Ч1. Глава 2. Звон кубков из чертогов Халльфры

Дорогой читатель! Вы открыли вторую главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Первая глава находится здесь: http://proza.ru/2024/12/06/1741

В моём романе 34 главы. Но я временно скрыла их с Прозы.ру, здесь доступны только первые две. Если вас заинтересовала моя книга, внизу есть ссылка на сайт Автор.Тудей, там выложено гораздо больше. К концу зимы 2026 г. я планирую опубликовать «Огни» полностью. Возможно, после этого я вернусь и довыложу все главы и здесь тоже. Мне просто не хватает сил и времени поддерживать публикации на нескольких сайтах сразу.

С уважением, автор,
Алёна Климанова.



* * *

ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 1. Слуга колдуна
Глава 2. Звон кубков из чертогов Халльфры


Оллид проснулся затемно. Звёзды ещё не схлынули с небесного моря, окружённого острыми пиками гор, и ярче всех отчего-то сияла сегодня Аганара — звезда всех путников. Она смотрела снизу вверх, цепляясь за тёмные ели у подножия, и они щекотали её острыми верхушками. Оллид поплотнее запахнул плащ и присел перед заготовленными накануне дровами, легко раздувая искру из ничего.

Вспыхнувшее пламя озарило нахмуренное лицо, чёрные, как прогоревшие угли, волосы и бороду, заплетённую в небольшую косичку. Заплясали красно-рыжие всполохи на обветренных губах и щеках, отразились в глубине пронзительных глаз, видевших слишком многое. Оллид подвесил над костром котелок с водой и поднялся, всматриваясь в клубившуюся вокруг мглу.

Что-то не то было в этом предрассветном часе — самом непроглядном и холодном часе ночи. Даже ветер дул не как прежде — а Оллид хорошо знал все его повадки: умел и предугадывать настроения, и уговаривать дуть, куда нужно. Но нынче ветер тревожно сновал вокруг Лосиной горы — самого сердца Дикой гряды, — и будто не знал, что делать: то ли подняться сильнее, то ли залечь в ущелье. Колдун вытянул руку, и ветер, как верный пёс, легонько коснулся пальцев, да тут же отступил и потёк прочь. Оллид не любил управлять им и обычно не удерживал силой, но сейчас хотел выяснить, что витает в прохладном воздухе, отчего мир вокруг притих и замер.

— Вернись, — велел он, и ветер недовольно послушался и окружил колдуна шумным облаком.

Но ничего путного не узнал Оллид, лишь неясные голоса доносились издалека. Чётче всего звучало одно-единственное слово: «Помоги, помоги!». Помочь, значит? Оллид задумчиво расплёл косичку на бороде и заплёл её обратно.

— Иди, — отпустил он ветер, и пламя костра, до того плясавшее, как безумное, наконец успокоилось и стало тихо лизать стенки котелка.

Вода закипела, и Оллид бросил в неё щепотку листьев, а остатки скормил огню. Мигом поднялся дым и расползся по большому выступу горы, шипя и извиваясь, подобно множеству маленьких змей.

— Скрой меня, — приказал колдун.

Нехорошее предчувствие шевелилось в груди: будто кто-то искал его. А Оллид никому не мог позволить найти себя: слишком велика цена. Он сосредоточенно глядел, как расходится дым, обволакивая мягкой стеной, пахнущей травами. Да, так намного лучше… Если Оллид в чём-то и преуспел за последние три сотни зим, так это в искусстве прятаться. Никто живой не мог отыскать его, пока колдун сам того не пожелает. А Оллид не желал: ведь это грозило смертью.

Он и раньше избегал людей. Но с тех пор, как князь Рован копьём пронзил Инга Серебряного, всё окончательно раскололось на «до» и «после». Не было Инга отныне ни в мире живых, ни в мире мёртвых, да только бесконечная кровь всё заливала алльдскую землю. И Оллид с грустью думал: на что же способны люди ради того, чтобы заполучить невиданную силу?

Порой, закрывая глаза и вспоминая тот невыносимо белый день, колдун представлял, как выхватил бы меч у Ринука Рыжего и… нет. Ничего бы Оллид не сделал. Ведь уничтожив Ринука, он уничтожил бы и сам себя. И то, что осталось от Инга. И высвободились бы тотчас гадурские вороны, скованные колдовским словом старика. И сбросили бы оковы яростные великаны севера — народ Фёнвара, от которого Инг так хотел защитить людей… Людей, не достойных защиты!

Оллид снял котелок с огня и, отвязав от пояса рог, зачерпнул отвар. Горячий влажный пар обволок лицо, забрался в незаплетённые длинные волосы и устремился в небо. В этот час на Лосиной горе обычно не бывало сильного ветра. Он приходил с рассветом, и тогда начинал трепыхаться плащ за спиной, подобно знамени: изумрудный снаружи, рубиновый с позолотой — внутри. Этот плащ оставил Инг Серебряный, прежде чем навсегда исчезнуть… Оллид прикрыл глаза, и вновь донёсся до него невесть откуда настойчивый голос, похожий на женский:

— Помоги! Помоги!

«Раскричалась», — нахмурился колдун.

Голос вызывал в памяти далёкий и пасмурный зимний день, который теперь уже никогда не забыть. Минуло триста зим, но будто всё случилось вчера… Вставало над миром такое же утро, как и сегодня, только звёзд перед рассветом не было видно: ещё с ночи налетели низкие тёмные облака и спрятали небо. Медленно и бесшумно падал крупный холодный снег, и хлопья его густо устилали землю. Оллид спустился к подножию Лосиной горы, намереваясь поймать дичь, и побежала за ним вереница глубоких следов. Изо рта вырывался еле заметный пар и тут же утекал прочь. Сердце Оллида тревожно колотилось: он отчётливо чувствовал, как беда разливается в морозном воздухе.

Инг явился с рассветом. Лицо его, обычно суровое и решительное, в тот день выражало печаль и задумчивость. Не обнаружив Оллида, он сел, скрестив ноги, на большой камень на выступе Лосиной горы и положил рядом посох — обычную палку, помогавшую ему при ходьбе, но изукрашенную так искусно, будто она сотворена из самого колдовства. Инг любил красивые вещи и в шутку рассказывал доверчивым людям, будто сила его — в посохе.

