понуро шагали солдаты, подгоняемые крикливыми командами сопровождающих офицеров: «Не задерживай!... Не толкаться!... Чего вы толпитесь?... Ах, вы!... Так вашу мать!... Скорее занимайте места на палубе!»

 Ночное шествие угрюмой солдатской толпы, освящённой слабыми прожекторами и подгоняемой командирами, тяжёлый топот солдатских сапог по деревянным трапам производили впечатление гонимого на убой стада крупнорогатого скота. И действительно: чем отличались от безмолвных животных, отправляемых хозяином на бойню, эти бесправные массы людей, которых злая воля жадных до наживы и власти изуверов человеческого рода гнала за тысячи километров от их родины на смерть?!

 Большинство солдат, отправляемых на войну, не понимали, куда они едут. Они спрашивали офицеров и друг друга: «Где эта Япония?... Где Порт-Артур?... Где Маньчжурия?»

 Им было невдомёк, ради чего они едут воевать и проливать свою и чужую кровь.

 Не понимала этого и Катя, хотя от отца знала о Японии, которую он посещал и рассказывал о своих симпатиях к этой островной стране и её трудолюбивому народу. Но Кате было хорошо известно, что война не бывает без кровопролития и смертей, что раненым нужна будет помощь, забота и уход за ним. А к этому она была готова.

 Пароход тяжело отвалил от берега и медленно пошёл в кромешную темноту. Дул сильный леденящий ветер. Солдаты, заполнившие трюмы и палубу, прижимались друг к другу, стараясь согреться. За бортом грозно плескали чёрные волны седого Байкала.

 Кате тоже было холодно. Но она под пальто надела меховую телогрейку, которую в дорогу дала ей мать. Эта телогрейка много раз спасала её. На воду она старалась не смотреть. Суровая стихия за бортом напоминала Кате, что где-то в бескрайнем океане плывёт на крейсере её младший брат навстречу неизвестной судьбе.

 На рассвете пароход причалил к берегу. Недалеко от пристани полукругом возвышались покрытые лесом горы. На некоторых вершинах уже белел снег, предвестник скорых лютых морозов и бесконечных сибирских вьюг.

 Солдаты, продрогшие за ночь, проведённой на воде, старались как можно быстрее покинуть пароход. Они сбегали по сходням на берег, не дожидаясь команд и ругани офицеров. Станция от пристани находилась недалеко. В поданных для погрузки вагонах было нестерпимо холодно. Они не отапливались. Главный врач госпиталя, пытавшийся добиться от начальника станции дров, получил грубый ответ, что «вагоны положено по приказу начальника железной дороги отапливать только с 1 октября».

 Узнав об этом, Катя подумала: «Был ли когда-нибудь тот начальник железной дороги здесь в такую пору? И почему надо жалеть дрова, а не замерзающих от холода людей? Здесь, в бескрайней Сибири, от бесхозяйственности и пожаров гибнет столько леса! А для того, чтобы согреть идущих на смерть воинов, пожалели несколько поленниц! Ну почему у нас какие-то дрова ценят больше, чем здоровье и жизнь человека?»

 Ей, с её чутким, отзывчивым сердцем, было непонятно такое отношение к людям.




По Забайкальской железной дороге поезд двигался ещё медленней. Несколько раз долго стояли в глухой, безлюдной тайге, дожидаясь, когда очистят путь от обвалов. На некоторых участках железная дорога проходила так близко от нависающих сверху скал, что, казалось, в любой момент они могут обрушиться на вагоны.

 После станции Маньчжурия ландшафт изменился. Вокруг расстилалась просторная степь. Вдали в сизой дымке виднелись отлогие холмы. Леса не было видно. Лишь сухая, цвета осенних листьев трава колыхалась от порывов холодного ветра. Поезд шёл уже по китайской территории. На перегонах появились кирпичные башни с бойницами и вооружёнными часовыми. Солдатам были розданы боевые патроны. Их предупредили о возможных налётах хунхузов, о звериной жестокости которых писали газеты.

 В Харбине поезд простоял несколько часов. Точную информацию об отправке поезда ни у кого невозможно было получить. Катя хотела отправить телеграмму родителям. Но телеграф на станции не работал. Оба вокзала: новый в стиле модерн и старый, маленький и грязный, были до отказа набиты военными, интендантами и какими-то гражданскими лицами неопределённых занятий. Бойкие китайцы торговали различной снедью. Цены были заоблачные. Но изголодавшиеся в дороге люди платили большие деньги, только бы утолить мучивший их голод. Всюду царили бестолковая толчея, ругань и неразбериха. Хотя комендант поезда обещал скорую отправку в Мукден, но в течение нескольких часов простояли без движения и в полной неизвестности.

 После Харбина Катя обратила внимание на то, что вокруг были тщательно обработанные поля, на которых убирали зерновые культуры: каолян (вид сорго) и чумизу (китайский чёрный рис или просо). Всюду копошились трудолюбивые китайцы. Это выглядело резким контрастом с безлюдными сибирскими просторами, где на сотни вёрст не увидишь ни одной живой души.



По прибытии в Мукден разгрузка из вагонов заняла несколько часов. Для нужд госпиталя подали повозки, запряжённые истощёнными лошадьми.

 Штабной медицинский инспектор распорядился, куда нужно следовать дальше. Его слова о том, что прибытия госпиталя здесь все ожидали с большим нетерпением, подтвердила картина, увиденная сестрами милосердия. После недавних боёв было много раненых. Имеющиеся медицинские части с работой не справлялись. Это сразу поменяло настроение Кати и её коллег.

 Зловещее предчувствие ужасов войны, которое нарастало у них по мере приближения к фронту, теперь охватило их души грозным трепетом скоро увидеть невыносимые муки и страдания изувеченной человеческой плоти. Все сразу сделались серьёзными, подтянутыми и задумчивыми. Обстановка вокруг усиливала этот настрой: повсюду проходили колонны пехотинцев и казачьи эскадроны, громыхали артиллерийские орудия, влекомые тощими, измученными лошадьми, которых подгоняли злыми окриками столь же измученные солдаты.

 Госпиталь занял несколько оборудованных на скорую руку помещений. Их сразу же «под завязку» заполнили раненые. Они во множестве поступали после «Ляоянского сражения».

 Молодой, тяжело раненный прапорщик, превозмогая боль, рассказал Кате во время перевязки, что первые три дня боёв наши полки сражались героически.

