Карманник

В вечерний час, когда люди спешат домой с работы или учёбы, московское метро особенно напоминает бурную горную реку. Она клокочет, несётся вперёд, сметая всё на своём пути, наполняя тесный вагончик поезда, пока тот не окажется забитым до такой степени, что крайнего пассажира зажмёт закрывающимися дверями. В такой суматохе как бы голову где не оставить, поэтому мало кто успевает подумать о наспех сунутом в карман бумажнике. Пётр Николаевич Сорокин знал это, как никто другой. Он был карманником с более чем сорокалетним стажем. И хотя совершение кражи сегодня не входило в его планы, но как назло у стоявшей прямо перед ним дамы из сумки выглядывал внушительных размеров кожаный кошелёк. Разве это не знак свыше? Пётр Николаевич решил, что так оно и есть, поэтому, когда толпа вновь пришла в движение, он осторожно толкнул недальновидную пассажирку плечом и лёгким движением руки выудил кошелёк из сумочки, сразу же пряча его под пальто.
Сорокин вышел на следующей станции. Какая-то неясная паника накрывала его с головой, заставляя чувствовать неприятные покалывания в боку; пульс никак не желал выравниваться. Не то дурные предчувствия, преследовавшие Петра Николаевича в последнее время способствовали столь бурной реакции на привычное для него дело, не то проснувшаяся спустя годы совесть решила скрасить однообразную, серую жизнь душевными переживаниями, но так или иначе Сорокин понимал, что дальше это продолжаться не может. Неоднократно он обещал себе завязать с воровством, однако ни разу не смог сдержать слово. Только вот времени на раздумья и ложные клятвы у Петра Николаевича оставалось всё меньше, на что собственное сердце ему недвусмысленно намекало.
Всю дорогу до дома Сорокин тешил себя мыслью о том, что сегодня совершил последнюю кражу, что больше ему не о чем беспокоиться... Внезапно он побледнел, замер как вкопанный. Не о чем беспокоиться? А где же взять достаточно денег для оплаты комнаты? Как раздать долги? Да даже если ему удастся решить две эти проблемы, жить ведь тоже на что-то надо, а он теперь ещё и безработный. Только сейчас Пётр Николаевич вспомнил, по какой причине снова и снова брался за воровство. Он достал из кармана свой бумажник, пересчитал заработанное, а после принялся за краденое, выбросив чужой кошелёк в ближайшую мусорку.
- Я уеду, - прошептал Сорокин, - Куплю билет и уеду домой.
Он был уверен: возвращение в родной город позволит ему быстрее рассчитаться с долгами, ведь в таком случае не придётся отдавать уйму денег за съёмное жильё. Пётр Николаевич приехал в Москву за длинным рублём и чего добился в итоге? Ещё больших финансовых трудностей.
Он брёл по хмурым, припорошенным первым снегом узким улочкам и, словно мантру, повторял: «Я уеду», эти же слова с порога сказал Степану Иосифовичу, который сдавал ему комнату.
Степан Иосифович был не только арендодателем Сорокина, он так же приходился ему давним товарищем, можно сказать, коллегой. Вот только скидку на оплату жилья делать не собирался даже по старой дружбе.
- Чего это ты так внезапно, Пётр Николаич? И как скоро отчаливаешь? – обратился он к Сорокину, удивлённый его неожиданным заявлением.
- Ничего, у меня как раз до конца месяца аренда уплачена. Предприятие, на котором я работал, окончательно накрылось медным тазом, так что ничего меня здесь не держит, - Пётр Николаевич говорил взволнованно, быстро - Уезжаю завтра же.
Дрожащей рукой он открыл дверь в свою комнату, вытащил из-под кровати покрытый пылью чемодан и принялся собирать разбросанные повсюду вещи.
- Завтра? К чему такая спешка? – спросил Степан Иосифович, усаживаясь на табурет у двери, - А как же наше, так сказать, общее дело?
- Я не стану больше воровать. Ни один, ни с тобой, ни с кем-либо ещё. Хватит с меня первой судимости.
- Вот те на! Лет десять после отсидки по чужим карманам шарил и вдруг испугался, что поймают.
Сорокин нашёлся с ответом не сразу.
- Просто не могу я так больше. Чтобы разбогатеть, нужно быть вором совершенно иного масштаба, только и это счастья не принесёт. Понимаешь меня, Степан Иосифович?
- Уж не знаю, что ты там себе надумал и с чего вдруг такие речи толкаешь, но… Неужто стыдно стало, виноватым себя почувствовал? Да тут через одного то вор, то жулик, и всякий похлеще нашего будет.
Эти слова от Степана Иосифовича Сорокин слышал едва не при каждой их встрече.
- Жаль мне только себя, да и здоровье уже не то, что раньше, сердце не выдерживает, - Пётр Николаевич ненадолго замолчал, глядя на скудное наполнение своего чемодана, - лучше уж в родном городе дворником устроюсь, чем останусь здесь и окажусь героем статьи о карманнике, который помер от сердечного приступа прямо во время кражи.
Хозяин квартиры вновь покачал головой, обдумывая речь товарища.
- И правда, какое воровство? Тебе бы в драматурги податься. Ну, претензий у меня нет, вопросов тоже. Счастливого пути на все четыре стороны, только не трепись там особо сам знаешь о чём, - сказав это, он спокойно встал и удалился в свою комнату.