«Оллид!» — позвал старик.

Он знал, что где бы ни был сейчас Оллид, зов долетит да него, потому что Инг обращался прямо к сердцу. Он окликнул второй раз, ярко представляя Оллида с его вечной чёрной косой и изумрудно-зелёными глазами — такими молодыми, точно колдуну было зим тридцать, а не четыре сотни.

«Оллид!» — в третий раз крикнул Инг, и Оллид услышал.

Он поднялся обратно на вершину горы, держа в руках мёртвую утку, и лицо Инга на миг озарилось тёплым сиянием, от которого словно подтаял снег вокруг:

«Оллид! Я рад тебя видеть, — но свет тут же схлынул из его серебристо-серых глаз. — Мне нужна твоя помощь. Князь Рован зовёт меня к себе. У него тяжело болеет дочь, и он просит излечить её… Но я чую недоброе».

Оллид положил утку на камень, и пелена снега под ней покраснела.

«Разве ты не можешь не идти?»

«Не могу. Уж дня два у меня в голове звенит её голос, и я почти потерял сон. Никогда раньше не слышал такого, — Инг задумчиво пригладил длинную серебристую бороду. — Девочка только и делает, что повторяет: «Помоги! Помоги! Мне очень холодно!». Вчера ко мне явился гонец от Рована, говорит — у княжны сильный жар. Заклинал ехать с ним».

Инг выглядел непривычно растерянным, и Оллид нахмурился:

«Похоже, она намеренно взывает к тебе».

«Похоже, — кивнул старый колдун. — Словно её заставляют взывать ко мне, чтобы я потерял покой».

И он в самом деле начал терять. Стоило лишь задремать, как всплывало перед Ингом веснушчатое личико Улльгины — младшей княжеской дочери, — её светленькие, будто пшеничные косички и стеснительная улыбка — из-за выпавших молочных зубов. Личико это вдруг искажалось от боли, и пересохшие губы Улльгины молили: «Дедушка, помоги мне! Помоги! Очень холодно!».

Инг мог бы просто отгородиться от её голоса, заглушить мучивший его отчаянный зов. Сколько страждущих бесконечно взывали к старому колдуну, прося помочь, но разве всем ответишь? Разве придёшь на помощь к каждому? У одних урожай гибнет, у других — близкие умирают, у третьих — война на пороге. Инг всегда стоял перед выбором: куда успеть прежде? Во что вмешаться? Да и везде ли нужно вмешиваться?

Но она так ему нравилась — эта маленькая княжеская дочка. Инг часто навещал её, приезжая в Лисью Падь по делам. Бывало, он сажал её на плечи, и Улльгина смеялась и шёпотом спрашивала: «Дедушка, а на дерево меня посадить можешь?». И Инг подходил к самому большому дубу и уговаривал его опустить тяжёлые ветви. Колдун хватался за них, и дерево распрямлялось. Улльгина с визгом вцеплялась Ингу в шею, и они взлетали над княжеским садом высоко-высоко — туда, откуда можно было разглядеть всю Лисью Падь, землю Рована, и обступившие её дремучие леса, утопленные в золотом закатном сиянии…

Когда-то на том же дубе Инг поднимал и маленького Рована, такого же веснушчатого, как и его дочь теперь. И Рован, переполненный чувствами, гордо и громко кричал с вышины: «Я стану великим! Я буду самым лучшим! Обо мне сложат легенды!». Нынче он вырос — тридцать три зимы уже Ровану, и сошли весёлые веснушки с потемневшего от забот лица князя. С северо-запада то и дело грозит ему мечом Ерилль, а на юге распростёрлись такие лакомые горнские земли — ведь это к их пристаням прибывают корабли с заморскими товарами и рабами… Как же хочет Рован владеть этими землями, как уговаривает он Инга помочь ему захватить их!.. Но никогда не вступят колдуны в битву. Никогда. Иначе это погубит их самих.

Инг поглядел в низкое тёмное небо, и тесно вдруг стало ему в собственном теле. Захотелось расправить руки, будто крылья, и пуститься парить наравне с птицами… Но невыносимая тяжесть раздумий тянула колдуна вниз. Не только из-за Улльгины болело его сердце: она лишь по-детски настойчиво звала Инга, но истинной причиной тревог был её отец. Что же сделает с Рованом открытая ему тайна? Как искалечит она и без того охваченное войной сердце князя? Инг повернулся к Оллиду, и поднявшийся ветер подхватил его распущенные седые волосы и взметнул над плечами:

«Я должен сказать тебе кое-что, мой друг. Когда я был у Рована в последний раз, он задал мне один вопрос…»

Печаль переполняла серебристо-серые глаза Инга:

«Он спросил, правда ли, что убивший колдуна сам станет колдуном?»

Взмыл ветер над Дикими горами, сбрасывая снег с крутых побелевших склонов, и нестерпимо холодно стало в груди Оллида. Стужа разлилась по его телу, и тень набежала на лицо. В миг постарело оно на много-много зим, словно истинный возраст Оллида вдруг догнал его и навалился разом.

«Откуда ему это известно?» — спросил он хрипло.

«Говорит: гадурские вороны нашептали».

Оллид потрясённо застыл.

«А вороны откуда знают?»

«А вороны, видно, побывали у Фёнвара, — с грустью промолвил Инг. — Этого я не предусмотрел. Иссякает моя мудрость и подходит к концу моё время…»

Он замолчал, и стих ветер. В тяжёлую тишину погрузилась Лосиная гора — тишину, которую не нарушало больше ничто, кроме лёгкого шороха падавших снежинок, покрывавших плечи и головы двух колдунов. Но Оллид не замечал ни снега, ни холода. Рован всё знает. Рован всё знает… Что же теперь делать?

«Какая помощь тебе нужна?» — нахмурился Оллид.

«Пойдём со мной к Ровану».

«Ты хочешь, чтобы я… помог тебе забрать его жизнь?»