 – Но в тот момент, когда уже забрезжила наша победа над японцами, – блестя своими синими, как васильки, глазами, горячился прапорщик, – пришёл приказ генерала Куропаткина: «Очистить Ляоян!» – Он произнёс эти слова так, как будто они причинили ему физическую боль. – И мы вынуждены были начать отступление... Вот тогда я и получи осколок разорвавшейся рядом шимозы...

 Он ещё что-то хотел сказать, но Кате некогда было его слушать. Раненых всё подвозили и подвозили. Приходили также пешком те, кто едва мог передвигаться. Для всех уже не хватало коек. Раненых укладывали на полу между коек, в проходах и в сенях. Когда были заняты все места в помещении, их начали класть под открытым небом, несмотря на дождь и холодный ветер. Окровавленные, промокшие и трясущиеся от холода, они стонали и чертыхались, теряя последние проблески надежды на возможность выжить. Врачи и сёстры милосердия не успевали оперировать и обрабатывать тяжелораненых. Кто был с полостными ранами, гибли во время перевозки от тряски на ужасных двуколках и от не оказанной своевременно медицинской помощи.

 Катя слышала, как унтер-офицер, раненный в живот, превозмогая боль, говорил лежавшему рядом с ним солдату с ампутированной ногой:

 – Знаешь, земляк, я бы уже отдал Богу душу, если бы меня сразу же после ранения повезли на этой проклятой арбе...

 – Почему? – недоуменно спросил сосед.

 – Да потому что такое испытание – только для грешников, – пробурчал унтер с восковым лицом. – Хорошо, что я провалялся три дня на поле… Правда, чуть не умер от жажды и холода… И если бы потерял сознание или уснул, то стая голодных собак загрызла бы меня… Но зато от того, что лежал без движения, рана на животе немного затянулась.

 К истечению третьего дня Катя и другие сёстры милосердия еле держались на ногах. Они работали без сна и отдыха. А раненые всё поступали и поступали, как прибывает вода в прорвавшуюся плотину.

 Однако муки изувеченных осколками и пулями солдат и офицеров по прибытии в госпиталь не закончились. Пришёл приказ из штаба главнокомандующего: «Срочно эвакуировать раненых в Мукден!»

 В спешке началась их погрузка в вагоны. Стоны и проклятья разносились далеко по окрестностям.

 – В чём дело? – возмущался капитан, которому только вчера отрезали по локоть левую руку. – Неужели нашим не удалось остановить этих япошек?... Мы ведь наступали!... Захватили столько японских орудий!... А теперь бежим, как зайцы, без оглядки!...



Вечером в те полчаса, которые дали Кате на краткий отдых, произошло неожиданное для неё событие.

 Находясь в своей палатке, она только сомкнула глаза, уставшие от чудовищного напряжения за последние трое суток, как кто-то негромко спросил:

 – Здесь ли находится графиня Игнатьева?

 Катя подумала: «Голос, вроде бы, знакомый?»

 – Да, войдите! – сказала она, поднимаясь с китайской циновки, лежавшей на полу.

 В палатку вошёл капитан, в котором она узнала своего двоюродного брата.

 – Алёша! – обрадовалась Катя.

 Перед Алексеем предстала неожиданная картина. В палатке горела свеча, зыбкий свет которой отбрасывал на стены пляшущие тени. Лицо Кати, освещённое этим мерцанием, хотя и сохраняло черты былой красоты, выглядело уставшим, даже измождённым. Но глаза горели мистическим огнём веры в благородную правоту того дела, которому она служит. Алексею было не дано понять, что блеск глаз отражал душевное состояние Кати, подобное тому, которое бывает, когда на верующего человека нисходит небесный огонь во время литургии. Это состояние отражало интенсивную внутреннюю жизнь. Встретившись с ней взглядом, он смутился. Если бы не слабый свет свечи, Катя могла бы заметить, что Алексей в этот момент густо покраснел. Столь сильно было его смущение и переживание за неё: за то, что в такой примитивной обстановке он увидел эту гордую и когда-то блиставшую при царском дворе красавицу, за честь приблизиться и заговорить с которой считали самые изысканные кавалеры петербургского света.

 Много позже, вспоминая этот миг своей растерянности перед непостижимым для него состоянием души Кати, он думал: «Откуда такая сила характера? Откуда такая убеждённость в правоте своего дела?... Такие люди не знают преград: ни физических, ни духовных в осуществлении своих благородных целей! Такие люди делают открытия, которыми восхищается мир. Такие люди покоряют неизведанные пространства и достигают ранее недоступные вершины. Они способны отказаться от земных благ ради служения людям, тем, кто больше всего нуждается в помощи. И не потому, что за это они ждут каких-то наград. А потому, что к этому призывает их сила сострадания. Это особое состояние души и сознания человека, который не делит других людей на своих и чужих. Для него все люди – свои. И каждый человек может стать для него объектом этого светлого чувства».

 В глазах Алексея отражался мерцающий свет свечи. Катя отметила про себя тот взгляд, которым он смотрел на неё. Ей на секунду даже показалось, что этим взглядом он погладил её по голове, а про себя говорил: «Бедная ты, бедная!»

 И чтобы он не начал её жалеть, что она оказалась в такой ситуации, Катя быстро заговорила:

 – Я так рада видеть тебя, Алёша!... Ты даже не представляешь, как я рада!... Я знала, что ты на фронте. Начальник госпиталя как-то у меня поинтересовался: «А граф Алексей Игнатьев – не ваш ли родственник?» Я спросила у него, почему он проявляет такой интерес? Он сказал, что в штабе армии есть капитан граф Игнатьев. Я поняла, что это ты...

 Она улыбнулась кроткой и чистой улыбкой, в которой, как показалось Алексею, светилась её душа. Катя поняла, что её гость ещё не справился со своим смущением, будто оправдываясь, пояснила:

 – Но я не могла отлучиться из госпиталя, чтобы тебя навестить... После последних боёв привезли столько раненых, что мы третьи сутки беспрерывно заняты операциями и перевязками. Невыносимо хочу спать. Прямо валюсь с ног...

 – Я тоже непросто нашёл тебя. Мне пришлось пробираться между какими-то двуколками, китайскими арбами и фургонами, которые, вероятно, ещё из екатерининской эпохи...

