Байкальская рыбалка

Меня сложно отнести к любителям рыбной ловли, но побывать на настоящей рыбалке с ночёвкой на природе и ухой, сваренной на костре, всегда хотелось. Дедушка мой рыбачить любил и даже как-то взял нас, двух внучек, с собой на рыбалку. Но вопрос с моим дальнейшим участием в этом деле закрылся сразу. Неугомонному дошколёнку было невтерпёж долго сидеть без движения и молчать. Как позднее объяснял свой отказ дедушка: я распугивала ему всю рыбу. Но по удочке нам с сестрой он всё-таки подарил.
С тех пор, если возникали желания поиграть «в рыбалку», то — вот тебе, пожалуйста, пруд напротив дома. А в семи-восьмилетнем возрасте у меня неплохо получалась перед друзьями изображать рыбачку. Я умела и прицепить к крючку комочек хлебушка, и забросить удочку. Но вот дожидаться, пока клюнет, терпения не хватало. Не моё это было, не моё… А саму рыбку я любила, особенно жареных пескарей. И легко могла их в свежем виде отличить от плотвички или карасика.
Удочка моя долежалась до сына, потом и до внучки. Последняя ради забавы запускала мелких рыбёшек в наш небольшой прудик на территории дома. Оба, так же, как и я, поигрались «в рыбалку» и на этом всё. После дедушки рыбаков в нашей семье не осталось. А вот на выездную рыбалку попасть я всё же мечтала. И, наконец, когда мне перевалило за пятьдесят, выпал случай, да ещё какой! Рыбалка на Байкале!
Так получилось, что мой день Рождения пришёлся на период командировки в Северобайкальск. Запуск производства предполагал работу в вечерне-ночное время. Целую неделю мои рабочие смены, с учётом дороги до пекарни и обратно, длились по шестнадцать часов. И к выходным я окончательно перепутала день с ночью. Ложилась в одиннадцать утра, вставала в четыре дня, обедала и уезжала на работу. Жизнь — в полусонном состоянии. Обидно, если и день Рождения пройдёт так же...
Куратором наших пусконаладочных работ был старинный друг владельца предприятия, его главный помощник и советник во всех делах — Виктор Михайлович. Житель Санкт-Петербурга — он тоже приезжал на этот объект в длительные командировки. Первую нашу встречу я ожидала с настороженными чувствами. Уж слишком много слов о резкости характера этого человека довелось услышать мне от работников цеха. Но время шло, наши отношения приобретали дружеский оттенок, и вскоре Виктор Михайлович стал для меня просто Михалычем! А узнав о том, что он заядлый рыбак и все свои выходные проводит на Байкале, я не преминула рассказать ему о своей давней мечте.
                ***
Август в тот год для байкальской природы выдался непривычно жарким. Горела тайга. В воздухе пахло гарью. Дымовая завеса не хуже тумана скрывала городские постройки, размывая для глаз их очертания. Солнце виделось оранжевым, мир вокруг — в жёлтых оттенках, словно сквозь цветные стёкла очков. И всё это усилилось к моим выходным, ко дню рождения. По городу не прогуляться — отсыпайся за всю неделю в номере гостиницы, не открывая окон. Обидно.
Но спать пришлось не долго. Часа в два по полудни позвонил Виктор Михайлович: «Собирайся, едем на рыбалку». Пропустить такое ради желания выспаться? Да ни за что! Забыв про сон, я наскоро собралась. Натянула светлые джинсы, футболку и кардиган (остальное было в стирке), прихватила из чемодана одежду, что брала для поезда, обулась в босоножки и — в путь. Взглянув на мой наряд, Виктор неодобрительно покачал головой, но дал знак садиться в машину. Мы отправились в Нижнеангарск. Мы — это я, Михалыч, наладчик Володя — мой партнёр по пусконаладке и друг Виктора Михайловича — главный организатор поездки.
Всё время пути я тщетно пыталась рассмотреть через окно машины природу — мешала дымовая завеса — и мысленно, под воспоминания нового знакомого о годах его работы в байкальском заповеднике, рисовала себе место рыбалки. Но берег, куда нас доставила машина, никак не соответствовал моим представлениям. Слева проглядывались высокие, поросшие хвойным лесом сопки, справа — мелководье, и ничего похожего на пристанище рыбаков. Разве что — две моторные лодки, стоявшие у берега и несколько человек в непромокаемых куртках и высоких сапогах (болотниках) напоминали о цели нашей поездки. «Либо приплыли, либо собрались отплывать», — рассуждала я, пока не услышала команду «грузимся». И тут окончательно стала понятна вся нелепость моего внешнего вида. В почти белых штанах да на каблуках забраться в моторку с берега, не испачкавшись и не промокнув, оказалось не просто. Все мужчины нашей компании — в камуфляжных костюмах, сапогах, куртках. Одна я — белая ворона! Хорошо, что в лодке нашлась куртка хозяина. Уже через пять минут пути мне было неважно, чистая она или нет. Лишь бы согреться.
