Ч1. Глава 4. Лунные берега

Дорогой читатель! Вы открыли четвёртую главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с начала. Помимо первой главы, там вы найдёте также аннотацию и предисловие к книге.
Если вдруг вы пропустили предыдущую, третью главу, «Брюхо спящего дракона», то держите ссылку на неё — http://proza.ru/2024/12/07/37

Если же вы оказались здесь в процессе последовательного чтения, я очень рада. Надеюсь, это означает, что вам нравится моя история, и вы с нетерпением листаете главы :)

Приятного чтения!

* * *

ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 1. Слуга колдуна
Глава 4. Лунные берега


Конь бежал так, словно позади была погоня. Мир громыхал под его копытами, и воля — необъятная, нестерпимая воля — хлёстким ветром летела в лицо. Гиацу сидел, в ужасе зажмурившись, и не знал, куда ему деть взмокшие от страха руки, которые то и дело соскальзывали с луки седла: может, ухватиться за мощную вороную шею или за блестящую густую гриву? Мальчик давно бы свалился, если бы не спокойное тепло незнакомца позади и его незримая защита, окружившая Гиацу.

Деревья и камни, казалось, сами отскакивали с пути, сливаясь в сплошное зеленовато-серое облако, и уносились прочь речки и ручейки, едва заблестев под копытами. Далеко позади осталось теперь Тагихам-море, и шум его больше не долетал до этих диких дремучих лесов. Гиацу не представлял, как долго бежит конь, но всё это время даже думать ни о чём не мог — и от того отступила немного навалившаяся от разлуки и стольких смертей боль. Высохли слёзы на глазах, и только воздух теперь остро впивался в грудь — воздух, казавшийся таким незнакомым.

Господин легко управлял конём безо всякой упряжи: лишь верёвка была перекинута через лошадиную шею. Стоило лишь легонько наклониться, и скакун без промедления поворачивал в ту же сторону. Вскоре безумный бег замедлился, и Гиацу принялся жадно рассматривать деревья, кусты и травы, зорко отмечая и взлетавших потревоженных птичек, и испуганных зверьков, юркавших в свои норы. Ветви нагибались всё ниже, грозя подхватить мальчика за шкирку и расцарапать лицо его хозяину. Но тот сказал что-то по-алльдски, и сразу стало светлее и просторнее. Гиацу удивлённо обернулся: деревья позади уже вновь крепко сцепляли ветви. Неужели этот человек велел им расступиться? И они послушались?! Возможно ли такое?..

Наконец лес отпрянул, и у его корней заблестела гладь небольшого озера. Плотное кольцо из сосен смыкалось вокруг — Гиацу знал эти деревья, хотя они и отличались от тех, что росли на его родине: были и выше, и тоньше, и верхушки их уходили будто в самое небо. Недовольно ухнула дремавшая на ветке сова и тотчас скрылась в чаще. Поднялся прохладный колкий ветер, зашуршав по колючим кронам, но по озеру даже и ряби не прошло.

Конь остановился, и хозяин легко спрыгнул на землю.

— Здесь тебе следует искупаться, — сказал он по-семански и помог Гиацу слезть.

Мальчик обернулся, скользнув взглядом по огромному горячему коню, по богатому плащу, который вдруг перестал быть красным и весь позеленел. Гиацу в недоумении уставился на него, но тут же понял, что господин просто вывернул плащ наизнанку, и кровавая подкладка темнела теперь изнутри. Мальчик с удивлением отметил, что одежда хозяина вовсе не богатая, как отчего-то показалось вначале, а совсем простая. Тёмная рубаха без какой-либо вышивки да светлые штаны. Разве что сапоги у него были из очень хорошей и толстой кожи.

Чёрные глаза встретились с ярко-зелёными, и мальчик спросил:

— Господин… как мне тебя называть?

— Оллид.

— Ты фах?.. Или, вернее, князь?

Оллид поднял брови:

— Я похож на князя?

— Не знаю, — признался Гиацу. — Я никогда не видел ни князей, ни фахов. Но я видел, как ты велел веткам расступиться…

— Купаться, — напомнил господин и указал на озеро.

Мальчик спешно скинул одежду и потрогал воду ногой: ледяная! И, стиснув зубы, шагнул вперёд, осторожно ступая по каменистому дну. Озеро мягко обволакивало, и холод, казавшийся вначале таким жгучим, почти перестал ощущаться. Гиацу набрал побольше воздуха и нырнул, чувствуя бешеную радость. Как давно он не нырял и не плавал! На его родине, конечно, не было столь студёных озёр, но вода недаром пряталась в его имени: Гиацу. Он любил её так же сильно, как можно любить воздух, без которого просто невозможно жить. И неважно: холодная она или тёплая… И мальчик с наслаждением откинулся на спину, позволяя озеру подхватить уставшее тело.