«Если придётся забирать жизнь, я сделаю это сам, — Инг решительно встал, стряхивая с себя снег. — Это я совершил ту роковую ошибку, вернув Фёнвара из чертогов Халльфры, богини смерти. Не сделай я этого, он не узнал бы ничего и не поведал бы другим. Так что я и должен платить».

«Тогда что ты хочешь от меня?»

«Ты — мои вторые глаза и вторые руки, — старый колдун положил ему ладонь на плечо. — Я чувствую, что в этот раз могу не справиться один. Что-то подведёт меня».

«Почему бы не покончить с Рованом тихо? — отчаяние сквозило в голосе Оллида. — Пока князь не напал первым. Или пока не передал кому-то ещё нашу тайну. В конце концов, можно заманить его в ловушку».

«Оллид, Оллид… — Инг покачал головой, устремляя взгляд в мутное небо. — Я и так забрал жизнь одного своего друга. Тогда мне казалось, что другого выхода просто нет. Но помнишь ли ты, как мучил меня дух Фёнвара? Я не желал бы такого снова! Уж лучше умереть самому. И потом, не каждый, знающий нашу тайну, станет предателем. Я хочу убедиться, что Рован вправду задумал пойти против меня, а потом уже действовать».

Оллид резко стряхнул с плеча ладонь Инга и встал, оказавшись с ним вровень:

«Чтобы убедиться, тебе придётся умереть, ты понимаешь это?»

«Потому я и прошу тебя пойти со мной, — упрямо отозвался старик. — Ты редко бываешь на людях. Никто не помнит, что ты тоже колдун. Так что всё внимание будет приковано ко мне. Ты знаешь, мой друг, что колдуна убить не так-то легко. Но ведь я уже слышу звон кубков из чертогов Халльфры, а значит, и простой удар может стать последним. И тогда тебе придётся остановить Рована вместо меня. Колдовская сила не для людей: она разрушит князя и уничтожит Лисью Падь. Он не сможет властвовать над этой силой».

«Но почему бы тебе не остаться тут, со мной?.. Ты могучий колдун, тебе не составит труда отгородить Дикую гряду от всего мира, и ни один смертный не проникнет за завесу! Зачем тебе куда-то идти?! Тем более — теперь, когда тайна наша известна!»

«Я не стану ни от кого прятаться, — отрезал Инг. — Рован зовёт меня, и я пойду. Я хочу выяснить всё наверняка».

Оллид отвернулся. Тусклое, тревожное утро поднималось над Дикими горами — последнее утро, когда они с Ингом сидели здесь. Последнее…

Снег всё падал и падал. Хрусть, хрусть, хрусть — подошёл Оллид к краю выступа, и ветер ухватился за его неброский старый плащ, подбитый мехом… Колдун глянул вниз. По склону тянулась тропинка из еле заметных следов: уже почти засыпанные — Инга, и глубокие, свежие — его, Оллида. Он закрыл глаза и вдохнул морозный воздух — такой острый, что об него можно порезаться. Такой острый… Как сама смерть.

Как же он любил Инга — этого упрямого старика с серебряными глазами! Как сильно привязался к нему с тех самых пор, как встретил его в Диких горах, будучи ещё совсем юнцом, бежавшим от своего прошлого… Инг надёжно укрыл его здесь. Но сам старик никогда ни от кого не прятался. Он смело выходил к людям, судил о поступках князей и вмешивался в разгоравшиеся в распри, если успевал. Инг не страшился смерти, но и не искал её. Однако теперь словно сам ветер проходил сквозь старого колдуна, и тонкая слепящая дымка, подобно савану, окутывала его тело. Он собирался на верную гибель, и Оллид видел это так же ясно, как и снег вокруг. Инг уже становился частью снега — с серебристыми сединами, закутанный в белый плащ, — он недвижимо стоял на краю Лосиной горы, и лишь волосы и длинная борода слегка шевелились от ветра. Оллид вздохнул:

«Что изменилось? Неужто только то, что Рован знает нашу тайну?»

«Моё время на исходе, — тихо промолвил Инг. — Я чувствую это. Не от руки Рована, так от чьей-то другой, но я скоро паду. И лучше, если ты будешь рядом и не дашь моей силе утечь к тому, кто не справится с ней. Иначе ведь и войско Фёнвара окажется свободно от моих оков».

Оллид молчал. Череда сумрачных облаков вдруг разошлась, и солнечный луч упал прямо к его ногам, заставив снег блестеть ещё ярче. Колдун поднял голову, но солнце уже скрылось, и вновь налетел ветер, закружив в студёном воздухе крупные пушистые снежинки. Сердце Оллида сжалось — но не от холода и не от страха. А от огромного одиночества, подступавшего к нему со всех сторон. Одиночества, которому никогда не будет конца. Теперь вот и Инг покидает его… Оллид повернулся к старому другу:

«Хорошо. Я иду с тобой».

И заплёл свои волосы в три косы, а три — в одну, как учила мать, чтобы дороги под ногами всегда сами сплетались в одну — единственно верную. А Инг достал из-за пазухи плотный свёрток и улыбнулся:

«Мой подарок».

Оллид принял его и развернул, ощущая идущее изнутри тепло.

«Это плащ, — пояснил старый колдун. — Плащ, который никогда не порвётся. Который укроет тебя не только от дождя и холода, но и от чужих глаз — если наденешь его изумрудной стороной. А захочешь показаться на люди, просто выверни его наоборот — рубиновым подкладом наружу, и все увидят богатого господина, которому стоит уступить дорогу и слову которого негоже перечить».

«Ты будто прощаешься со мной».

«Как знать…»

Оллид сжал подаренный плащ:

«А что делать с воронами, которые разболтали всё Ровану?»

«Я уже о них позаботился, — лицо Инга посуровело. — Отныне они больше никогда не покинут пределов Гадур-града».

«Ты и воронов запер?» — поразился Оллид, и старик развёл руками:

«А что с ними ещё делать? Сама Халльфра, властвующая над смертью, отказалась принять их в свои чертоги. Языки бы им вырвать… Да я уже не успею».