Туманная завеса совсем размыла линию горизонта. Небо слилось с водной гладью в единое серое пространство. Создалось ощущение мрачной бесконечности, наполненной плеском воды и шумом мотора. Желтовато-оранжевым пятном сквозь окружающую серость просматривалось солнце. Зависшие вдали крупные тёмные точки, приближаясь, превращались в рыбацкие лодки. А мои мысли были заняты одним: где оно — место рыбалки, и когда же мы до него доберёмся?
Как мне объяснили во время пути, рыбалка в этих краях проходит на узких островках, разделяющих само озеро и мелководный залив — сор (с берега которого нас забрали моторки). Таких островков несколько и самый большой из них — «Ярки». Но мы направляемся на тот, где ещё в советские времена рыбачили гости заповедника. Слово «сор» — Нижнеангарский он или какой другой — у меня ассоциировалось только с мусором. Трудно принять его за название природного водоёма. Фраза «сорная рыба» как что-то бросовое, хотя разговор шёл о щуках. Я не стала грузить всех своими домыслами, тем более, что шум мотора предполагал только крик, а с любопытством, набравшись терпения, молча продолжила путь.
***
Прибыли. На берегу, в туманной дымке, просматривались три силуэта — молодая семья с подростком освобождала для нас рыбацкое пристанище. Узкая тропинка к небольшой деревянной избушке с крытой верандой, метров в пяти от неё — казан-мангал, рядом — небольшой складной столик — вот всё, что я успела рассмотреть по началу. В избушке кирпичная печь с плитой, кухонная утварь, два топчана разного размера, в каморке за печкой — ещё один (для меня) стол, лавка в длину стола и даже освещение в виде «лампочки Ильича».
Не успели мы разместиться, как мужская часть команды собралась рыбачить, поручив мне ужин — мясную похлёбку. Они разожгли в мангале огонь и отплыли, а я, переодевшись, принялась за хозяйство. Поставила греть чайник с байкальской водой, ведро для варки похлёбки, начистила овощи и уселась рядом с мангалом на складной стульчик, чтоб в свободное от готовки время, в полудрёме, прислушиваться к звукам природы.

 Всплески воды, шум крыльев, редкие крики птиц... Но сидеть так одной в тумане, на пустынном островке среди бескрайних вод, мне стало жутковато. Ни зги же не видно! Лишь шум мотора оповестит о приближении лодки. А кто в ней — свои или чужие — увидишь только ближе к дому.
Но одиночество моё длилось не долго. Едва успела закинуть в бульон овощи, как послышался нарастающий звук мотора. Я замерла, с волненьем вглядываясь в туман, а в сторону дома молча двигались четыре фигуры. «Михалыч! — вздохнула с облегчением. — Слава Богу, свои!» Замыкающим шёл хозяин моторки, который, отужинав, распрощался с нами до следующего дня.
Совместный улов — пять щук сантиметров под сорок каждая — был оставлен на террасе в тазу с водой. А одну, что поменьше, лично для меня, решили зажарить. Только вот долго рассиживаться за уличным столиком, увы, не пришлось — крупные капли дождя прогнали нас в дом. А через короткое время хлынул ливень. Да такой, что на окнах штор не надо — сплошная водяная завеса. В печи трещали поленья, уюта добавлял слабый, но тёплый свет «лампочки Ильича». Закопчённый чайник с разносортными бокалами венчали большой деревянный стол. И три заядлых рыбака травили свои байки на сон грядущий.

                ***
Утром нового дня — дня моего рождения — я поднялась рано, часов в шесть. Разбудило солнце, усердно припекавшее мне лицо. Наше маленькое жилище в утреннем свете показалось ещё уютнее. Стараясь никого не разбудить, я осторожно вышла к уличному рукомойнику — освежиться и получше осмотреться. Вчерашний затяжной ливень до хрустального блеска отмыл небеса.
Туман сошёл, полностью растворился в водах сора и Байкала. По обеим сторонам островка перламутром играла вода, сгустив у горизонта самые яркие блики. Мир в голубом! Чист, свеж, полон новизны! Он сулит мне в копилку воспоминаний много, много радостных минут.
Нашим пристанищем оказалась полоса суши в ширину метров сто, а местами и больше, с довольно скудной растительностью. Берег со стороны сора, откуда мы прибыли, почти до кромки воды был травянист. Противоположный же — со стороны Байкала — больше песчаным. Редкие участки, поросшие «мятликом», отдаляясь от берега, теснились «птичьим горцем», а к середине островка их компанию пополняла «овсяница», вытянув свои высохшие жёлто-серые метёлки над зеленью соседних трав. Прямо позади рыбацкого домика — редкие, низкорослые кустарники, среди которых мне удалось отыскать кустики голубики с остатками переспелых ягод и даже небольшой брусничник.