— Гиацу! — окликнул Оллид. — Солнце скоро садится. Покинь озеро до заката, ты понял?

Гиацу едва не зачерпнул в рот воды и с изумлением глянул на господина: откуда он узнал его имя? Но спросить не успел.

— Я раздобуду еды, — сообщил Оллид и, скользнув рукой по вороному крупу коня, добавил: — Туринар присмотрит за тобой.

И в одно мгновение господин слился с деревьями. Нигде даже не замелькал его зелёный плащ с серебристой каймой, не показалась причудливая чёрная коса, не раздалось осторожных шагов… Гиацу перевёл изумлённый взгляд на Туринара. Конь присмотрит за ним! Конь! Господин даже не привязал его! Туринар ударил копытом и мотнул головой, точно призывая продолжать купание. И мальчик вновь откинулся на спину, подхваченный водой, будто чьими-то нежными руками.

В расчистившемся небе пробегали кучерявые облачка. Они опасливо высовывались из-за одних сосновых верхушек и почти тут же скрывались за другими, отбрасывая на озеро тень. Гиацу лежал на воде и чувствовал себя таким лёгким, таким невесомым, словно стал облаком сам. Подует ветер и понесёт его по прозрачной глади, и нечем будет зацепиться за земную жизнь…

Он пытался думать обо всём случившемся: о Нае, пронзённой стрелой, о Танау, над которым стелился дым пожарищ, об алльдских воинах и утопившейся Ифан, об оставшемся в Тюлень-граде Тсаху, о загадочном господине, знавшем не только семанский язык, но и откуда-то имя своего слуги… Но мысли эти разбегались, как жучки из-под приподнятого полена: только что были здесь, но вот уже закопались в землю, и след их простыл. Гиацу прикрыл глаза: как же легко… как легко… Будто и не пережил он всех этих страшных дней.

Но тут до ушей донеслось беспокойное ржание Туринара, и мальчик от неожиданности ушёл под воду. Он вынырнул, чихая и фыркая, и глянул в небо. Всё ниже и ниже клонился Семхай-тан, и свет его уже едва раздвигал густую зелень леса. Видно, вот он — закат, и пора вылезать, как велел господин. Гиацу с сожалением покинул озеро и, одевшись, на всякий случай благодарно поклонился коню:

— Спасибо, Ту-ина… г…

И подумал: какое сложное у коня имя — Туринар: это алльдское «р» мальчику совсем не давалось. Подумал, да позабыл тут же, чувствуя, как тяжелы стали веки, как отчаянно захотелось прилечь и задремать. И Гиацу устроился поудобнее прямо среди извилистых сосновых корней на берегу.

Лес трещал уже совсем по-вечернему, и в тёмных проталинах меж деревьями то тут, то там вспархивали маленькие любопытные птички. Золотистые лучи теперь едва пробивали прочную паутину веток, и озеро зябко куталось в наступавшие сумерки. Невесомая бабочка с золотистыми крыльями летела над гладью воды, и сыпалась вниз блестящая пыльца… «Как красиво», — улыбнулся Гиацу, закрывая глаза. И тотчас уснул. И впервые ему не снилась ни стрела в Наеной спине, ни ныряющая в море Ифан, ни человек с одним, но таким пугающим глазом.



* * *



Проснулся Гиацу от жара костра. Оллид разделывал на редкость крупного кролика, и лицо господина в свете пламени казалось очень древним. Днём он выглядел совсем как отец мальчика, не старше: лишь три глубокие морщины залегли на его лбу. Но нынче он будто скинул личину, и Гиацу припомнил мамины истории об алльдских колдунах, живущих сотни и даже тысячи лет. Припомнил и ветки деревьев, которые мгновенно разошлись, стоило господину произнести всего слово. Так кто же он — этот человек, в чьих зелёных глазах пляшет столь таинственное пламя? Оллид вдруг поднял голову и поглядел в упор на Гиацу, и мальчик ощутил пробежавший по спине озноб.

— Какие большие кролики у вас тут водятся, — озадаченно промолвил он.

— Это называется «заяц», — поправил Оллид. — Кроликов в наших землях нет.

— О-оо, — протянул Гиацу, а господин усмехнулся:

— Но ты хотел сказать вовсе не это, правда?

— Ну…

— Смелее. Я нарочно от тебя не таюсь. Чтобы ты заметил.

— Так ты колдун? — выдохнул Гиацу.

— Да.