Инг наклонился и стряхнул снег с отсыревших поленьев, сложенных для костра. Занёс над ними раскрытую ладонь, и дрова вспыхнули. Ярко, горячо заплясало кроваво-рыжее пламя, и потянулся к небу густой едкий дым. Оллид, готовый отправиться в путь, с изумлением поднял брови, и Инг рассмеялся:

«Утка, — он указал на утреннюю добычу, уже примёрзшую к камню. — Её смерть не должна быть напрасной. Нам надо поесть».



* * *



Дорога до Лисьепадского княжества заняла много дней, хотя кони быстро несли своих седоков, а небольшие сугробы, которые уже успела насыпать зима, разлетались в сторону от тропы, сметаемые огромной незримой метлой перед лошадиными копытами. Но чем ближе становилась Лисья Падь, тем сильнее перехватывало Оллиду грудь тревожным предчувствием.

Но что он мог сделать? Он прекрасно понимал нежелание Инга забирать чью-то жизнь, неважно, врага или друга. Ведь это не пустые слова: убивая, колдун буквально забирает все непрожитые годы и чужую силу. Но человек состоит не только из силы, а ещё из слабостей, стремлений, страданий и страхов, и чем их больше, тем тяжелее окажется ноша. А ведь назад её уже не воротишь.

Инг без устали вмешивался во всё, что мог: мирил правителей, раздавал мудрые советы, лечил больных. Но и он не всесилен. Старый колдун дорого заплатил за то, что пытался остановить очередную войну — между людьми и хёггами, воинственными великанами севера. Обезглавив их предводителя, Фёнвара, Инг мучился так, словно сам потерял голову. Всё, что принадлежало его теперь уже мёртвому другу — чёрная ненависть, страхи, помыслы и необузданные желания, выросшие из страхов, — всё отныне легло на плечи убившего.

Жизнь Фёнвара оказалась неподъёмной даже для Инга. Колдуна стали мучить кошмары и пугающие видения: ни с того, ни с сего он впадал в ярость и принимался повторять, будто должен уничтожить кого-то, пока не уничтожили его. Чужая одержимость сходила, будто волна, но и возвращалась так же быстро. По этой ли причине, или от сильной скорби по убитому другу, но Инг нашёл способ вернуть хёггу подобие жизни.

День и ночь молил он Халльфру отпустить Фёнвара из своих чертогов на землю, забрав в обмен сколько угодно его собственных зим. И откликнулась владычица смерти:

«Это дорого тебе обойдётся, Инг Серебряный, — предупредила она. — Ведь Фёнвар уже вкусил мёда с моих столов».

Но старый колдун согласился платить: что ему несколько сотен зим? Однако не ведал он всего замысла Халльфры.

По её велению Инг соткал из своего колдовства источник, наполненный чистейшим жидким серебром и мудростью тысяч зим, проведённых на земле, и поместил в этот источник отрубленную голову Фёнвара. Инг надеялся лишь пробудить сознание своего друга и освободиться наконец от бесконечных страхов, владевших великаном. Но колдовство старика оказалось неотделимо от его могущества и знаний, и оно подарило Фёнвару куда больше, чем просто жизнь.

Окружённый столь невероятной силой, мёртвый хёгг открыл глаза, но лишь сплошная ненависть застилала их. Он лежал на самом дне и впитывал всё, что знал Инг Серебряный, всё, чего тот боялся и о чём умалчивал. И открылось Фёнвару, что убивший колдуна сам станет колдуном. Крикнул тогда хёгг своим приспешникам, чтобы подняли его на поверхность, и принялся ждать.

Халльфра не вернула Фёнвару тело, и он не мог больше действовать. Не могли и его воины: Инг окружил хёггов мощной преградой, заперев в их собственных землях на крайнем севере. Лишь звери да птицы пересекали колдовскую завесу, чтобы стать пищей для поверженных великанов. Но еды не хватало на всех, и хёгги оказались обречены на медленное вымирание. Зима за зимой смотрел Фёнвар, как гибнут от голода его соратники, и ненависть ещё сильнее разгоралась в нём. Инг Серебряный должен был умереть!

Фёнвар ждал. И однажды дождался. Появились в небесах надо льдами чёрные птицы — вороны Гадур-града. И велел им Фёнвар искать приближённых Инга, чтобы поведать им тайну старого колдуна и сподвигнуть на убийство: рухнули бы тогда чары, сковавшие север, и освободились бы великаны. Полетели вороны прочь и отыскали они Рована, сына Гвара, и расковыряли ему душу страшными словами. И позвал Рован Инга к своему двору…

«Это дорого тебе обойдётся, Инг Серебряный». Дорого. Дорого…

Дорога кончалась. Неотвратимо рос частокол Лисьей Крепости, в которой жил князь Рован со своей семьёй. Вот кони поднесли колдунов к самым воротам, уже приветливо открытым в ожидании важных гостей.

«Господин Инг! — подлетели княжеские слуги. — Как хорошо, что ты приехал! Улльгина уже не приходит в себя. Мы боялись, что ты не успеешь!»

Инг легко соскочил со своего коня, будто седины были притворством. Но Оллид знал, что возраст всё равно берёт своё: колдуны живут невиданно долго по меркам простых людей, но они не бессмертны. Сколько времени провёл в мире Инг Серебряный? Когда Оллид повстречался с ним, старик уже перевалил за тысячу зим. А то и за две. Наверное, он мог даже видеть, как боги сотворяют землю… Инг нежно похлопал своего скакуна по шее и прошептал ему слова прощания. Оллид тоже спешился. Его вороной конь по кличке Туринар недовольно мотнул головой, отстраняясь от княжеского слуги.

«Не нужно, — вмешался Оллид. — Мой конь не подпускает никого, кроме меня, и не ест в чужих конюшнях».

«Как скажешь, господин. Но куда же тогда его деть?»

«Пойдёт со мной».

Слуги озадаченно переглянулись: такого приказа не было.

«И конь Инга — тоже, — добавил Оллид, выхватывая поводья. — Подождут нас у княжеских чертогов. Мы торопимся».

«У нас вы можете задержаться надолго, господа, — не унимался слуга. — Не лучше ли отвести лошадей в укрытие, чтобы они отдохнули и набрались сил?»

