Жизнь остановилась

Петрович почувствовал, как жизнь его остановилась.
«Странно – думал он, - раньше я совершенно не задумывался над этим, плыл по течению реки, называемой «жизнь». Она несла меня вперед, выталкивая то на один, то на другой берег, то засасывала в круговорот людей и событий, не давая ни опомниться, ни оглянуться назад. Казалось, что все предопределено, что все происходит как-то само собой, что так и надо, сопротивляться бесполезно, и от этой бессмысленности сопротивления жилось как-то легко и понятно. А сейчас, все во мне словно вывернулось наизнанку. Жизнь потерялась, работа тяготит, выматывает, все чаще я думаю о смерти».
Петрович представил собственные похороны, представил, кто на них придет, что будут говорить собравшиеся на его могиле. Кто-то будет стоять, потупивши взгляд и утирая слезы, а кто-то равнодушно жуя жвачку, думать о чем-то своем. Более всего ему вдруг сделалось жалко мать, которая потеряет последнюю опору. Ничем особенным Петрович не проявился среди людей. Жил серой тихой мышкой и умрет также тихо и незаметно для всего человечества. Иных провожают пышными похоронами. И после смерти еще долго вспоминают: жалеют ли, проклинают ли, не все ли равно. А Петрович прожил ровно, так, что и врагов-то не оставил, да и друзей – единицы, а коллеги – сегодня похоронят, а завтра уже и забудут. И только у матери смерть прибавит седых волосков, да скорбных морщин. Только мать будет помнить Петровича всегда, ухаживать за могилкой, роняя скупую слезу, ежегодно перекрашивать облупившуюся под палящими лучами солнца ограду, менять цветы на взросшем под деревянным крестом холмике, а на Пасху приносить крашеные пасхальные яички, конфеты, печенье, чтобы помянули другие.
Петрович грустно вздохнул. Его взгляд медленно переместился на книжные полки, где среди книг в рамочке невинным взором смотрела на Петровича младшая дочка.
«Вот еще родимое создание. Роднее его и нет, пожалуй», - с теплотой  и нежностью в сердце подумал он. И от самой этой мысли, от сентиментальности ее содержания у Петровича появились слезы. Словно прощался, сожалея, что никогда более не увидит дочь.
«А как Машенька воспримет мою смерть? Будет ли также сильно переживать, как мать, или по детской наивности не прочувствует, что теряет человека, который любил ее более всех близких?  Наверное, в цепких детских воспоминаниях останется переживание потери чего-то дорогого и близкого, но, как и все дети, недолго она будет страдать, потоскует немного и переключится на постороннее, сохранив в памяти лишь мозаичные картинки прошлого?» 
Петрович снова глубоко вздохнул и уставился в одну точку. Он извлекал из памяти события прошлого, словно пытаясь уцепиться за что-то такое, от чего и прошедшая жизнь не показалась бы столь бессмысленной, какой она кажется сейчас.
«Хуже всего – подумал Петрович, - умирать, когда, оглядываясь назад, вдруг видишь, что и зацепиться-то не за что. Что я мог бы представить на суд людской, чем перед людьми отчитаться. Что потомкам своим оставить, чтоб гордились, вспоминали?» Стал Петрович перебирать в памяти: «Дерево не посадил, дом не поставил, даже семьи толковой не получилось, сколько профессий перепробовал, ни на одной не остановился, разве такие люди обществу нужны? Одна непутёвость, бессмысленность, движение по течению жизни без желания противостоять, поменять направление в нужное русло. Но, ежели не знаешь нужного русла, то, что ж делать остается? – вопрошал сам себя Петрович – загнивать на корню? Ну не-ет, не такие слабые у меня корни, чтобы так легко сдаться. Крестьянские. И отец и мать из крестьян вышли, и потомки их из русских деревень веками на земле пахали, хлеб своими руками взращивая. Они-то находили смысл в том, что делали из поколения в поколение и не ошибались, а только крепчали и расширялись в родовых связях».
«Но ведь и жизнь сейчас другая – тянул мысль Петрович дальше, - на крестьянской жизни счастья не построить». Да и вырос он с малолетства в городе и о деревне знает лишь из детских воспоминаний, когда гостил на летних каникулах у бабушки.