И было это «да» таким простым, словно господин признался в какой-то и без того ясной ерунде: в том, что нынче — ночь, или что Туринар — конь… Гиацу вдохнул, а на выдохе прерывисто рассмеялся:

— Да ладно? — и тут же посерьезнел: — А сколько тебе лет?

— Чуть больше семисот зим.

— Зим?

— В алльдском крае возраст и время считают в зимах, — пояснил Оллид. — Лето пережить каждый дурак может. А суровую зиму — нет. И едва она кончается, мы празднуем новый год.

«Так холодно, что можно даже умереть» — вспомнились Гиацу мамины слова. Он зябко поёжился и, отряхнувшись от сухих сосновых игл, подсел ближе к огню. Оллид тем временем закончил разделывать огромного кролика — вернее, зайца, — нарезал его, обвалял в чём-то и нанизал на заострённые ветки. Палкой-кочергой высвободил из костра переливающиеся красно-рыжим сиянием угли и установил мясо над ними. Затем отряхнул руки и вновь воззрился на Гиацу:

— Разве у тебя кончились вопросы?

— Ээ… ну… сложно думать, господин! — смущённо признался мальчик.

Он изучал Оллида так жадно, будто тот был диковинным зверем. И пляска пламени, разделявшего их, лишь добавляла ему загадочности. Рыжие отсветы путались в чёрных волосах и бороде, утопали в пролёгших на лбу морщинах. Гиацу открыл рот, закрыл. Улыбнулся в нерешительности и спросил:

— А что ты умеешь делать? Ну, как колдун.

— Договариваться со стихиями. Просить ветер дуть, куда мне нужно. Направлять течение реки. Не тратить время на трение при разведении огня.

— Полезно… — оценил Гиацу. И вдруг выпалил: — А людей проклинаешь?

— А надо?

Мальчик удивлённо заморгал:

— Не знаю. Я слышал, что колдуны — злые. И проклинают людей.

— Бывает и такое, — согласился Оллид.

— А ты проклинал кого-нибудь?

— Пока — нет.

— А-а-а… — протянул Гиацу.

Костёр тепло трещал и дымился, и дым бережно окутывал берег, обвиваясь вокруг двух так странно сведённых вместе людей. И глядя на колдуна во все глаза, мальчик задал наконец мучивший его вопрос:

— Почему ты выбрал именно меня?

— Твоя мать попросила.

— Моя… мать?! — не поверил Гиацу и тут же радостно вскочил: — Она жива? Где она?

Оллид с грустью покачал головой:

— Нет, Гиацу. Твоя мать мертва. И она сказала мне, что из всей семьи в живых остался лишь ты.

Мальчик потрясённо опустился обратно.

— А как…? Ты что, мёртвых видишь?

— Изредка, — Оллид задумчиво потеребил косичку бороды. — Думаю, твоя мама очень тебя любила. Так сильно, что воспротивилась законам смерти и сперва отправилась искать того, кто мог бы спасти тебя, — глаза колдуна пронзительно сверкнули: — Она обменяла твоё спасение на пожизненную службу мне. Ты будешь моим слугой, пока не умрёшь или пока я сам не решу тебя отпустить.

Поленья в костре вдруг развалились. Сноп искр поднялся в воздух, полетев во все стороны, и накрыл сидевших у огня людей. Гиацу вздрогнул. Сердце его громко забилось в груди, ладони в миг вспотели, и весь он отчего-то затрясся. От страха ли? От боли? Мальчик закрыл глаза, но предательская слеза уже успела покатиться по щеке. Он незаметно смахнул её и вновь глянул на колдуна, спокойно переворачивавшего мясо и сдувавшего с него пепел.

— Ты… — голос тоже дрожал, — будешь учить меня колдовству?

— Нет. Колдунами не становятся. Ими только рождаются.

— Тогда что я буду делать?

Оллид пожал плечами:

— Пока не знаю. Для начала выучишь алльдский язык: тебе пригодится.

— Но что я буду делать для тебя, господин? — настаивал Гиацу.

— Сказал же: не знаю! — рявкнул колдун, но тут же смягчился: — Пока — не знаю. Потом посмотрим.

Гиацу подтянул колени к груди и уткнулся в них подбородком. Огромный, холодный мир окружал его, и не было теперь в этом мире ничего понятного, знакомого и близкого. Сплошной мрак заполнил всё, и лишь костёр боролся с непроглядной мглой, тусклыми всполохами освещая крохотное пятно, в котором сидел одинокий семанин и алльдский колдун. И казалось в этот миг, что кроме них двоих не существует на свете больше никого живого. Даже конь Туринар стоял так бесшумно, словно и его без остатка поглотила тьма. Гиацу встретился взглядом с Оллидом и тихо спросил:

— Как она выглядела? Моя мама.