Оллид зло усмехнулся: задержаться надолго? Ну, конечно… И он оправил плащ, подаренный Ингом, стряхнув с рубиновой стороны едва заметные пылинки. Все возражения сразу стихли:

«Как пожелаешь, господин. А как тебя величать?»

«Неважно, — отозвался Оллид. — Я всего лишь слуга колдуна».

Их проводили в покои, где уже ждал взволнованный князь. Жена родила Ровану только двоих детей. Старшего, которому шла тринадцатая зима, звали Ринук, по прозвищу Рыжий — из-за пышных огненных волос, что под стать его огненному нраву. А младшую нарекли Улльгиной, и её золотистые пряди теперь потускнели от болезни и мокрыми тёмными косичками разметались по подушке. Девочке минула седьмая зима, но, едва бросив взгляд на её впалые синеватые щёки, на истончившуюся кожу рук и прозрачные пальцы, Оллид сразу понял: до восьмой зимы маленькая княжна не дотянет.

В покоях столпилось множество людей: и слуги, и приближённые Рована, желавшие поглазеть, как знаменитый колдун станет лечить девочку. Но едва Инг пересёк порог, князь приказал всем удалиться. Его глаза скользнули по Оллиду, который уже успел переодеть плащ зелёной — незаметной — стороной наружу. Рован открыл было рот, чтобы и его отправить за дверь, да вдруг словно позабыл слова и отвернулся.

«Ну?» — потребовал он ответа у Инга, склонившегося над княжной.

Ринук стоял тут же, при отце, и угрюмо смотрел на старого колдуна. А княгиня сидела рядом с больной дочерью и плакала, скрыв покрасневшее и опухшее от слёз лицо в расписном платке.

«Что скажешь? — вновь спросил Рован. — Сложно будет её вылечить? Я тебе сколько угодно заплачу за это!»

Инг распрямился и бросил на него потемневший взгляд:

«Не придётся тебе платить, княже, — глухо отозвался старый колдун. — Не вылечить мне твою дочку».

Брови Рована гневно взметнулись:

«Что?! Почему?»

«Да потому что поздно уже, Рован, сын Гвара. Стоит Улльгина одной ногой в чертогах Халльфры, и не мне звать её оттуда».

«Что значит — не тебе? А кому тогда?»

Покои были по-княжески просторные, и Инг задумчиво прошёлся по ним из стороны в сторону, заложив руки за спину. Вся семья Рована с молчаливой тревогой следила за ним. Даже княгиня перестала плакать, и в глазах её мелькнула надежда.

«Есть один способ, — начал наконец колдун. — Позвать дочь можешь ты сам. Но если Халльфра согласится отпустить её, в обмен владычица далёких чертогов потребует твои годы — которые ты никогда больше не проживёшь. И кто знает, не упадёшь ли ты замертво прямо тут».

Князь оторопело уставился на Инга, а затем лицо его исказилось:

«Ты что же, смерти моей хочешь? А почему свою жизнь не предлагаешь? — прошипел он. — Что для тебя каких-то зим тридцать-сорок? Чай как один день пролетят!»

«Мне Халльфра откажет», — отрезал Инг.

«Я могу, — вскочила побледневшая княгиня. Она бросилась к колдуну: — Я готова! Что нужно делать?»

«Дура! — крикнул ей Рован. — Ты понимаешь, что это может грозить смертью?»

«Мне всё равно, если Улльгина будет жить».

«Нет, я не позволю, — князь решительно отстранил жену и зло воззрился на Инга. — Друг ты мне или кто? Почему не уговоришь Халльфру принять от тебя эту жертву?»

«Она откажет мне, — повторил Инг. — Я уже просил об этой милости однажды, и второго раза для меня не будет».

«Ерунда! — всё сильнее распалялся Рован, расхаживая от стены до стены. — Попроси ещё!»

Он вдруг резко пересёк покои и с силой затряс дочь:

«Улльгина! Улльгина!»

«Прекрати!» — вмешалась княгиня, хватаясь за руки мужа, но он не остановился:

«Улльгина! — девочка с трудом разлепила веки и уставилась на отца. — Очнулась! — воскликнул он победно. — Не такая уж ты и больная, значит. Гляди, милая, тут твой любимый дедушка Инг. Гляди! — Рован отошёл в сторону, чтобы Улльгина увидела колдуна. — Он говорит, что не станет лечить тебя ни за какое золото мира!»

Девочка повернулась к Ингу.

«Объясни ей! — велел Рован. — Объясни сам, почему не хочешь её лечить!»

Улльгина зашевелила пересохшими губами, пытаясь что-то произнести. Инг присел на её постель.

«Дедушка Инг… — прошептала маленькая княжна. — Батюшка наказал мне звать тебя день и ночь, чтобы ты услышал и приехал… Но я… Я зря беспокоила тебя… Смерть уже держит меня за руку: мне не встать…»

Оллид глянул на князя — и как раз вовремя. Пока Инг вслушивался в речь Улльгины, Рован будто из ниоткуда выхватил копьё — своё любимое оружие — и занёс его в броске. Оллид не медля гаркнул:

«Ворвись!»

И все запертые от зимней стужи ставни вдруг с грохотом распахнулись, впуская яростный ветер. Сила его чуть не сбила Рована с ног. Рука князя дрогнула, но копьё уже полетело в Инга…

Упал его посох и с глухим стуком покатился по полу. Старый колдун качнулся и опёрся о постель: копьё вонзилось в спину и вышло спереди на целый наконечник. По бледным щекам Улльгины заструились слёзы:

«Прости меня, дедушка, — застонала она. — Прости…»

Княгиня уронила платок и в ужасе прижала ко рту ладони, переводя взгляд с колдуна на мужа. Она хотела вскочить, но сын придержал её за плечо и помотал головой. А князь, застывший посреди покоев, неожиданно разразился хохотом:

«И правда, Ринук! — воскликнул он. — И правда! Сила невиданная разливается по рукам моим! Я сам вылечу теперь Улльгину!»

Оллид бросился к Ингу, и сын князя вдруг заметил его:

«Ты ещё кто?» — с негодованием спросил Ринук, да ответа не получил и тут же забыл о незнакомце.