 – Все они доставлены сюда, чтобы мы погрузили на них раненых и больных для перевозки на железнодорожную станцию и далее – в Мукден.

 Алексей робко высказал сожаление, что Катя оказалась здесь, в этом кромешном аду, где человеку невозможно уцелеть.

 – Что ты, что ты! – поспешила она его разуверить. – Посмотри, какая у меня чудесная циновка! Она очень хорошо спасает меня от грязи... Чтобы раненые не лежали прямо на земле, я иногда подкладываю циновку и под них. Это помогает им не замёрзнуть на холодной земле...

 – Даже не знаю, – смущённо сказал Алексей, – чем я мог бы тебе помочь?..

 Он растерянно смотрел на освещённое слабым огнём лицо Кати, уставшее и постаревшее после последней их встречи в Петербурге.

 – Да, мне ничего и не нужно... Ты же знаешь, Алёша, я два года назад была уже в этих местах… Но тогда не было такого беспорядка, – добавила она с осуждением виновных в этом, не осмелившись назвать их поимённо.

 Не в её характере было употреблять другие слова, чтобы охарактеризовать царивший вокруг беспредел.

 – Тогда другие люди были во главе армии, – с неожиданной для военного откровенностью заявил Алексей.

 – Ты считаешь, что в этом причина?

 – Ну, конечно...Он признался, что его отец, отправляя сына на войну, говорил ему: «У нас и в России хватает дел, чтобы не лезть в авантюры на чужой земле».

 – Он негодовал на Витте, – с брезгливостью произнёс Алексей имя ненавистного ему министра финансов, – который ухлопал миллионы на свои завиральные идеи...

 (Отец Алексея имел достаточно оснований для подобных заявлений. Он обладал большим опытом военной и государственной службы. Был генерал-губернатором Киевским и Восточносибирским, членом Государственного совета).



Среди офицеров с академической подготовкой, каким был Алексей, росло понимание того, что основная вина за понесённые в последние дни поражения лежит на генерале Куропаткине.

 Многие из них были свидетелями вспыхнувшей непримиримой вражды между Куропаткиным (низкорослым, с черными с сединой волосами и мелкими чертами лица, со всегда прищуренными глазами, будто он подозревает в чём-то каждого) и командующим 2-й Маньчжурской армией – генералом Гриппенбергом (похожим на богатыря, с окладистой бородой, длинными усами, широким лбом и внушительной лысиной).

 Перед «операцией при Сандепу», которая имела целью разгромить левое крыло японской армии, генерал Гриппенберг распорядился подготовить топографические карты, охватывающие район действий. Его приказ объяснялся тем, что штаб главнокомандующего не обеспечил войска точными картами. Когда карты были готовы, то последовал приказ главнокомандующего их сжечь под формальным предлогом, что «право издавать карты предоставлено исключительно его штабу». И всё-таки, несмотря на отсутствие необходимых карт, армия Гриппенберга перешла в наступление, с минимальными потерями разгромив японцев. Гриппенберг решил развить успех. Однако Куропаткин приказал «немедленно остановить команды и в течение ночи возвратить их на исходные позиции».

 Русские войска отступили после практически выигранного сражения при Сандепу. Повторилось то, что произошло за несколько месяцев до этого, когда побеждавшим под Ляояном русским войскам так же было приказано отступить.

 «Что это? Идиотизм Куропаткина или его предательство?» – задавались вопросом полевые офицеры.

 Удручённый до крайней степени, генерал Гриппенберг вынужден был выполнить приказ главнокомандующего. В адрес Куропаткина он бросил лишь одно слово: «Скурк!» (В скандинавских языках оно означает «негодяй»).

 Гриппенберг Оскар-Фердинанд Казимирович, генерал-адъютант. Военную службу он начал в 1854 году в финляндском гренадерском стрелковом батальоне. Участвовал в Крымской войне, в Туркестанских походах и в русско-турецкой войне 1877-1878 годов. Отличился при защите Правецкой позиции, отражении турецких атак под Араб-Конаком. Награждён многими высшими царскими наградами. Его попытка добиться личной встречи с государем, на которой он надеялся рассказать о творимых в армии безобразиях, была блокирована Витте, Куропаткиным и их приспешниками. После русско-японской войны он написал книгу «Изнанка операции охвата левого фланга расположения армии Оку».

 Алексей, соблюдавший этику выпускников Пажеского корпуса и Академии Генерального штаба, счел не достойным развивать далее мысль о нерадивости и непрофессионализме своего непосредственного начальства. Кате тоже не очень хотелось говорить об этом. Он с готовностью поддержал тему разговора, которую она ему подсказала.

 – Признаюсь тебе, Алёша, я очень беспокоюсь за Володю. Он служит на эскадренном броненосце «Александр III», который направился на фронт… По рассказам офицеров, у нас были потери в морских сражениях...

 – Катя, я бы тебе посоветовал заранее не настраивать себя так. Судьба военных переменчива. Всякое может случиться...

 – Я это понимаю… Но сердцу не прикажешь...

 Чтобы не расстраивать Катю, Алексей сдержал себя, он не стал говорить ей о случившейся недавно гибели нашего броненосца «Петропавловск», который взорвался на японской мине. На нём погиб замечательный флотоводец – адмирал Степан Осипович Макаров и выдающийся живописец Василий Васильевич Верещагин.

 Для дальнейших разговоров у них и времени не было. Катя заспешила в госпиталь. Отпущенные ей полчаса были уже на исходе.

 – Алёша, мне нельзя опаздывать. Там столько раненых! Ты меня, пожалуйста, извини, – просительным тоном сказала она.

 В её глазах было столько сожаления, что Алексею стоило немалых усилий над собой, чтобы не опуститься перед ней на колени и самому не просить у неё прощения за то, что он нарушил её обычный порядок вещей.

 Он предложил проводить её до госпиталя. По пути они договорились видеться, как только у них будет время.





 Придя к себе в штабной вагон, Алексей, расстроенный встречей с обожаемой им Катей, лёг на диван, закинул руки за голову и попытался забыться, чтобы не мучили его тяжёлые чувства.