— Как сгусток тумана.

— Нет. Я имею в виду другое…

— Хм, — колдун задумался: — У неё в руке была кочерга. Я даже сперва испугался, что она попытается избить меня — так она ею размахивала.

Губы Гиацу дрогнули в улыбке:

— Да, мама такая…

И вдруг он подумал: была такой.

Оллид протянул ему ветку с нанизанным на неё мясом, и Гиацу с удивлением услышал отчаянное бурчание в собственном животе. Шутка ли — когда он вообще в последний раз ел? На корабле, прошлой ночью. Утром алльдские воины не стали кормить своих пленных, наверное, посчитали, что работорговец потом покормит. И мальчик изо всех сил задул на еду, чтобы скорее остудить её.

— Нам нужно торопиться, — сказал Оллид.

— ..у-а? — с набитым ртом удивился Гиацу.

— В путь. Всходит луна, и здесь нельзя задерживаться.

Колдун ткнул опустевшей от мяса веткой в сторону озера. Над лесом в самом деле поднималась убывающая луна. Её бледное сияние пронизывало густые кроны деревьев, струилось по испещрённой сосновыми корнями земле, касалось глади воды… Гиацу от изумления открыл рот, и еда чуть не вывалилась обратно. Не было никакой воды! Озеро исчезло, и на его месте колыхались на тонких стеблях высокие цветы. Их тяжёлые золотистые бутоны, гладкие и почти круглые, источали едва заметное сияние.

— Что это такое? — ошалело спросил Гиацу.

— Ланаа — лунное озеро, — Оллид взял себе ещё ветку с мясом. — Когда-то эти земли принадлежали народу лайя. Мы с тобой сейчас очень близко к… как вы это называете? Таунх — крылья дракона, да? Заболоченные топи и невысокие холмы, где живут лайя. Это озеро они почитали особенно, пока сюда не явились алльды… Тогда лайя пришлось уйти. Правда, алльдам, захватившим эти земли, тоже не повезло. Они не знали их тайн и поплатились за это.

Колдун помолчал немного, пережёвывая еду, и продолжил:

— Ланаа-озеро даёт отдых утомлённым и утешение — обездоленным. Успокаивает тревоги, залечивает раны. Но только при свете солнца. Недаром я велел тебе покинуть озеро до заката.

Гиацу нахмурился:

— Ты испытывал меня, господин?

— Туринар не дал бы тебе остаться в воде, — уклонился от ответа Оллид. — После заката прямо со дна вытягиваются эти бутоны. Они будто выпивают всё озеро, и оно исчезает. Выпили бы и тебя, не окажись ты послушным.

— Как жутко…

Гиацу смотрел на цветы, и они казались ему одновременно и пугающими, и прекрасными. Было в них что-то нежно-печальное, и оттого сердце сжималось в невыразимой тоске.

— Ешь, — напомнил Оллид, выбрасывая очередную опустевшую палку в костёр и принимаясь оборачивать большими плотными листьями оставшееся мясо. — Время на исходе.

— А что будет?

— Чувствуешь, как тебя уже начало тянуть к этим цветам? — Гиацу испуганно кивнул. — Вот то-то же. Останешься здесь до рассвета — пропадёшь. И когда наутро цветы вновь распадутся, выпустив озеро, его гладь не тронет даже рябь о тебе.

Гиацу содрогнулся: какое гиблое место! И он скорее проглотил еду и поднялся, готовый помочь хозяину собираться.

— Не нужно, — отстранил его Оллид.

Он повелительно произнёс что-то на алльдском, и мальчик вскрикнул и едва не подлетел на дерево от страха: земля зашевелилась под его ногами! Она пошла тяжёлыми волнами прямо к костру и обрушилась на него, туша и поглощая пламя, а затем разровнялась и замерла. Гиацу приблизился к костровищу, но в тусклом лунном свете не нашёл и следа его.

— Это ты сделал? Ты велел земле затушить костёр?

Оллид усмехнулся:

— Да, таковы колдовские силы.

— Невероятно! — прошептал мальчик. — А можешь ещё что-нибудь сделать?

Оллид ощутил в груди странный порыв — так восхищённо смотрел на него этот семанский ребёнок, — и поднял руку, нанизав на пальцы еле заметный в этот час ветер.

— Приди! — гаркнул он, и ветер с силой обрушился на лес, бешено замотав верхушки елей и прижав к земле бутоны лунных цветов.