А с обратной стороны от дома виднелись остатки двух дощатых построек. Одна из которых, как объяснили позже, — бывший ледник для хранения рыбы, другая — неудачная задумка летней баньки. Время, ветер и влажный воздух вынесли им свой приговор. Лишь жилище рыбаков по-прежнему принимало гостей.
Я вскипятила чайник, перемыла оставленную с вечера на улице посуду и, ожидая к завтраку мужскую компанию, уселась на вчерашнее место возле мангала. Вот сейчас, когда всё так хорошо просматривается, можно расслабиться и наслаждаться природой.
На место, куда были свалены остатки ужина, прилетели две крупные белые чайки, живо подчистили территорию и упорхнули. Проводив их взглядом, я уловила в воде некое движение — вроде плывёт кто-то. Любопытство заставило встать и подбежать ближе к берегу. Увидев меня, крупное тёмно-серое существо, покрытое мехом, ушло под воду. Удалось лишь разглядеть его усатую голову, круглые глаза и когтистые лапы, больше похожие на ласты.
Слава Богу в доме все уже проснулись, потому что молчать об увиденном мне не хватило терпения. Это была нерпа! Настоящая байкальская нерпа! Ура! Я видела живую нерпу. Бывалые рыбаки приняли мой восторг с улыбкой и даже пообещали угостить мясом этого животного.
Подъехала вчерашняя моторка. Мужики засобирались на рыбалку. А я, с тайным желанием увидеть ещё что-нибудь интересненькое, напросилась к Михалычу в лодку. Мы отплыли от берега на порядочное расстояние и остановились. Наш островок совсем скрылся с поля зрения, а с ним исчезла и моя смелость. Плавать я не умею — очень боюсь глубины, а, стоя с удочкой в лодке, рискую с непривычки упасть. Правда, Михалыч ловил рыбу сидя, ну так у него же опыт! Спиннинг мне не доверили, да я и не в обиде. Мне даже сидеть в лодке, когда вокруг такая глубина, было жутковато. Качается ведь! «Вот если бы они ловили рыбу с берега, — думала я, — тогда и мне перепала бы возможность вспомнить детство!» Но увы, по обоим берегам островка на десятки метров простиралось мелководье. Виктор Михайлович с Володей увлеклись рыбалкой, поочерёдно забрасывая спиннинги, а я ударилась в воспоминания: детские годы, моя удочка, дедушка, шипящий на меня сквозь палец, чтоб рыбу не распугивала. Скучно, когда все молчат. Они-то делом заняты, а я? Уснёшь тут, пожалуй, без какого-либо занятия. И я стала отсчитывать пойманные рыбёшки, похваливая рыбаков:
— Ой, Володя, какая щука! Одна, вторая. У Михалыча — окунёк. Да крупный какой! А этот совсем малыш...
Малыш, меньше ладошки, усиленно бил хвостом и изворачивался.
— Можно я возьму его себе в подарок? — с видом Пьеро спросила я у Михалыча.
Тот улыбнулся. А я выпустила малыша в воду:
— Плыви.
— Ты зачем это?.. — хотел возмутиться Виктор, но я опередила его с ответом:
— Желанье загадала. Вдруг сбудется. Мне сегодня можно, а он всё равно слишком маленький.
Не думаю, что могла обидеть этим Михалыча — вида он не подал, лишь лёгкая ухмылка промелькнула в ответ.
                ***
Обед в рыбацкой избушке был поистине праздничным: мясной шашлык, рыба, овощи, зелень, сыр, нарезка колбасы — всё как полагается в таких случаях. За исключением одного блюда, приготовленного лично для меня супругой хозяина моторки — запечённая с картофелем ласта нерпы. Как любитель поварских изысков, я, конечно, отведала и этот деликатес. Но как нетерпимая к рыбьему жиру быстро перешла на всё привычное моему вкусу. Долго рассиживаться мы не стали. Отзвучали сопровождаемые коньяком тосты, душевные поздравления в мой адрес, и мужская команда опять поспешила в лодку, оставив меня на хозяйстве, а посиделки с разговорами — на вечер.
Ах, этот вечер!.. Довольные уловом рыбаки распотрошили пойманную ими рыбу, накормив местных чаек, отправили её в домашний холодильник хозяина моторки и, свободные от рыбацких забот, за ужином продолжили тему дня. Тост «за родителей» подвёл меня к воспоминаниям о маме — блокаднице Ленинграда, к рассказу о её трудном детстве, о детдомах, последний из которых находился здесь, в восточной Сибири, в Канске. Интересно было знать, как отзовётся такая история у жителя Санкт-Петербурга, найдётся ли отклик и в их воспоминаниях?