 Память возвратила его в недалёкое прошлое. Мальчиком он был страстно и безнадежно влюблён в Катю, которая на семь лет старше его. Встречаясь с ней в доме их бабушки Марии Ивановны Мальцевой, он тайно бросал на неё восторженные взгляды, мечтая когда-нибудь открыть своё сердце этой недоступной красавице. Бабушкин богатый особняк на набережной Невы собирал на воскресные обеды три семьи её детей: старшего сына Николая Павловича и семеро его чад, дочери Ольги Павловны с таким же количеством детей и младшего сына Алексея Павловича, у которого было пятеро детей, среди них и влюблённый Алёша. Катя среди всех выделялась своей красотой. Бабушка установила строгие порядки. Каждый имел определённое место за столом и в домовой церкви на всенощной по субботам, куда, как и на обедни по воскресеньям, являться было обязательно. Алексей сохранил надолго юношеские чувства к Кате. Со временем они превратились в глубокое уважение и трепетное отношение к ней. Его очень задел поступок великого князя, которого он возненавидел и, будь время дуэлей, вызвал бы его на дуэль.



Обстоятельства не позволили им увидеться вновь на маньчжурской земле. Началось спешное отступление русских войск к Мукдену. С юга наступала 2-я японская армия под командованием генерала Оку, который воспользовался царившей у русских паникой. Ужас охватил и офицеров, и солдат отступающих русских частей. Они не понимали, в чьих руках находятся полки, овеянные славой старых побед. «Что это – измена командования?» – задавали друг другу вопрос пожилые, видавшие виды воины.

 Неразбериха была и с отправкой раненых. Не хватало подвод, чтобы погрузить на них всех тяжелобольных, которые не могли двигаться самостоятельно. Многие оставались без перевязки в течение нескольких дней. Об этом свидетельствовала запекшаяся на них кровь. Измученные вконец, они сумрачно взирали на происходящее вокруг.

 Катя и другие сёстры милосердия через силу помогали ординаторам и фельдшерам грузить бездвижных раненых на повозки. Немало душ страдальцев отошло к Спасителю во время транспортировки их до Мукдена.

 Там прибывших переносили в бараки, вопреки законам санитарии, так как часть бараков была занята больными брюшным тифом и дизентерией. Больных не успели эвакуировать далее на север. Мерзкое впечатление производили испачканные матрацы под больными. Оборудования для их стирки не было. Несколько отхожих мест, находившихся недалеко от бараков, представляли собой источники заразы: всё внутри них было сплошь загажено кровавыми нечистотами дизентериков.



День был пасмурный. Уже начало смеркаться. Дул пронизывающий северный ветер. Моросил холодный дождь. На вокзале Катя увидела потрясшую и возмутившую её до глубины души картину. На межпутье стояло несколько сотен солдат прямо в жидкой грязи, доходящей чуть ли не до колен. Их бледные лица свидетельствовали о том, что это раненые и больные. Они были давно небриты и не стрижены, с ввалившимися глазами, какие бывают у страдающих лихорадкой. Катя спросила у проходящего мимо офицера:

 – Кто эти люди?...

 Он со стыдливой поспешностью ответил:

 – Это больные, которые нуждаются в длительном лечении и которых эвакуируют далее на север.

 Сказав это, он заторопился уйти прочь, словно боялся обвинений за такое чудовищное отношение отцов-командиров к несчастным людям.

 Катин опытный взгляд определил по характерной желтизне лиц и частому покашливанию, что среди ожидавших отправки были туберкулёзные, больные тяжёлой формой воспаления лёгких. Некоторые из них обессилили настолько, что не могли стоять. Они сели прямо в грязь, безнадёжно наблюдая за маневрировавшим рядом с ними паровозом, рискуя в любой момент быть втянутыми под колёса вагонов и раздавленными. Врачи и фельдшера, приведшие солдат сюда, разбежались в поисках вагонов для отправки.

 Катя ничем не могла помочь беднягам. Ей нужно было спешить со своими ранеными, которых она сопровождала к отведённым для них баракам. К ещё большему своему возмущению она заметила, что недалеко от только что виденной сцены находился блестевший электрическими огнями поезд главнокомандующего. Его яркий свет, разливавшийся по ближайшим деревьям, стоявшим рядом вагонам и помещениям, вызывал ассоциацию увеселительного пикника в предместьях Петербурга или Москвы. А в сотнях метров от вокзала проживало всё начальство военных сообщений и военно-дорожного управления.

 «Разве нет сердца у этих людей? – подумала Катя о командовании армией. – За что они получают жалование? Неужели им не жаль раненых, которых они же сами отправили под огонь неприятеля?... Неужели их служба заключается в том, чтобы как можно больше погибло русских солдат?»

 Поздно вечером в бараке появился невысокий упитанный генерал с рыжей козлиной бородкой. Похоже, его беспокоило не то, как обустроены раненые и больные и чем можно было им помочь.

 – Кто тут у вас старший? – с откровенной брезгливостью спросил он, прикрывая нос и рот надушенным платком.

 – Начальника госпиталя вызвали в штаб, ваше превосходительство, – ответил дежурный доктор, испуганно глядя на генерала сквозь толстые стёкла очков. – Он назначил меня дежурным… Я доктор Сердюков...

 – Значит так, Сердюков, – сказал генерал, глядя пренебрежительно на доктора. – Я, военно-медицинский инспектор главного штаба армии Грициневич, приказываю довести до всех врачей, чтобы они не делали легкомысленных диагнозов и не ставили больным «дизентерия или брюшной тиф»… Зарубите себе на носу, что санитарное состояние нашей армии нормальное… Лишь в отдельных случаях может быть исключение.

 – Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! – подобострастно ответил Сердюков.

 Грициневич, не задав больше ни одного вопроса, поспешил удалиться. Сердюков, провожая его взглядом, заметил, как генерал чуть ли не бегом устремился к повозке, поджидавшей его метрах в пятидесяти от бараков.

Под впечатлением увиденного на фронте тяжёлые раздумья стали часто посещать Катю. «Это же наш русский народ! Ну почему у всевозможных начальников и командиров нет чувства сострадания к нему? – мучила её тревожная мысль. – Почему у этих людей нет в душе того тепла к раненым и страждущим, которое есть у врачей и сестёр милосердия?... Почему сегодня нет той заботы о солдатах, какая была у Суворова и Скобелева?»

 Как же больно было Кате смотреть на творимое вокруг безобразное отношение к солдатской массе!