— Ничего себе! — заорал Гиацу, пытаясь перекрикнуть ветер, но тот вдруг резко оборвался, и Оллид нахмурился, вслушиваясь в обступившую тишину:

— Теперь нам точно пора, — промолвил колдун. — Я разбудил вардов.

— Кого? — не понял мальчик, но Оллид уже не отвечал, спешно упихивая запасы еды в седельную сумку.

Гиацу обернулся. Золотистые цветы уже вновь распрямились и теперь сияли ещё ярче, будто напившись вдоволь лунного света. Бутоны развернулись к гостям и приоткрылись, изучая их. Над поляной раздался звон крохотных колокольчиков — такой притягательный и неземной… Мальчик ощутил сильное желание подойти к цветам и вдохнуть их запах, чудеснее которого наверняка нет на свете. Он сделал шаг, затем ещё…

— Э, нет-нет-нет, — Оллид ухватил его за шкирку и усадил на коня.

Гиацу в миг пришёл в себя, и ужас холодом заструился по телу: ну и дела! Он бы пропал тут, если бы не хозяин! Колдун легко впрыгнул на спину Туринара позади мальчика, и конь тотчас помчал.

Сквозь тёмные густые кроны замелькала яркая луна. Свет её серебристой паутиной сковывал древний лес. Гиацу вновь показалось, будто деревья сами отскакивают с пути. Мальчик порой оглядывался, чтобы проверить, не смыкаются ли они позади, пока не заметил, что кто-то догоняет Туринара. Большая тень проворно и совершенно бесшумно двигалась меж чёрных стволов. Она явно намеревалась обогнать чужаков и преградить им дорогу, но могучий конь не уступал ей в скорости.

Оллид крикнул что-то, и Туринар резко свернул влево, выбежав на просторную поляну. Лунный свет брызнул Гиацу в лицо. Мальчик вновь обернулся, чтобы рассмотреть преследователя, и застыл в оцепенении. За ними гналось не животное, не человек, а плотный сгусток тьмы без глаз, ног и пасти. И не один: ещё две или три такие же тени следовали по пятам. Гиацу ощутил, как взмокла рубаха на спине. Это что такое? Те самые варды, которых разбудил хозяин?

Поляна кончилась, и вновь потянулась лесная чернота, сквозь которую почти не пробивалась луна. Сердце Гиацу колотилось, как бешеное: ничуть не медленнее, чем Туринар перебирал ногами. Лес вдруг оборвался, и конь прыгнул, преодолевая блестящую полоску реки. За ней раскинулось поросшее невысокой травой поле. Мальчик обернулся и увидел, что тени остановились у воды, а затем, бросив погоню, быстро скрылись в чаще.

— Это были варды?! — возбуждённо воскликнул Гиацу. — Кто они такие?

Он чувствовал, что дрожит, и зубы его бьются друг об друга. Туринар какое-то время продолжал нестись, но вскоре бег его замедлился, и лёгкий ветер мягко окружил путников. Лес остался далеко позади: из него теперь долетало лишь редкое и слабо различимое уханье совы. Послышалось лягушачье кваканье, и Гиацу уловил пронзительный запах сырости: видно, впереди ещё водоём.

— Да, это были варды, — ответил наконец Оллид. — Одна из тайн местных земель. Они просыпаются, почуяв чужую силу, и устремляются вслед за ней.

— И что случится, если они догонят?

— Тебя не станет.

— Как это?

— Считается, что варды пожирают саму душу, и после этого она уже никогда не доберётся до Халльфры — богини, что встречает всех умерших в своих чертогах.

— О, — отозвался Гиацу. — Звучит страшно, — и тут же спросил: — А что за чертоги? У нас все умершие отправляются на золотые луга Семхай-тана: там всегда тепло, цветут цветы, и земля приносит бесконечные урожаи… Так говорила мне мама. Про чертоги я никогда не слышал.

— На алльдской земле не верят в золотые поля вашего Семхая и считают, что все умершие уходят в чертоги Халльфры.

— Там тепло?

— Вряд ли.

— И что, даже урожаев нет?

Колдун помолчал, раздумывая, а затем уточнил:

— Зачем мёртвым урожаи?

— Как зачем? — не понял Гиацу.

— Чем ты собираешься есть, будучи бестелесной дымкой?

— Я… не думал об этом.

— Да и нюхать цветы тебе будет нечем.

— Но у нас все так говорят! — горячо возразил Гиацу. — Про цветущие луга Семхай-тана и его урожайные поля. А что тогда у вас в этих чертогах Халльфры? Там хотя бы горят костры, чтобы согреться?

Оллид тихо рассмеялся.

— Не горят, значит? — догадался мальчик и вдруг испуганно обернулся к колдуну: — Господин, скажи! А раз я попал на алльдскую землю, куда теперь я отправлюсь после смерти? К Халльфре или к Семхай-тану?