Но старый колдун остановил друга:

«Я сам сделаю это, Оллид, — и тяжело поднялся. Тонкая струйка крови потекла у Инга по подбородку, орошая красными каплями белую бороду. — В спину, значит… княже…»

Рован не отвечал. Он вдруг обнаружил, что не может шевелиться, и сила колдовская, уже устремившаяся к нему, замедлила свой бег. Инг не сводил с князя глаз. Он ухватился обеими руками за край копья, вышедшего спереди, и стал тянуть его из себя. Оллид оторопел: это же невыносимо больно! Обычный человек истёк бы кровью или потерял сознание, но Инг тянул и тянул, и князь, и княгиня, и их рыжеволосый сын застыли, завороженно глядя, как колдун вытаскивает копьё. Лицо Инга покрылось испариной, алая струйка сильнее брызнула изо рта, и глухое рычание вылетело из горла.

Рован стоял перед ним и пытался разорвать невидимые силки, да не мог. Рован, которого он ещё ребёнком носил на плечах и которому помогал уверенно править с тех пор, как тот потерял отца на четырнадцатую зиму. В тот год в Лисью Падь явились войска из Ерилля, надеясь выхватить власть из рук юного князя. Но Инг не позволил начаться распрям и уверенно встал на защиту Рована. Того Рована, который в последнюю встречу поклялся, что никогда не пойдёт против старого колдуна, несмотря на всё, что наплели гадурские вороны. Никогда не позарится на то, что можно отнять колдовскую силу и присвоить себе! И никому не поведает об этой тайне…

Инг тащил и тащил из живота копьё, и всё расплывалось. Слёзы боли ручьями полились из серебряных глаз — злые, злые слёзы. Наконец древко вышло, и Инг перехватил его влажной от крови рукой, а вторую прижал к ране. Оцепенение вдруг сошло с Рована, и он кинулся было в сторону, да Инг опередил его:

«Умри!» — велел он и бросил копьё с такой силой, что князь отлетел, и тело его пригвоздилось к стене.

Рован погиб мгновенно — встало сердце в пробитой груди. Княгиня вскочила и закричала, вжавшись в угол. Ринук, хоть и был ещё мал, но выхватил меч, готовый драться с колдуном. Инг перевёл на него тяжёлый взгляд и возвестил с ненавистью, отирая губы:

«И да будут прокляты твои потомки, Рован! Жить им лишь до твоего возраста и ни днём больше!»

Рука Ринука, сжимавшая меч, дрогнула, и мальчишеское лицо перекосилось от страха.

«Вон!» — приказал Оллид.

Ветер отшвырнул княжича к окну и едва не выкинул сквозь распахнутые ставни.

«Вон! Все вон!» — кричал Оллид, выкидывая прочь и прибежавших на крик дружинников, и ошарашенных слуг, пока Инг не подошёл к нему. Старый колдун перевязал рану сорванной со стола скатертью и, опираясь на плечо друга, прохрипел:

«Идём».

Как они покинули город, Оллид помнил смутно. Всё смешалось. Повелевая ветром, он раскидывал людей направо и налево, а умирающий друг висел на его плече. Слуги князя пытались задержать их и схватили коня Инга, но верного Туринара им пленить не удалось. И так — всего на одном скакуне колдуны чудом улетели из Лисьей Пади, чуть не пробив насквозь городские ворота.

Туринар был могуч, и ему нипочём оказались два взрослых седока, но Ингу от качки быстро стало очень плохо.

«Держись, только держись!» — взывал к нему Оллид.

Но старик то и дело терял сознание, и его обмякшее тело опиралось на грудь друга, сидевшего позади. А когда Инг приходил в себя, он кашлял кровью и спрашивал:

«Куда ты торопишься? Я всё равно умру».

«Потерпи! Потерпи немного, — взмолился Оллид, заметая ветром следы на снегу. — Я привезу тебя к Лосиной горе и укрою там…»

«Не стоит, — слабо улыбнулся Инг. — Мне это уже не нужно. Просто перестань трясти меня. Мои внутренности и так всмятку. А Туринар из них совсем кашу сделал, — старик хрипло рассмеялся и тут же скривился от боли. — Мне нужен покой, Оллид. Немного покоя, — Инг приподнялся и указал рукой вправо. — Давай остановимся вон в той роще, и я отдохну. Смотри, какие красивые дубы там растут, и уходящее солнышко за них цепляется…»

Оллид нехотя согласился. Он спешился, снял Инга с коня и осторожно опустил на землю, постелив под него новый плащ.

«Хороший плащ, правда? — усмехнулся Инг, тяжело дыша. — Тебя и впрямь никто не видел, пока ты ко мне не подлетел. Ты этот плащ береги…»

Но Оллид не слушал: он разматывал скатерть, обвязанную вокруг Инга. Вся его белая одежда, промокшая и покрасневшая от крови, теперь затвердела на холоде и покрылась серебристым инеем. Узел никак не поддавался… Или это руки тряслись? Наконец Оллид совладал со скатертью и приложил ладони к ране.

Сильный колдун мог подчинять себе природу: заставлять реки менять русла, вспахивать землю без плуга, уговаривать ветер врываться в дома и разжигать огонь одним взглядом… Люди тоже были частью природы. Болезни приходили и уходили, и колдуны умели выманивать их. Кровь — та же вода, и её можно остановить. Но нельзя остановить того, кто уже занёс ногу над порогом Халльфры — богини смерти… И Оллид понял, что плачет, ощущая, как струится сквозь прижатые к ране пальцы жизнь Инга, как покидает она тело старого колдуна. И не было в мире силы, которая могла бы отсрочить это.

Инг с грустью посмотрел на друга и отнял от себя его руки:

«Не нужно. Лучше разведи костёр».

Оллид молча встал и набрал хвороста. Направил на него дрожащую ладонь, и вспыхнуло такое же дрожащее, но тёплое пламя. Мягким рыжим светом осветило оно бледное лицо Инга. Он тяжело дышал, глаза его не блестели больше серебристым сиянием, но колдун держался.

«Знаешь, — тихо рассмеялся он, — это было даже интересно…»

«Что — интересно?»

«Почувствовать, как сила моя уходит к Ровану… А потом возвращается обратно».

Оллид вдруг замер:

«Ринук всё знает», — нахмурился он и опустил руки.