 Но это была повсеместная практика в то время. Как ни призывали передовые умы России власть предержащих опомниться, подумать о том, что отношение к своему народу надо менять в корне. Что его терпение не безгранично. Однако ни царское правительство, ни губернские, ни военные начальники, ни отживавшее свой век поместное дворянство, ни набиравшие силы купцы, фабриканты и банкиры как будто не слышали этих призывов.

 Такое отношение веками укоренялось у тех, кто поколениями жил за счёт этого, презираемого ими народа, как живут паразиты в здоровом теле. Даже к скотине рачительный хозяин относится бережливее. Такое не могло продолжаться бесконечно. И это чудовищное по своей жестокости отношение к своему народу не могло не отозваться в будущем. Несмотря на увещевания, что самодержавие и всякая власть от Бога, в народе копились злоба и гнев на своих угнетателей подобно весеннему грозовому заряду, который набирает свою неуправляемую и всесокрушающую силу. И однажды доведённый до крайнего озлобления и отчаяния этот народ, часто называемый политиками разных мастей в желании ему понравиться «народом-богоносцем», потеряв терпение, начинает крушить всё вокруг.










Генерал Куропаткин и его приспешники вели дело к тому, что армия, терпящая одно поражение за другим, всё более и более становилась своего рода запалом этого процесса.

 С декабря по февраль наступило так называемое «великое стояние»: велись позиционный бои под Мукденом. Но если японские войска были надлежащим образом укомплектованы для зимнего периода, то на русских позициях в двадцатиградусные морозы солдаты простужались и замерзали сотнями. Офицеры не без зависти рассказывали, что захваченные пленные были хорошо укомплектованы. На них были добротные полушубки или фуфайки. Они были тепло и практично одеты. Над нашими солдатами они насмехались, видя на них китайские ватные халаты, надетые поверх шинелей. Когда же, наконец, привезли полушубки, то солдаты стали заражаться от них сибирской язвой. Столь безрассудно и бесконтрольно готовилось снаряжение: без предварительной дезинфекции.

 Куропаткин, будучи военным министром, и Генеральный штаб были ответственны за то, что русская армия оказалась совершенно неподготовленной к войне. Обмундирование офицеров и солдат – белого цвета кителя и гимнастёрки – было прекрасной мишенью для японских пуль и снарядов. Японцы в это время воевали в мундирах цвета хаки, хорошо маскировавшие их в условиях Маньчжурии.

 Посылая десятки тысяч людей на убой, командование русской армии не озаботилось тем, чтобы обеспечить военно-санитарные части транспортом для вывоза раненых с боевых позиций.

 Полковник Солнцев, который был инспектором госпиталей армии, подал в главный штаб десятки рапортов и докладных записок о необходимости выделения санитарного транспорта для вывоза раненых с поля боя. Он хлопотал об этом у начальства разного уровня. Отчаявшись, полковник написал записку, в которой указал, что все принятые им меры не принесли результата по обеспечению армии санитарным транспортом, поэтому он решился пойти на крайнюю меру – покончить с собой, надеясь, что этот последний шаг сломает лёд равнодушия руководства главного штаба. Полковник лёг в постель, натянул на голову одеяло и выстрелом из револьвера оборвал свою молодую жизнь.

 Но эта жертва оказалась напрасной. Бездушным Куропаткиным и его подчинёнными ничего не было сделано. Более тысячи двухсот раненых были брошены и замёрзли на полях сражений.

 На позициях обе противостоящие армии окапывались. Ежеминутная опасность погибнуть, холод и лишения угнетающе действовали на людей. Они стыли в окопах, заболевали от плохой пищи или антисанитарии, умирали от полученных пуль или осколков снарядов. Беспробудным пьянством и опустошающей душу и карманы карточной игрой были заняты те, кто находился в ближайшем тылу.

 Катя и её коллеги стали замечать, что многие офицеры пытались под разными предлогами лечь в госпиталь, не имея на то никаких показаний. А среди рядового и младшего состава подозрительно возросло количество раненных в пальцы левой руки. Такие раны освобождали от военной службы.






Однажды поздно вечером, во время её дежурства, в госпитале появился бравый поручик, о которых обычно говорят «кровь с молоком». Он был высокого роста, с приятными чертами лица, какие часто можно встретить в центральной России. Увидев перед собой неожиданно красивую сестру милосердия, поручик заметно стушевался. Однако быстро справился с этим чувством, щеголевато козырнул и, чтобы не разбудить спавших раненых, полушёпотом произнёс:

 – Честь имею представиться, поручик Мозгалёв!

 – Да, поручик, слушаю вас… Что вас привело к нам? – тихо сказала Катя, догадываясь о причинах этого неожиданного визита.

 Перейдя на доверительный тон, ночной гость с нескрываемым цинизмом заговорил:

 – Я хотел бы частным образом посоветоваться, как можно было бы эвакуироваться в Россию вследствие какой-нибудь болезни?... Ну, к примеру, извините, венерического заболевания?

 Он произнёс эту, вероятно, заранее заготовленную им фразу и густо покраснел. Катя это заметила, несмотря на тусклый свет керосинового фонаря.

 Она уже слышала от врачей о подобных обращениях. Ей стало жаль молодого человека за его трусость, даже за его нагловатый цинизм и одновременно она испытала чувство, близкое к брезгливости. Катя ответила не сразу. Заметив некоторое её замешательство, Мозгалёв решил про себя, что надо как-то аргументировать свою просьбу. Он поспешил пояснить:

 – Видите ли, уважаемая госпожа, – он сделал паузу, ожидая, когда она назовёт своё имя.

 – Графиня Игнатьева, – сказала Катя.

 Это окончательно повергло Мозголёва в крайнее смущение. Но отступать ему было уже поздно, и он, преодолевая робость, хрипловатым от волнения голосом сказал:

 – Видите ли, ваше сиятельство, я недавно обручился в Москве… Моя невеста пишет мне, что очень скучает. Я беспокоюсь, как бы она не захандрила… Но ведь она может и заболеть!

 Он сделал паузу, чтобы перевести дух.

 Кате было неприятно выслушивать этот вздор, и, чтобы побыстрее покончить с ним, она попыталась вразумить ночного гостя.

 – Послушайте, поручик, если у вас нет венерического заболевания, то никто не даст вам никаких документов. Но если вы действительно больны чем-то подобным, то как вы можете думать о невесте? И какая девушка могла бы при этом согласиться пойти с вами под венец?