Всю ночь Пётр Николаевич не мог сомкнуть глаз. Сначала его охватили чувства сожаления, вины, почти отчаяния, но ближе к утру он осознал, что впервые за долгое время дышит полной грудью, словно камень упал с души. Не будет больше в жизни Сорокина тесных, вонючих поездов, которые он ненавидел с первого дня в Москве, исчезнет постоянная тревога, страх быть пойманным, не придётся бежать сломя голову, когда кто-то заметил попытку кражи, и спустя столько лет ему удастся наконец повидаться с матерью, сестрой, с племянниками. А ведь, уезжая, Пётр Николаевич кричал во всё горло, что знать их не желает, что никогда не вернётся в отчий дом. Теперь же он ужасно тосковал по родне: никакие письма, никакие звонки не могли заменить живое общение. Сорокину хотелось верить, что семья примет, простит его несмотря на все ошибки, и он ещё больше стыдился себя, своих слов и поступков, того, как проживал жизнь.
Пётр Николаевич покинул квартиру ранним утром, незадолго до открытия метро. Пешком он добрался до станции «Домодедовская». Поток людей вновь бушевал, летел вперёд, останавливаясь лишь у края платформы или в вагоне поезда. Сорокин, моментально втянутый в неудержимое течение оголтелой толпой, едва ли мог разобрать, куда идёт. Обычно он терпеть не мог эту толкучку, суету больших городов, но сейчас душа его пела. Пётр Николаевич чувствовал, что уже через несколько часов станет более свободным. Стоит ему только покинуть столицу, сбросить её тяжёлые оковы, и всё тут же вернётся на круги своя. Сорокин вдруг ощутил себя двадцатилетним юношей, настолько уверенным и смелым, что готов был горы свернуть, пусть даже совсем невысокие.
От радостных мыслей Петра Николаевича отвлёк стоящий позади человек. Тот толкнул его, кое-как удержавшись на ногах, из-за чего Сорокин сам чуть не встретился лицом со ступенями эскалатора. Он уже успел представить, как падает на стоящих впереди людей и как запущенная цепная реакция заставляет их повалиться, сложиться, подобно костяшкам домино, но, к счастью, отделался лёгким испугом. Пётр Николаевич облегчённо вздохнул, смахнул рукавом пот со лба и посмотрел вниз, как вдруг… Кошелёк. На следующей ступеньке лежал чей-то кошелёк. Вероятно, его обронила женщина, что стояла перед Сорокиным. Словно сам дьявол искушал его. Спускаться оставалось совсем немного; Пётр Николаевич не сводил взгляда с дамского портмоне. Сейчас Сорокин ощущал себя так, словно оказался на краю обрыва: одно неосторожное движение – и он летит в пропасть. Пётр Николаевич почти чувствовал головокружение, дуновение холодного, пронизывающего до костей ветра, что так контрастировал с духотой метро. Сначала он подумал просто пройти мимо, но окончательное решение оказалось для него весьма нетипичным. «Я верну его,» - пронеслось в голове у Сорокина, и он тут же наклонился, чтобы поднять кошелёк. Стремление помочь кому-то не может стать ошибкой, так ведь? Пётр Николаевич обождал несколько секунд, ступил на твёрдый пол, смотря под ноги, и уже намеревался окликнуть женщину, но, к своему удивлению, тут же столкнулся с ней лицом к лицу (теперь падение с эскалатора не казалось худшим исходом). Её прожигающий насквозь пристальный взгляд не предвещал ничего хорошего. Не успел Сорокин и рта раскрыть, как дама вырвала кошелёк из его рук и противным, напоминающим вой сирены голосом, закричала:
- Вор! Обокрали средь бела дня! Милиция!
Сердце Петра Николаевича пропустило удар, слова застряли в горле. Он вор? Несомненно, но в этот раз его помыслы, его намерения были чисты. Тогда почему так происходит? Почему сейчас, когда он всего лишь хотел помочь? Как только Сорокин опомнился, то сразу же попытался объясниться с женщиной, но она всё визжала как резаная, не давая и слова вставить. Пётр Николаевич понял, что запахло жареным, и отступил назад, собираясь как можно скорее ретироваться, скрыться из виду истеричной дамы и кучки любопытных зевак, которые, кажется, не сильно-то и спешили, но кто-то из толпы с силой схватил Сорокина за плечо и оттащил назад, пресекая попытку к бегству. Пётр Николаевич отказывался верить в происходящее, паника нарастала. Вдалеке он заметил двух милиционеров, и в груди болезненно защемило, стало трудно дышать. Сорокин едва смог разобрать, о чём те говорили, когда подошли ближе и что в ответ лепетала «потерпевшая», зато отчётливо ощущал на себе множество незнакомых взглядов. Подтвердит ли хоть кто-то из прохожих его невиновность? Перед глазами Петра Николаевича один за другим всплывали образы прошлого, воспоминания о том, как его впервые задержали при обшаривании чужих карманов, как поймали с поличным, как привели в участок и как потом судья оглашал приговор. Вскоре и они начали терять чёткость, а Сорокину вдруг сделалось смешно. Кто бы мог подумать! После десятков совершённых краж его подвело именно желание поступить по совести.