Глаза Оллида блестели, отражая лунный свет, но колдун молчал. И Гиацу, чувствуя себя неловко, отвернулся. Вокруг раздавался стрекот кузнечиков. Шуршали листья и травы от ласковых касаний ветра, слышалось утробное кваканье на болотистых берегах. Мягко и осторожно ступал Туринар по влажной земле, и ничто не тревожило его спокойствия.

— А к кому ты сам хочешь?

— К Семхай-тану, конечно! — тотчас выпалил Гиацу. — У вас тут и так холодно. Мёрзнуть ещё и после смерти — это слишком! И потом — у Семхай-тана меня будут ждать родные.

— Ну, значит, к Семхаю и отправишься, — подытожил Оллид.

Гиацу вдруг обеспокоенно заёрзал в седле:

— Господин… У нас на родине хоронят людей в поле, и тогда после смерти они просыпаются на золотых лугах. Как… как ты думаешь… Если человека никто не похоронил, он сможет всё равно попасть к Семхай-тану?

Гиацу даже дыхание задержал, ожидая ответа, и Оллид понял: мальчишка переживает о родных, оставшихся непогребёнными в родной земле. И колдун заверил:

— Дух твоей матери унесло от меня столь стремительно, что я бы не сомневался: она уже давно гуляет средь золотых трав.

— Это хорошо, — успокоился семанин.

Заросшие поля сменились заболоченными топями, и шаги Туринара стали ещё осторожнее. Тут твёрдая кочка, там твёрдая кочка, а меж ними — тёмная водица, в которую смотрится луна, прикрывшись ряской. Иной раз конь наступал на мягкую кочку, и та недовольно чавкала, тотчас наполняя след копыта тягучей жижей. Ветер шевелил волосы Гиацу, дёргал за худую рваную одежду, холодил босые ступни: ведь в чём уснул мальчик в ту страшную ночь у себя дома, в том и оказался теперь здесь. И он с грустью глядел на руки, торчащие из грязных рукавов…

— Господин, — вновь позвал Гиацу. — Скажи, почему на нас напали? Разве мы сделали что-то плохое алльдам?

— Люди редко нападают из мести, — промолвил Оллид. — Чаще — из зависти или страха. Потому что хотят отнять то, чего у них нет.

Колдун замолчал, и Гиацу понял: он ждёт, когда слуга сам догадается, что именно хотели отнять алльды.

— Наши семкхаты? Наших… женщин?

— Вашу силу. Всё это — люди, драгоценности, плодородные земли — сила вашего народа. И теперь она утекает к алльдам.

— Это ведь… — Гиацу пытался найти слово, — неправильно! Разве нельзя прекратить это?

— Я так понял, у семан не вышло.

— Нет, — возразил мальчик. — Я про другое! Неужели алльды сами не понимают, как это неправильно — вот так отбирать чужое? Неужели никто не может остановить их здесь?

Оллид усмехнулся: Инг бы наверняка попытался! И заплатил бы за это ещё одной жизнью, если б она у него была. Старого колдуна не везде принимали ко двору, что уж говорить о его советах… Даже в великой гадурской битве Инга едва не затоптали!

— А ты сам, господин? Никогда не вмешивался?

— Нет.

— Но ты ведь мог бы просто сдуть всех воинов…

— Возможно.

— Тогда почему?..

— Я не могу помочь всем на свете, — жёстко оборвал его Оллид. — И не хочу. Достаточно того, что я помогаю тебе.

Гиацу испуганно сжался: не хватало ещё, чтобы хозяин разозлился и скинул его с коня прямо тут — в этом заболоченном краю. Мальчик посмотрел вниз: всё глубже становились следы копыт на топкой земле, и мутная вода дрожала в них взбудоражено и жадно.

— Прости, господин… что рассердил тебя.

— Гиацу… Гиацу… — раздался тоненький голосок.

Мальчик в недоумении огляделся и вдруг заметил, как привстала сверкавшая в проталинах вода и потянулась вверх, словно желая ухватить его за болтавшуюся ступню.

— Прочь! — раздражённо крикнул Оллид, и тёмная топь, недовольно шипя, отступила.

Показались кочки, поросшие сгнившей чахлой травой, обнажились влажные холодные камни, поднялся ветер и принялся дуть изо всех сил, пытаясь сбить путников с дороги. Но уверенно и твёрдо шёл Туринар, лишь густая грива его неистово плясала.

— Что это такое? Почему вода поднялась с земли?! Почему она меня звала? — Гиацу ужасно хотелось подтянуть ноги к самому подбородку, но он побоялся, что тогда упадёт с коня. Однако пальцы на всякий случай подогнул.