 Поручик окончательно сконфузился. Его прошиб пот, он не знал, куда девать свои руки, которые заметно дрожали. Он попытался побороть своё смущение, прибегая к случайно пришедшим в голову аргументам.

 – Сказать по правде, ваше сиятельство, такой болезни у меня нет… Один знакомый офицер таким образом через своего родственника, который возглавляет какой-то госпиталь, сумел уехать в Россию...

 – Тогда мне не понятно, как же с той присягой, которую вы давали, поступая на военную службу?... Ведь военная присяга – дело священное! – с укоризной произнесла Катя. – И потом, вы посмотрите, сколько здесь, в бараке, раненых. Ни один не обратился ни ко мне, как старшей сестре милосердия, ни к нашим врачам с просьбой отправить его на родину... Многие, напротив, хотели бы побыстрее поправиться и вернуться в свои боевые части...

 Бедный поручик готов был сквозь землю провалиться. Он никак не ожидал встретить здесь молодую и красивую сестру милосердия, которая несколькими фразами заставила его осознать всю нелепейшую галиматью своей просьбы. В столь унизительную ситуацию он не попадал ещё никогда за свои молодые годы. Под проницательным взглядом Кати у поручика, вероятно, пробуждалась в душе совесть. Он, почти заикаясь, начал оправдываться. Но не нашёл ничего лучшего, как признаться:

 – Понимаете, ваше сиятельство, направляясь сюда, в Маньчжурию, я, как и многие мои товарищи, был убеждён, что через месяц другой война закончится... А для продвижения по службе поехать на фронт было выгодно... Но наши поражения свели на нет все мои надежды. И что делать, я не знаю... – чуть не плача промямлил он.

 Его нагловатая спесь, с которой он появился перед Катей, исчезла. Он напомнил ей нашкодившего подростка, которого родители застали за его проказой. Кате стало жаль этого трусливого и незадачливого поручика, а его несуразная исповедь вызвала у неё чувство брезгливости. Она уже насмотрелась здесь на таких, как он. Между собой врачи и сёстры милосердия называли их больными тыломанией.

 Война быстро проявляет все лучшие и худшие качества людей. Труднейшие испытания, кровь, чудовищные ранения и смерть твоих товарищей и знакомых, постоянная угроза оказаться на их месте – всё это действует на человека так, что преобразуется его душевное состояние, подобно процессу кристаллизации твёрдого вещества из газов и растворов. Человек сильный характером, с развитой волей и патриотическими убеждениями готов к подвигу, к беззаветному и даже к саможертвенному поступку. Но если у человека неустойчива психика и он труслив по своей природе, то ради спасения своей жизни он способен предать, изменить присяге или клятве.

 – Я думаю, поручик, вы бы лучше нашли в себе силы и преодолели чувство боязни (она умышленно, чтобы его не обидеть, не сказала трусости) и отличились в какой-нибудь операции, – доброжелательно посоветовала Катя. – Это придаст вам мужества и вызовет уважение вашей невесты и товарищей по службе…

 Она не успела закончить свою мысль. Вспыхнувшее в нём чувство раскаяния и злости на самого себя, что он по своей глупости оказался в столь унизительном положении, заставило его перебить Катю:

 – Прошу, ваше сиятельство, извинить меня за столь позднее беспокойство. Я благодарен вам за совет, которым я непременно воспользуюсь, – сказал он с выражением раскаяния на лице.

 Катя поняла его состояние. Это вызвало у неё ироническую улыбку. Она, чтобы приободрить его, сказала:

 – Я рада, поручик. И уверена, что у вас всё получится. Вы с честью вернётесь на родину и обнимете вашу любимую невесту.

 Он галантно поклонился. Козырнул и быстро удалился.





Но на этой войне было много и других случаев.

 Катя находилась в операционной. Оперировали сибирского казака Михаила Егорова, которого привезли в госпиталь с поля боя, где осколок японского снаряда раздробил ему левую ногу и убил под ним коня. Понимая, что рана тяжёлая и ногу могут ампутировать, он умолял врача:

 – Доктор, миленький, только, ради Бога, не отрезайте ногу! Кому я буду без ноги нужен? Меня невеста ждёт в Иркутске… Мы договорились, что после войны обвенчаемся...

 Из его больших светлых глаз текли крупные слёзы. Катя старалась успокоить казака:

 – Да вы не расстраивайтесь так!... Если имеется хоть малейший шанс, ваша нога будет спасена...

 Она готовила хлороформ к операции, а Егорову посоветовала:

 – Вы читайте про себя молитву: «Ангел мой, иди со мной. Ты впереди – я за тобой!» Ваш Ангел-Спаситель услышит вас и поможет доктору при операции.

 Похоже, совет подействовал: Егоров успокоился, замолчал. Видимо, стал про себя повторять молитву. Не прошло и несколько минут, как он под воздействием наркоза забылся.

 Операция оказалась тяжёлой. В голени было много мелких осколков. Но ногу удалось спасти.

 Катя только что закончила налагать гипс на ногу Егорова, как на носилках внесли офицера, лицо и китель которого были обильно залиты кровью. На голове, у виска, зияла страшная рана. Он едва дышал. Его здоровый организм боролся за жизнь, которая всё ещё каким-то чудом теплилась в нём. Офицера сопровождали двое его боевых товарищей. После беглого осмотра раненого дежурный врач потерянным голосом сказал:

 – Никакой надежды, господа, что он сможет выжить.

 – Доктор, – обратился к нему чуть не плача штабс-капитан, сопровождавший раненого, – это начальник штаба двадцать пятой пехотной дивизии, полковник генерального штаба Владимир Иванович Геништа. Он только что совершил подвиг. Вы должны сделать всё возможное, чтобы спасти ему жизнь! – закончил он тоном, в котором была и мольба, и угроза одновременно.

 – Подобные операции у нас делает только доктор Силин, – сказал врач.

 И тут же распорядился, обращаясь к одному из фельдшеров, доставивших раненого:

 – Зимин, пулей за доктором Николаем Ивановичем Силиным!... Скажите, что случай чрезвычайный, и я прошу его срочно прийти в операционную.

 – Ещё раз хочу предупредить вас, господа, – обратился он к офицерам, которые смотрели на почти бездыханного раненого глазами, полными слёз, – никакой надежды!