Петрович вспомнил школу. Учительница русского языка и литературы рано заметила в хулиганистом низкорослом мальчишке способность быстро заучивать наизусть стихи и поэмы, причем не только по школьной программе, но и из внеклассного чтения. Часто она выставляла Петровича перед классом и просила с выражением прочитать какой-нибудь стих. И Петрович читал, и ему это нравилось. Он интуитивно улавливал интонацию стиха, правильно ставил ударения, читал громко, будто декламировал, выступал на сцене перед огромным залом слушателей. По литературе всегда стояли пятерки. Значило ли это, что судьбой предназначено было стать Петровичу литератором? Петрович не знал ответа. Ему представлялось, что писательство – особый дар. Если человеку дано, он сам сядет за перо и начнет писать, а если нет – выберет что-то более земное. Петрович выбрал земное. Да и выбора у него не было. После восьми классов ему «настоятельно порекомендовали» продолжать образование либо в профтехучилище, либо в техникуме. И пошла вся последующая жизнь совсем наперекосяк.
А потом пришли «реформы» 90-х годов, когда страсть к наживе и накопительству заслонила собой все остальное. Петрович, проработавший всю жизнь на государство, так и не научился самостоятельно «делать деньги». Не его это, но иногда, задумываясь о том, как живут новоделанные миллионеры, представлял себя на их месте.
«Интересно, чтобы я сделал, будь у меня хотя бы миллион долларов?» - спрашивал себя Петрович, и тут же отвечал: «Ну, купил бы дом за городом, трехкомнатную квартиру в центре с евроремонтом, машину – это по-крупному, что еще?» Петрович напрягался от усилия мысли и морщил лоб, пытаясь вспомнить, что же ему еще нужно. Но в голову ничего не приходило. Может быть, попутешествовал бы по разным странам? Он вспомнил, что еще, будучи молодым отроком, мечтал поступить то в институт иностранных языков, то в институт международных отношений и только ради одного – поездить по свету. Но к середине жизни интерес Петровича к путешествиям, как-то поугас. Хотелось спокойствия и размеренности. В то же время, Петрович понимал, что деньги и богатства пристают к рукам тех, кто может их удержать. Петрович же не был уверен до конца, что сможет удержать миллион. Ни квартира, ни дача, ни машина не обещали в будущем счастья и безмятежности. Получалось, что для Петровича деньги являлись не самым главным.
«Неужели на смертном одре я буду думать о том, как распорядиться богатством? Нет. Тогда о чем? О душе, грехах, покаянии, жизни после смерти».
Петрович начал вспоминать, чего больше в жизни было – грехов или добрых дел. Занятие оказалось не из простых. Если с самой школы вспоминать, то с класса третьего по пятый – больше грехов, чем добродетелей, а если с пятого и далее, то наоборот. Если трусость и неумение отстоять себя перед подонками считать грехом, то и последующие долгие четыре года, пока учился в техникуме можно считать одним сплошным грехом. Потом, словно отмаливая его, в течение последующих четырех - пяти лет Петрович самозабвенно участвовал в восстановлении православных храмов. Потом вся жизнь покатилась под откос «Перестройки» и там уж не разобрать было, где грех, а где добродетель. Все перемешалось в один общий клубок.
Оба брака Петровича были греховны. Первый - легкомысленностью, незрелостью, второй – утайкою и обманом. Каждый раз, вглядываясь в фотографию дочери, Петрович испытывал неизбывное чувство вины, за незатухающую грусть в ее глазах, за взрослые, трудные вопросы («Папа, а почему ты не живешь вместе с нами?»), чувство вины, которое будет преследовать его всегда и повсюду, как несмываемый, незамаливаемый грех. Петрович вдруг подумал, что первое, что сделает, умирая – попросит у Машеньки прощения за душевную неприкаянность, за боль одиночества и за щемящую тоску по семейному счастью. Он поднял трубку телефона, набрал номер:
- Алло, Маша? Это я. Мне необходимо с тобой поговорить…