— Много всякого бывает в мире, — задумчиво отозвался Оллид.

— Но меня никогда раньше не звала вода!

— А часто ли ты раньше путешествовал по диким лесам да гиблым болотам?

Гиацу поджал губы:

— Нет.

— Вот то-то и оно…

Туринар выбрался из сверкавшей топи и пошёл твёрдой дорогой по холмам, волнами убегавшим вдаль. То и дело встречались леса, и конь легко бежал сквозь них, и снова деревья услужливо отодвигались с пути и приподнимали косматые ветви, не желая задеть седоков. Ночь уже сдавала свои права, когда Оллид остановился на привал в очередном лесу. Он был просторнее и светлее всех предыдущих, но Гиацу всё равно опасливо озирался: не выбегут ли варды, ни поднимется ли вновь какая топь? Колдун спрыгнул на землю и потёр осунувшееся лицо:

— Здесь хорошее место, чтобы восстановить силы.

Он притащил откуда-то лапник и устроил колючую, но добротную лежанку под деревьями. Достал из седельной сумки плащ из овчины и вручил Гиацу:

— Это тебе. Если не будешь спать, далеко не ходи. В этом краю семанам никто не друг.

Колдун лёг, обернувшись своим плащом, и весь будто превратился в неприметный и недвижимый камень, поросший мхом. Ни храпа, ни сопения. Даже дыхания — и того не раздавалось. Гиацу укрылся плащом и осторожно устроился рядом. Полежал немного, надеясь услышать хоть какой-то звук со стороны хозяина, и не заметил, как и сам провалился в сон.

Качались над ним высокие пышные сосны, пел в них тёмный предутренний ветер, и песня его отдалённо напоминала шум прибоя на родных берегах. Скрипели корявые алльдские деревья, названия которых Гиацу пока не знал, и чудилось мальчику, будто лает в ночи чья-то собака — должно быть, пёс старика Чусена… Ухала в чаще сова, и легонько колыхались высокие травы, ещё не тронутые нежной рукой Семхай-тана. Дышало Тахай-море, и с каждым выдохом кидало на прибрежное полотно покрытую белой пеной волну. Ещё немного, и встанет мама, распахнёт ставни, и густой воздух ворвётся в дом, смешиваясь со сладкими запахами еды — ведь завтрак не за горами… И Гиацу плотнее кутался в свой новый шерстяной плащ, кидаясь в сон, как кидался бы в родное море.

Вот и в самом деле встала мама и принялась раскатывать тесто для булочек, и тонкая поросль муки усеяла деревянный стол.

— Ну-ка, сходи, позови отца, — велела Тахиё.

Гиацу бросился к берегу по влажной от росы траве, увязая босыми ступнями в набухшем прохладном песке.

Атхай вставал раньше всех, ещё затемно, и на маленькой лодочке выходил в море. На корме горело яркое пламя: рыба любила свет и доверчиво плыла на него из глубин. Отец ловил её, а мать потом жарила на открытом огне, присыпав пряными травами да кольцами лука. И тогда разводили в саду костёр, и маленькая Ная завороженно тянула к нему ладошки… Но то будет вечером, а сейчас Гиацу достиг берега, по которому стелились предрассветные сумерки, и высмотрел в море маленький огонёк отцовской лодки.

— Отец! Оте-е-ец! — закричал мальчик.

И Атхай, как всегда, услышал сына и принялся складывать сеть. Затем ухватился за вёсла и, легко загребая воду, повернул к дому. Пролетели над ним молчаливые чайки, взрезая воздух острыми крыльями. Словно первые вестники утра — стремились они на восток, откуда вот-вот покажется краешек солнца. Когда отцовскую лодку стало уже хорошо видно, Гиацу скинул одежду и бросился в прохладные волны, быстро вплавь достигнув маленького судёнышка. Атхай втянул сына на борт и пошутил:

— Какой богатый у меня улов! Целого мальчика поймал!

Гиацу рассмеялся, по-собачьи отряхивая голову, и мягкий свет Семхай-тана коснулся его блестящей чёрной макушки.

— Ну что, — улыбнулся Атхай, — поплыли домой?

— Поплыли!

Затрепал тёплый ветер влажные волосы Гиацу, смахнул солёные брызги с тела. Побежали по небу кучерявые облака, уже совсем белые в лучах наступившего утра, и беспокойнее стала поверхность воды. Гиацу сидел, подставив лицо солнцу, и танцевали разноцветные круги под закрытыми веками. Качалась лодка на волнах, качалась… Уже пора бы и причалить.