 Катя тем временем легким касанием смоченного в спирте тампона вытирала кровь вокруг раны пострадавшего, которого по указанию дежурного врача перенесли на операционный стол. Бледное, как чистый лист бумаги, лицо полковника с тонкими чертами было красиво той мужественной красотой, которая часто привлекает взоры молодых особ. Катя начала готовить раненого к операции. Она выстригла вокруг раны тёмные волнистые волосы, приготовила спирт, сияющие чистотой простыни, салфетки и медицинские инструменты.

 В ожидании доктора Силина штабс-капитан рассказал:

 – Если бы не полковник Геништа, то враг был бы уже здесь…. И неизвестно, что стало бы и с госпиталем, и со штабом …

 – Как так? – испуганно спросил врач, не предполагавший такой опасности, которая нависала над госпиталем.

 – С самого утра бешеным нападкам японцев, чёрт бы их задрал, подвергся девяносто восьмой Юрьевский полк, – уточнил штабс-капитан. – К обеду неприятелю удалось прорвать оборону и вызвать полное замешательство шестнадцатого корпуса. Благодаря этому открылась дорога на Мукден, чем тут же могли бы воспользоваться японцы. Ситуацию спас наш Владимир Иванович. Он бросился к стоявшему в резерве батальону юрьевцев и собственным примером, с криком «Ура!» увлёк его в атаку... Японцы не выдерживают наших штыков. Батальон отбросил японцев, которые пустились наутёк... Положение было спасено... Но коварные японцы всегда стараются первыми выбивать русских офицеров. Белые мундиры для их снайперов – хорошие мишени. Одна из пуль сразила и нашего храброго полковника. Он упал, но тут же вскочил, чтобы продолжить атаку. Однако рана оказалась тяжёлой – он потерял сознание...

 Появившийся вскоре доктор Силин быстро оценил обстановку. Он отдавал необходимые распоряжения, одновременно мыл руки, готовясь к немедленной операции. Не терпящим возражений тоном он потребовал удалиться из палатки всех посторонних.

 Николай Иванович был учеником своего двойного тёзки – великого Николая Ивановича Пирогова. Самые сложные операции, особенно нейрохирургические, делал только он.

 Когда он осматривал раненого, в его голове моментально созрел план действий. Заметив, что Катя начала готовить хлороформ, он скороговоркой сказал:

 – Катенька, голубушка, оперировать будем без хлороформа!

 На её вопросительный взгляд он пояснил:

 – Полковник потерял столько крови и так ослаб, что хлороформа он не выдержит.

 Вооружившись инструментами, он начал священнодействовать. Именно так, поскольку он возвращал жизнь человеку, душа которого, вероятно, уже предстала перед Святым Петром. Филигранными касаниями нервной плоти оперируемого Николай Иванович удалил из раны мёртвую ткань, два мельчайших осколка пули и несколько косточек черепа. От сильного напряжения на его лбу появились бисеринки пота. Катя салфеткой вытирала их, стараясь никак не помешать работе доктора. Операция продолжалась более часа. Несколько раз Кате пришлось прибегать к помощи нашатырного спирта, чтобы предупредить остановку сердца полковника. Она на протяжении всей операции про себя читала молитву, прося Господа спасти жизнь героя, который не пожалел её ради спасения жизней тысяч подобных себе.

 Николай Иванович, положив инструмент, взял из рук Кати салфетку и сам вытер пот со своего лица. Это означало, что операция завершена. По весёлым искрам в его глазах Катя и присутствующие здесь же дежурный врач и две сестры поняли, что операцией он доволен и появилась надежда на возможное выздоровление полковника.

 Выйдя к ожидавшим боевым товарищам Геништы, Николай Иванович попытался их приободрить:

 – Очень сильный организм полковника успешно перенёс операцию… Вы, конечно, господа, понимаете, что всё в руках Бога. Но мы будем надеться на лучшее… Сейчас ему необходим полный покой… Только через неделю – дней через десять мы можем сказать что-либо определённое...

 Из комы раненый выходил несколько дней. Всё это время Катя с трогательной заботой ухаживала за ним. Ей казалось, доверь она эту работу кому-то другому, может случиться непоправимое. Каждое утро во время осмотра больных и раненых Николай Иванович подолгу задерживался у кровати Геништы, давая Кате новые и новые рекомендации по его лечению. И чудо свершилось: однажды утром полковник открыл глаза и, увидев перед собой расплывающийся в его взоре образ Кати, едва слышно произнёс:

 – Где я?

 Катя невольно улыбнулась. Её охватило радостное чувство, что все труды и заботы оказались не напрасными и в безнадёжно изувеченном человеке вновь затеплились признаки жизни. Хотя за время её службы сестрой милосердия подобных случаев было немало, на сей раз её сердце забилось с особенной радостью.

 – Вы в госпитале, господин полковник, – ответила она.

 – Пить… воды! – простонал он.

 – Сейчас!... Потерпите секунду...

 Катя намоченную в кипячёной воде салфетку приложила к его губам. Заметив, что на лице полковника отразилась острая боль, она быстро взяла заранее приготовленный шприц и сделала укол. Раненый уснул, а не забылся, как прежде, в беспамятстве, что было понятно по его ровному дыханию.

 Началась упорная борьба за жизнь Геништы. Доктор Силин, понимая, что малейшая задержка с необходимым раненому медицинским препаратом может грозить ему неминуемой смертью, наказал Кате:

 – Только вам, Катенька, я могу доверить его жизнь. Прошу вас, постарайтесь не оставлять его ни на минуту… И точно выполняйте мои предписания...

 – Можете быть спокойны, Николай Иванович! Я всё прекрасно понимаю...

 Первое время полковника мучили ужасные головные боли. Их удавалось купировать только уколами морфия. Но постепенно боли стали затихать. Он всё чаще находился в сознании. Ему захотелось узнать, как зовут эту красивую сестру милосердия, которая проявляет к нему почти материнскую заботу. Катя назвала себя. Он попросил подробнее рассказать, откуда она родом. И каково же было его удивление, когда он узнал, что это та самая бывшая фрейлина её величества, о ком когда-то безнадежно вздыхали многие его младшие товарищи по Николаевской академии Генерального штаба.

 – Так, капитан граф Алексей Игнатьев – ваш брат? – догадался Владимир Иванович.

 – Он мой двоюродный брат, – уточнила Катя.

 – Мы с ним окончили одну академию...

