Vse10

Запах смерти имеет морозную свежесть. Коронавирус пытался избавить от навязчивого чувства животного страха. Я поднимаюсь с колен - слишком долго сидел у Господа на ручках. Теперь Он поставил меня на карандаш. Был на хорошем счету, но не сумел платить по счетам. Жизнь разорвала контракт на оберегание меня от жестокости мира. Суицидальные разглагольствования привели к краю пропасти, чтобы не пропасть даром. Но про пасть молчали. А начинания были куда лучше самого свежего мяса на рыжих костях человечены - я ставил на запись на панкратион, сейчас же мне светит угарный панкреатит, с последующим заеданием панкреатином...

Бабочки в моем животе отложили личинку.

Я слыл как захудалый жилец. Слил все амбиции в унитаз, в свободный доступ. Воздух свободы оккупировал мои легкие, дав понять, что я заблуждался, - хотя как сам себя, меня не обманывал никто. Все ценности настолько искусственные, что я ударился в искусство. Головой. Искусно искушал зрителя, но сам не зрел в корень. Ведь из такого неизвестного как я - корень не извлекается.

Какие разные смыслы - взять себя в руки, и - пойти по рукам.

Я себе делаю только хуже. Казалось бы - сколько уж годов, как богов, жизненный опыт за плечами, умение анализировать. Но что ни день - то очередная глупость. Сегодня я танцую с дьяволом после шампанского на брудершафт, а завтра нагишом меняю замерзшие трубы. Многодетным алкоголичкам, чтоб и далее плодились. Хоть и вчера бухал вместе с ними. Не попасть мне на небеса, моя душа аэрофобна. Моя душа - как маленький ребенок. Сидящий в клетке без кормушки, просящий о кусочке хлеба, но профессор слишком занят экспериментами, чтобы придавать значение таким маловажным факторам, как чьи-то там хотелки, того, кто себе там что-то понавыпридумывал, окутанный самоважностью, мечтанувший об индивидуальности, под гиптоническим трансом нашептывая словесные бубны, тем самым мешая профессору вбивать кол в его лобную долю.

Я верю в знаки. Но только - препинания.

В пьяных куражах орал песни "Руки вверх!". Но сотрудники банка не оценили шутку. Я сам с собой - как пауки в банке. Не могу ужиться. Но - могу ужаться. До размеров атома. И бомбой полететь на головы людей, чьи судьбы так кардинально разнятся, но всех ждет один и тот же конец. Заряда на долго не хватает, но хватит, чтобы взорвать свою внутреннюю вселенную. Вместе с полюбовными именинами, затрагивая и Лен, и Люб, и даже Нин. Во сне все почившие - живы. Странное ощущение прикоснуться к былому. Ну было и было - подумаете вы. Избавив изреченье пятой буквы алфавита. А я, сего не поняв, опять неверно оценю ситуацию и стану заискивающе смотреть вам в рот. Скажите спасибо, что только смотреть.

Кукушка на дереве ответила тишиной.

Подарю крестнику игрушечную температуру. Пусть радуется малыш, покуда мозг не спекся. Возможно, завтра археологи набредут на его останки, и мы в унисон пронесемся по моим злачным венам, злокачественным кокаином впитываясь в плазму, а перед глазами будут мелькать образы людей, кто при жизни не заслуживал благо-симпатии, но сейчас вспоминается с легким вздыханьем.

Я боюсь будущего. Хоть и не было бывшего.

Человек человеку враг, человек человеку вредитель. Я ножом пронзаю водный пузырь, облаченный в шаткую шаль. Жаль. "Жаль!" - кричали они. Но я не жалил. Гадюка вылезла из болота, шевеля языком. Но этот язык я не понимаю. И не лошадю. Пинцетом вскрываю нарывы прорв. Ведь этот мир поистине сводит меня с ума. Хоть и не сыскать сводника. Моя нервная система - та еще Гузеева. Систематически пытается лишить меня рассудка. Заставляя под вратами кричать "Гектор!" своим затаившимся неудачам.

Даже живые обои со временем умирают.

Ко всему нужно подходить с умом. С умом заключил сделку. Так сказать - сделал умозаключение. В темнице в заключении. За ключ. Моя отдушина - душевая. Душевная, дешевая. Бесшовная. Забористая. Но забор накренился - пошел на крен. Душа задушила. Хоть и душат слезы... Я слез не видел, я слез с креста, чтоб покойником покоем объяться. Выдавились кишки. Один и тот же жизненный цикл. С этим родились, с этим и помрем.

Люблю тишину. Без нее жить не могу. Но по ходу обрету ее я уже слишком поздно.