Мальчик распахнул глаза и застыл в изумлении: ни отца, ни берега, ни усыпавших его деревенских домиков! Совсем один плывёт Гиацу в старой лодке по открытому морю, и ветер торопит его куда-то, торопит, и лишь выловленная рыба ещё вяло трепещет плавниками.

Показался впереди заострённый каменный мыс. Ну, конечно, это же Танау! Пролив Танау, Горло дракона! Гиацу приподнялся и стал жадно всматриваться в очертания мыса. Берег всё приближался, и там, на большом валуне одиноко и прямо стоял Атхай, сжимая в руке рыболовную сеть. Живот его пересекала глубокая рваная рана, от бока до бока, и второй рукой Атхай ухватился за неё, будто пытался удержать жизнь, утекавшую сквозь страшный порез. Тёмная кровь заливала пальцы и падала каплями на камень у самых ног. Завидев сына, Атхай с облегчением улыбнулся, словно только его и ждал. Он поднял руку с сетью и махнул Гиацу — на прощание, и в тот же миг его сдуло налетевшим молочным туманом.

— Оте-е-ец! — завопил Гиацу, но ничего уже не было видно.

Крик бесследно погас в тумане, и маленькое судёнышко понесло по волнам, качая и подбрасывая. Стало холодно, и мальчик вспомнил, что бросил одежду на берегу, когда кинулся в воду. Что же делать? Так и умереть можно! В лодке не нашлось никаких вещей, лишь в ногах валялась выловленная рыба. Она больше не шевелилась, и в пустых чёрных глазах её отражался сам Гиацу — озадаченный и потерянный. Дул сильный, пронизывающий ветер, и лодка уверенно разрезала плотные клочья тумана, несясь вперёд. Чьи-то тёмные спины замелькали в море тут и там. Гиацу замер: что за чудища на сей раз?

— Гиацу, Гиацу! — раздался вдруг знакомый голос, и мальчик настороженно выглянул за борт.

Из воды показались тюлени — огромные, чёрные, совсем как с алльдского знамени, развевавшегося над Тюлень-градом. Гиацу никогда таких не встречал. В водах Тахай-моря он видел порой маленьких красноватых тюленей с вытянутыми носами, но они редко приближались к деревне и поймать их было непросто. Теперь же лодку окружили совсем другие животные. Блестели их толстые гладкие шкуры и тёмные круглые головы, блестели пронзительные чёрные глаза на совсем не тюленьих лицах…

— Гиацу! — вновь позвали его, и в ближайшем тюлене он с изумлением узнал Тсаху.

Все они были тут — все, кого увезли алльды с родных солнечных берегов, все, кто мёрз с ним на одном корабле, плывя через Брюхо дракона, и в их тёплых глазах светилась теперь глубокая грусть.

— Мы пришли попрощаться, — промолвил Тсаху.

Гиацу сжал пальцами борт лодки:

— Куда вы?! Я хочу с вами!

— Нельзя, — сказал тюлень, так похожий на Чусена — и тоже, как и старик, с седой бородкой.

— Почему нельзя?! — в отчаянии воскликнул Гиацу.

— Здесь наши пути расходятся.

— Но у меня никого больше не осталось! Не бросайте меня!

— Это не в наших силах, Гиацу, — тихо проговорил Чусен и нырнул.

Один за другим остальные тюлени тоже стали нырять. Лишь блестящая голова Тсаху по-прежнему торчала над водой, и чёрные глаза печально глядели на друга. Слёзы заструились по щекам Гиацу:

— Не бросайте меня… Пожалуйста…

Но Тсаху молчал. Он становился всё меньше, ведь не стояла на месте лодка — её сносило течением дальше. Наконец круглая тюленья голова совсем пропала из виду, и море вновь заволокло густым туманом. Гиацу хотел позвать Тсаху, да передумал: не откликнется никто на этот зов.

Мальчик обернулся и увидел, что его принесло к Тюлень-граду, и омытые холодными дождями дома недружелюбно косятся с холмов на чужеземца. Ветер задул сильнее, смахивая с города клочья тумана и обнажая сырые грязные улицы. Гиацу ощутил шевеление на дне лодки: одна рыба ещё жадно раскрывала рот, не желая умирать. Она отчаянно билась на обездвиженной горке своих собратьев, и мальчик взял её и бросил за борт. Но тут забилась другая, за ней — третья, и всё вдруг заходило ходуном…




* * *

Читать дальше: «Колдовской дар» — http://proza.ru/2024/12/07/63

Справка по всем именам и названиям, которые встречаются в романе (с пояснениями и ударениями) — http://proza.ru/2024/12/22/1314