Инг покосился на него:

«И в самом деле. Я был немного занят… и не расслышал, что там кричал Рован».

«Кричал, что сила действительно наполняет его тело, — вспомнил Оллид: — Он рассказал сыну. Рассказал, как это должно быть… Теперь род Рована никогда нас не оставит».

«Я проклял их, — напомнил Инг. — Но ты прав, мой друг. Не разойдёмся мы вовек…»

Вдруг он сильно закашлялся, и кровь толчками полилась изо рта, оросив брызгами снег вокруг. Оллид испуганно бросился к нему, но понял, что старик опять смеётся:

«Прости, Оллид, — прокряхтел он. — Во мне, к сожалению, было лишь одно копьё. На Ринука не хватило».

Оллид покачал головой, но улыбка тронула и его губы.

«Чудак ты», — только и ответил он.

«А всё же коварна оказалась госпожа Халльфра… — промолвил Инг с сожалением. — Я заплатил слишком высокую цену за возвращение Фёнвара из её чертогов! Ни единая душа не знала нашей тайны и не узнала бы вовек! Но теперь она известна Фёнвару, воронам Гадур-града и лисьепадским князьям. Станут князья следовать по пятам за колдунами: сколько людей умрёт из-за этого? Переполнятся чертоги Халльфры! А убил бы меня Рован сегодня, так спали бы мои оковы. И освободилось бы войско Фёнвара и стёрло бы с лица земли тысячи алльдов — как и собиралось когда-то! И так, и так вышло бы много жертв. Видно, того и добивалась владычица смерти… Предупреждала она, что я дорого заплачу за возвращение хёгга… Да я решил, что речь идёт о сотнях моих зим, которые я отдам взамен. Мог ли я ведать её истинные замыслы? Мог ли предполагать, что откроется Фёнвару?»

Таял снег вокруг костра, тепло пылало пламя, и рыжие пятна бегали по обескровленному лицу старого колдуна. Слова давались ему с трудом, и он часто замолкал, чтобы отдышаться. Но всё же упорно заговаривал вновь, зная, что скоро уже ничего не сможет сказать. Оллид покачал головой:

«Боги все коварны».

«Халльфра особенно, — возразил Инг. — Да меня она не получит ещё долго. Хоть я и слышу уже звон кубков из её чертогов, но мне не суждено испить мёда с длинных столов, покуда живы потомки Рована, сына Гвара! Навеки связан я с ними проклятием. Да только жаль, Оллид, что всё так вышло, — с горечью признался старик. — Ты помнишь, мой друг: чтобы проклясть кого-то, нужно питать к нему очень сильные чувства. В тот миг я питал их лишь к Ровану, и лишь с его потомками мог связать себя. Много зим не иссякнет теперь моё колдовство, сдерживающее войско Фёнвара. Но сколько же бед принесёт это колдунам и простому народу!.. Прости меня за это, Оллид! — глаза Инга заблестели. — Прости… Одно радует: потомки Рована не смогут вырезать столько людей, сколько уничтожил бы Фёнвар… Это лучшее, что я мог сделать, когда позвали меня голоса из посмертных чертогов. Лучшее…»

Инг глядел в вечереющее небо, прикрытое голыми ветвями, и в тускнеющих глазах отражалась бескрайняя высь. Пролетела в ней одинокая птица, и шорох больших крыльев пронёсся над лесом. Упал снежок с ветки, с глухим звуком присоединившись к сугробам. Трещал костёр под боком. Неподалёку Туринар щипал траву, освобождённую Оллидом из-под снега. Старый колдун прикрыл глаза:

«Как приятны эти последние мгновения… — пробормотал он. — Как мне нравилось жить…»

Инг стих ненадолго, да вскоре вновь уставился на Оллида. Он ухватил его за руку и отчётливо проговорил:

«Хорошо бы отыскать всех, кого ты знаешь, мой друг… Предупредить. Пусть мороку вокруг себя напустят. Чтоб никто живой не понял, с кем имеет дело… — он охнул и поморщился от боли, а затем упрямо повторил: — Никто живой!»

Оллид с печалью промолвил:

«Хорошо, я всё сделаю».

Руки Инга были так холодны, что даже костёр не мог их согреть.

«Когда я исчезну, не ищи меня, — попросил он. — Лучше ищи других, кто пока жив. Ищи, чтобы предупредить. Понял?»

«Понял», — кивнул Оллид и поднялся, чтобы подкинуть дров в огонь.

Он собирался провести всю ночь возле Инга, не давая потухнуть ни костру, ни жизни друга, но всё же уснул. А когда наутро открыл глаза, то осознал, что остался в зимнем лесу совсем один. Лишь верный Туринар стоял неподалёку, но что он мог сказать? На земле одиноко валялся примятый плащ, уже растерявший тепло старика. И ни единого следа не виднелось вокруг стоянки, кроме уже присыпанных снегом следов самого Оллида.

Колдун поднял плащ и накинул себе на плечи изумрудной стороной с вязью рун по кромке — наружу, рубиновой с позолотой — вовнутрь, и поглядел в небо, на котором, словно нежный цветок, распускался рассвет. Оллиду хотелось звать Инга, кричать его имя на весь лес и расчистить все сугробы в поисках тела. Но тело колдуна невозможно найти. «Лучше ищи других, кто пока жив», — велел старик. И Оллид стиснул зубы и заставил вновь плясать пламя над скудными ветками, чтобы согреться перед грядущей дорогой.



* * *



Стоял он над костром и спустя три сотни зим. Полупрозрачный дым окружал давно ставшую родной Лосиную гору. Снег уже сошёл со склонов, уступив место лету — такому короткому в этих суровых краях, и оттого такому желанному. Оллид глядел в потихоньку светлеющее небо, на котором ещё упрямо держались самые яркие звёзды. Аганара, звезда путников, тоже горела, лишь самую малость подвинувшись в сторону. Колдун вытянул руку, ловя завитушки тёплого дыма, и они послушно оплели пальцы. Никто живой не сможет найти его, никто…

Внезапно промозглый холод коснулся ладони, и Оллид вздрогнул. Прямо из дыма соткалась бледная и невесомая женщина, которая пронзительно глянула на колдуна и решительно шагнула к костру, сжимая в руке кочергу. Оллид оторопело отступил назад.