 – Я это знаю...

 – Только я на двенадцать лет раньше его… Он сейчас здесь, в Генеральном штабе...

 – Да, мы встречались уже с ним…

 – Ну, почему же он или ваш батюшка Николай Павлович не посодействуют, чтобы вас забрали отсюда… Из этого кошмара?...

 – А кто бы тогда ухаживал за вами? – отшутилась Катя

 – Без вашей помощи я бы точно уже отдал Богу душу, – вполне серьёзно сказал полковник. – Если выживу, буду молиться за вас и закажу молебен о вашем здравии...

 – Вы непременно поправитесь, Владимир Иванович, – ободрила его Катя. – Наш доктор Николай Иванович Силин говорит, что у вас богатырский организм...

 – Но рана у меня очень тяжёлая, ваше сиятельство… И меня всё ещё мучают страшные головные боли, – пожаловался он.

 – Владимир Иванович, зовите меня просто Катя, – сказала она.

 Он понимающе взглянул на неё и спросил:

 – А можно, я буду называть вас Катенька, как называет вас доктор.

 – Можно, – улыбаясь, разрешила она. – Меня так зовут почти все раненые в нашем госпитале.

 Они вели беседы всякий раз, когда полковник не спал. Катя неотлучно первое время находилась при нём. Делала уколы, давала капли, меняла повязку. Растирала его руки и ноги, чтобы они не атрофировались. Ловко обтирала его тело, чтобы не было пролежней, не причиняя ему при этом дополнительной боли. По его просьбе она писала письма его жене. Полковник рассказал о своей семье. Катя узнала, что его отец был доктором медицины. Взрослые сыновья Владимира Ивановича посвятили себя, как и он, военной службе.

 Жизнь нередко преподносит сюрпризы. О подвиге одного из сыновей полковника Геништы Катя узнает почти через десять лет. Но с этими страницами читателю предстоит познакомиться позже.


Ранним утром Катя давала лекарство раненому, лежавшему по соседству с Геништой. Она увидела, что полковник проснулся.

 – Доброе утро, Владимир Иванович, – поприветствовала его Катя.

 – Доброе утро, Катенька!...

 – Как вам спалось? – улыбнулась Катя.

 – Перед тем, как проснуться, я видел удивительный сон.

 «Снится мне, что во время бешеной атаки японцев я заметил, как на меня несётся огромный тигр, на котором, размахивая саблей, восседал, как наездник, оскаленный злобой японский офицер, – начал полковник интригующе, насколько это позволяла ему боль от раны. – Расстояние до тигра было около ста метров, но оно стремительно сокращалось… Что было делать?... Я машинально выхватил свою саблю и, что было сил, ударил ей по голове очутившегося передо мной зверя… Хорошо, что успел отскочить. Иначе рухнувший гигант погреб бы меня под собой… Японец же превратился в чёрного дракона, который в тот же миг своими мощными когтями схватил меня за голову и взметнулся вверх. Он набирал высоту, а у меня в голове – нестерпимая боль и одна мысль: «Пропал ты, Геништа! Сейчас этот чёртов дракон разожмёт свои когти – и ты рухнешь с высоты на землю и превратишься в прах».

 Внизу сцепившиеся в отчаянной схватке наши и японские солдаты походили на муравьёв. Дракон достиг уже облаков, но когтей не разжимал. «Значит, несёт меня в какое-то своё логово, – подумал я, – где начнёт рвать и терзать моё тело по кусочкам». В этот миг из белого, как горный снег, облака сверкнул луч, похожий на луч солнца, который угодил в голову дракона. Когти чудовища разжались – и я полетел камнем вниз. «Вот и конец!» – мелькнула у меня мысль. Однако из облака появился Ангел, подхвативший меня своими крылами, и плавно опустил на землю. Я хотел встать на колени и обратиться к моему Ангелу-Спасителю со словами благодарности, но его образ растворился в воздухе. Я успел лишь заметить, что он был похож на вас, Катенька. Так что теперь я вас буду называть мой Ангел-Спаситель», – заключил он свой рассказ.

 В его глазах блестели слёзы от переполнявших его эмоций. Полковник не стеснялся этих слёз. Он испытывал чувство радости от того, что всё ещё живой, а тот кошмар, о котором он только что поведал, оказался сном.

 Лежавший рядом раненный в грудь офицер, которого неделю назад еле живым доставили в госпиталь с передовой, слышал рассказ Геништы. Преодолевая боль, он тихо, но чётко прошептал:

 – Она и мой Ангел-Спаситель, ваше превосходительство… Если бы не Катенька, меня бы уже не было в живых...

 Катя сдержанно поблагодарила обоих и приступила к перевязке полковника. Её не оставляла мысль, что причина его сна – физиологическая.

 «Наверное, под утро у Владимира Ивановича произошёл спазм сосудов, – размышляла она. – Во сне он испытал сильную головную боль. Потому и приснилось ему, что дракон схватил когтями его голову… Надо будет посоветоваться с Николаем Ивановичем».

 Доктор Силин поблагодарил Катю за догадку. Он получил ещё одно свидетельство того, что старшая сестра милосердия своими знаниями и опытом сравнялась с профессиональным врачом. Он попросил время для того, чтобы обдумать, как далее лечить полковника. К концу дня, после просмотра конспекта лекций профессора Пирогова, доктор Силин назначил полковнику новый курс лечения.

 Через две недели раненому стало заметно лучше. Его постарались без промедления отправить на родину.

 Но перед его отправкой госпиталь посетил главнокомандующий. Накануне к начальнику госпиталя явился инспектор Гриппенберг. Он был до крайности взволнован. Об этом свидетельствовал багровый цвет его лица и подрагивающие уголки губ. Скороговоркой поприветствовав начальника госпиталя, инспектор сразу же перешёл к цели своего посещения:

 – Необходимо срочно в госпитале навести образцовый порядок. Его высокопревосходительство главнокомандующий изъявил желание посетить вверенный вам госпиталь и лично вручить награды отличившимся... Я буду неотлучно находиться здесь, пока всё не будет готово к приёму его высокопревосходительства! – заключил он тоном, исключающим всякое возражение.

 Началась лихорадочная работа: с утра до позднего вечера все сотрудники госпиталя чистили, мыли, ставили новые кровати, убирали больных с проходов, мели дорожки перед входом, посыпали их чистым песком