— Я сам вообще-то с этих краёв, — удивил меня ответом Михалыч и, шутя, добавил: — По национальности «полкитайца».
А дальше последовал рассказ, который превратил в слух всю нашу застольную компанию.
***
Во времена НЭПа молодой предприимчивый китаец приехал на заработки в Россию, оставив на родине жену и ребёнка. Открыл во Владивостоке ресторан, раскрутился. Всё бы хорошо, но радость длилась недолго. По ложному доносу из владельца модного китайского ресторана он превратился в зэка, познавшего «прелести» ГУЛАГА. А дальше — война. Он — среди заключённых на строительстве железной дороги. Тяжкие условия выживания, голод, болезни, мор. Освободился, а идти некуда. На родину, в Китай, путь закрыт. До Владивостока, где можно было надеяться хоть на какое-то пристанище, не добраться: ни средств, ни здоровья. Его, больного, упавшего на дороге с жаром от пневмонии, подобрала сердобольная женщина, санитарка местного санатория. Подобрала, вылечила и пристроила на работу в тот санаторий дворником-садовником.
Случилась в санатории оказия: нужно встречать комиссию из Москвы, а шеф-повар уволился и с продуктами беда. Для торжественного ужина ассортимент маловат. Тут и настал звёздный час многострадального китайца. Уговорила санитарка директора доверить кухню своему подопечному. Рассказала его историю. Делать нечего, рискнули. И не прогадали. Разновидность блюд из доступных продуктов, их ресторанная подача покорили членов комиссии. Решено было оставить за новичком должность шеф-повара. А он всё грезил возвращением в Китай.
«Помнится, как переживала мама (та самая санитарка), когда отцу разрешили поездку на родину. Старше его была, всё боялась, что уедет он и не вернётся: „Там жизнь другая..., и жену с дочерью столько лет не видел“. Останется, мол, она одна с четырьмя китайчатами на старости лет. Да только никто его там не ждал. Родители не дожили, а у жены другая семья. Дочь взрослая без отца выросла — чужой он ей! — с печалью в глазах продолжал Виктор Михайлович. — Отец шеф-поваром хорошо зарабатывать стал. И сил, и средств хватило добротный дом построить да троим старшим детям образование дать. А я в семье последний ребёнок, „поскрёбыш“. Когда школу закончил, родители уже глубокие пенсионеры были. Отец сказал: давай, мол, сынок сам поднимайся, с нас спрос не велик. Вот так и карабкался сам. Была мечта — мир посмотреть: окончил мореходку. А в первом же Американском порту накупил себе вдоволь кока-колы и жвачки — всему экипажу на смех...»
Я слушала и ловила в азиатских глазах Михалыча искру непобедимого духа, полученного в наследство. Смотрела и видела перед собой не зрелого мужчину с богатым жизненным опытом, а юношу, с трепетом ценившего своих родителей. Знающего, что где-то, в далёком Китае, есть родня, с которой он вряд ли когда встретится. И что для его отца их «русско-китайская семья» — островок между морем любови к родине и разливом боли с горечью, полученных на чужбине, в стране, одарившей и кнутом, и пряником.
Мы сидели вчетвером в маленькой деревянной избушке, отрезанные от мира водой, простирающейся на километры, и совершенно беззащитные перед стихией, случись таковая. А рассуждали о том, как сложно уберечься человеку от человека! От чужой зависти, подлости и безнаказанности... Как часто судьбой берётся править «его величество случай». Что после любой бури обязательно настанет затишье и будет рассвет, даже после самой тёмной ночи! И пример тому — история молодого китайца, рассказанная одним из нас.
Спустя годы вспоминаю этот вечер, неяркий свет лампы, свисающей над столом на полуметровом шнуре, початая и забытая нами бутылка коньяка с остатками закуски, до которых никому уже не было дела, фигура Михалыча напротив меня, его спокойный негромкий голос и полное ощущение духовного родства собравшихся.
Стемнело. Луна посеребрила воды Байкала и сора, заглянула в окно рыбацкой избушки, склонив ко сну её обитателей и послала мне сновидение, подводящее итог прошедшего дня. На утро нам отплывать. Впереди ждали рабочие будни, завершение пусконаладочных работ и отъезд домой с новыми впечатлениями и багажом воспоминаний.
Моторка за нами пришла часов в десять — одиннадцать. Успели позавтракать и даже пропустить по рюмочке коньяка, для желающих. Выходя из дома, я встала в дверях комнаты и обернулась. Прощай, уютная избушка на узком островке, отрезанном от мира разливами вод! Здесь исполнилась моя давняя мечта о рыбалке, здесь прошёл мой самый необычный день рождения. Здесь стараниями трёх ранее не знакомых мне людей я поймала самый крупный душевный улов в своей жизни!