— Я искала тебя! — заявила женщина по-семански, и колдун без труда её понял, потому что много ездил по миру когда-то: собирал знания да учил языки.

Сомнений не было: перед ним стояла семанка, и её раскосые чёрные глаза — глаза мёртвой — смотрели ему в самую душу. Она подняла призрачную кочергу, с которой словно что-то закапало, и указала ею на Оллида:

— Колдун-тан! Я пришла молить тебя о помощи! Спаси моего сына!

Сильный ветер взметнулся над Лосиной горой и сдул прочь дымную завесу, оставив только сиявшую тусклым светом семанку. Она опустила руку и в молчаливом ожидании застыла возле костра, будто сказала всё, что следовало. Пламя облизывало ей распоротый бок — верно, из-за этой раны она и умерла, — но женщина уже ничего не чувствовала, и лишь глаза её казались невероятно живыми. Они напряжённо вглядывались в колдуна.

— Что с твоим сыном? — спросил наконец Оллид.

— Твой народ напал на наши земли, — пояснила она. — Мой сын с другими семанами теперь на горнском судне пересекает Брюхо Мирового дракона. Корабль прибудет в Тюлень-град, и там мой сын погибнет, если ты не заберёшь его.

Оллид нахмурился:

— Он станет рабом. От этого редко умирают.

— Колдун-тан! — воскликнула семанка, в негодовании потрясая кочергой. — Он не успеет стать рабом! Он сгорит в Тюлень-граде! Ты видишь, я явилась к тебе, пренебрегая законами смерти. Вся моя семья мертва. Остался лишь сын. И он должен жить!

Оллид молча смотрел на неё, и в душе ворочался колючий страх. Не стоит отказывать мёртвым, коли они уговорили свою смерть подождать и пришли просить о чём-то живых. Ведь кто ещё, помимо колдунов, услышит их мольбы? Но как не хотел Оллид никогда больше вмешиваться в людские дела! Как не хотел слышать ни о чьих страданиях! Проверять силу человеческой преданности… Не ударит ли сын этой семанки копьём в спину, как Рован ударил Инга? Женщина нарушила тишину:

— Колдун-тан, я слышу твои сомнения. Но клянусь: мой сын станет тебе самым верным слугой, какого ты только мог бы найти на землях Семхай-тана!

— Мне не нужен слуга, — проговорил Оллид упрямо.

— Ты одинок, — уверенно возразила семанка. — Я меняю жизнь сына на его вечную службу тебе! Когда он вырастет, сможет стать тебе другом. Только забери его, колдун-тан, умоляю! И он не покинет тебя, пока ты сам его не отпустишь. Таково моё слово.

Оллид задумчиво потеребил заплетённую в косичку бороду: что-то всё же зацепило его в словах семанки, и предложение её теплом разливалось в груди, заглушая страхи. И тут женщина впервые улыбнулась, и колдун с грустью подумал: какой, должно быть, красавицей была эта семанка… И почему её зарезали, а не взяли рабыней на корабль? Женщина вдруг показала кочергу:

— Я защищалась до последнего, — промолвила она тихо. — Но этот белокожий оказался слишком силён.

На Оллида вдруг налетела волна боли, испытанной женщиной перед смертью, словно она приоткрыла для него свои воспоминания. Он ощутил ужас от того, что рушится её жизнь и жизнь её народа, который безвозвратно уводят в рабство. Ужас, что из всей семьи остался лишь сын, и судьба его — сгореть на чужбине… Её глазами увидел колдун, как в миг вспыхивает деревянный дом работорговца в Тюлень-граде, и погибают запертые в нём люди, будто кто-то намеренно устроил поджог. Ужас затопил сознание Тахиё, и хотя её уже изо всех сил тянуло в иной мир, где не было больше ни боли, ни страха, ни алльдов, где ждали её муж и дочь на залитых солнцем и вечно цветущих лугах Семхай-тана, она ринулась в эти края долгой зимы — искать душу, которой могла бы доверить Гиацу. Лишь бы он жил, лишь бы жил…

Тахиё чувствовала: не каждый услышит её мольбы, не каждый даже увидит её — бестелесную, почти прозрачную, растерявшую свою жизнь. Лишь этот прятавшийся в Атахань-горах колдун поможет ей. Колдун, которому под силу вмешаться в судьбу, ждущую Гиацу. И оттого прямо сюда устремилась она через два моря — через уснувшего глубоко под толщей воды Мирового дракона, которому не пробудиться до скончания времён. Только бы не отказал этот человек с волосами такими же чёрными, как у неё. Только бы не отказал…

— Как зовут твоего сына?

— Гиацу, — ответила Тахиё. — Что значит «серебряная вода».

Ветер резко обрушился на гору, и бешено забилось пламя костра между колдуном и мёртвой семанкой. Оллид не заметил даже, как вздрогнул и перестал дышать. Серебряная вода… Серебряная. Будто сам Инг послал ему весточку через столько зим и смотрел теперь на него чужими — чёрными и узкими — глазами. И тихий серебристый смех его звенел над Дикой грядой подобно маленьким вечным льдинкам.

— Согласен ли ты на мой уговор, колдун-тан?

— Согласен, — решился Оллид. — Я заберу твоего сына.

— Будь ты благословлён своими богами, — прошептала Тахиё и отдалась сновавшему по горе ветру, который подхватил её и рассеял над просыпавшимся миром.

И Оллид вновь заплёл свои волосы в три косы, а три — в одну. Вызвал свистом верного Туринара к подножию Лосиной горы и, оседлав его, поскакал к Риванскому — Тагихам, как звали его семане, — морю. И, негромко посмеиваясь, светила ему в спину затухающая в новом дне Аганара — звезда всех путников. И летел за ним ветер, не в силах догнать.



* * *

Читать дальше главу 3 «Брюхо спящего дракона» — http://proza.ru/2024/12/07/37

Справка по всем именам и названиям, которые встречаются в романе (с пояснениями и ударениями) — http://proza.ru/2024/12/22/1314