Ч1. Глава 5. Колдовской дар

Дорогой читатель! Вы открыли пятую главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с начала. Помимо первой главы, там вы найдёте также аннотацию и предисловие к книге.

Если же вы оказались здесь в процессе последовательного чтения, я очень рада. Надеюсь, это означает, что вам нравится моя история!

Приятного чтения!

* * *

ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 1. Слуга колдуна
Глава 5. Колдовской дар


— Гиацу, просыпайся, — тряс его Оллид. — Надо поесть и ехать дальше.

Мальчик с трудом разлепил глаза. Солнце уже поднялось и стояло высоко над лесом, и свет пронизывал мохнатые верхушки деревьев. Тихо шептались листья на ветках, будто передавали друг другу тайные вести, пели птицы далеко в чаще, и тепло трещал костёр, уже разведённый Оллидом. Прямо из пламени высовывался маленький закопчённый котелок, и от него исходил пахнущий травами пар. Вода как раз начала пузыриться, и колдун палкой выудил котелок из огня.

Гиацу подумалось, что днём хозяин выглядит не столь загадочно, и действия его — такие точные, такие земные — кажутся по-домашнему уютными. Словно оба они — и древний колдун, и маленький семанин — были просто дальними родственниками или односельчанами, отправившимися на охоту и заночевавшими в лесу. Оллид вручил мальчику вчерашнее мясо, прогретое у огня, и деревянную миску, в которую плеснул горячего отвара.

— Спасибо, — смущённо пробормотал Гиацу.

Он принялся за еду, украдкой наблюдая за господином. Оллид казался погружённым в свои мысли, но было заметно, что он чутко улавливает всё, что происходит кругом, будь то внезапно вспорхнувшая с дерева птица или шуршащий лист, полетевший вниз. Порой колдун бросал внимательные быстрые взгляды и на своего слугу. Гиацу ловил их, с удивлением понимая, что хозяин тоже изучает его. Должно быть, решает, для какой работы сгодится семанский мальчишка. Но что может понадобиться колдуну от простого человека? Неужели есть что-то такое, чего господин не способен делать сам? Ведь, похоже, он обходился без слуги все свои семьсот лет! Или — как говорят у алльдов — семьсот зим.

— Господин? — осторожно позвал Гиацу, и зелёные глаза Оллида обратились к нему. — У тебя раньше были слуги?

— Нет.

— А жена?

— Нет.

— Ты всегда всё делаешь сам? — недоумевал мальчик. — И готовишь? И… стираешь?

— Да.

Оллид смотрел прямо на Гиацу, но тот не мог ничего прочитать по его взгляду: хозяин казался домом с наглухо заколоченными дверьми и ставнями. Если и есть там кто-то внутри, то он тихо ждёт, пока незваные гости снаружи уйдут. Гиацу набрался смелости и продолжил:

— И тебе никогда не хотелось, чтобы… чтобы у тебя была семья? Или… друзья?

— У меня был друг, — тихо промолвил Оллид, и по его лицу будто прошла рябь.

Но больше он не добавил ни слова, а мальчик побоялся настаивать. Едва слышно он спросил:

— А семья?

Оллид усмехнулся:

— Ну не из яйца же я вылупился. Конечно, у меня были и мать, и отец.

Гиацу обрадовался ответу:

— А братья и сёстры?

— Братья, — усмешка Оллида стала похожей на гримасу. — Двое старших.

— Они тоже колдуны?

— Нет. Мы с братьями родились от одного отца, но от разных матерей. Моя мать была колдуньей, поэтому я унаследовал её дар и живу до сих пор. А братья, рождённые простой женщиной, уже давно умерли.

— О-о-о… — протянул Гиацу, пытаясь осмыслить услышанное. И спросил первое, что пришло в голову: — Ты скучаешь по своим братьям?

В глазах Оллида мелькнуло странное выражение, но тотчас выскользнуло вон.

— Я их не помню, — отрезал он, но Гиацу ничего не заметил:

— Надо же… Мне кажется, я вряд ли когда-нибудь забуду свою сестру.

— Поговорим, когда ты проживёшь семьсот зим.

— А я могу столько прожить?!

— Нет.

Гиацу нахмурился:

— Зачем тогда ты дразнишь меня, господин?

Колдун поглядел на него с любопытством:

— И действительно… Прости, Гиацу.

Мальчик открыл рот от изумления: он не ожидал извинений от своего хозяина. А Оллид вдруг предложил:

— Давай лучше я расскажу тебе немного о колдунах.

Он отхлебнул травяного отвара и начал:

— Наша сила передаётся лишь… по наследству. Ты можешь родиться колдуном, если твоя мать или твой отец обладали колдовским даром.

— И твои дети тоже будут колдунами?

— Будут. Но есть одно но. Колдовской дар не может перейти ребёнку и остаться при этом у родителя.

— Как это? — не понял мальчик.

— Я стану терять свою силу по мере того, как мой ребёнок будет расти. В конце концов весь дар перейдёт к нему, а я превращусь в обычного старика, который быстро рассыплется в песок.

— Это же… — Гиацу в смятении запнулся. — Это же ужасно! Получается, тебе лучше без детей, иначе ты быстро умрёшь?

— Получается, — согласился Оллид.

— А что стало с твоей мамой?

— Она умерла, когда мне минула пятнадцатая зима.

— Но как она решилась родить тебя? Она не знала, что умрёт?

— Знала, — Оллид отвернулся, и красно-рыжие отсветы костра язвами легли ему на щёку и стали путаться в чёрной косе. — Знала… — повторил он с грустью. — Но она полюбила моего отца и решила, что время её подходит к концу.

— Это так несправедливо! — горячо воскликнул Гиацу.

— Отчего же? — Оллид сорвал длинную травинку и протянул мальчику. — Смотри: мы не можем одновременно обладать этой травинкой. Она либо у меня, либо у тебя. Либо мы её делим, — он разорвал травинку. — Но тогда ни у меня, ни у тебя не будет целого. Лишь половинки.

Гиацу осторожно взял свою половинку:

— А колдовской дар нельзя делить?

— Какое-то время можно. Пока ребёнок растёт. Но затем дар всё равно уйдёт к тому, кто сильнее и моложе: такова природа, — Оллид бросил травинку в костёр и задумчиво поворошил палкой догорающие поленья. — Так случилось и у нас. Мама ещё сохраняла остатки колдовства, пока я рос. Но затем сила покинула её, полностью перейдя ко мне.

Самое большое полено в костре развалилось на пылающие угли — как развалился некогда остов погребального костра, навсегда забрав с собой мёртвую. Стоило лишь закрыть глаза, протянуть руку, и, казалось, коснёшься тонкого изумрудного шёлка, в который нарядили Арфен, дочь Конайри, вторую жену князя Калли Шёлковое брюхо и мать Оллида. Поверх зелёного платья надели лёгкую белую накидку, и словно первый снег укрыл молодые поля. Голова матери покоилась на невысокой подушке с серебряной вязью рун. Вороные волосы, распущенные, как и полагалось мёртвым, волнами спускались до самых ступней, обутых в мягкие кожаные сапожки.

Она казалась такой невесомой и прозрачной в этих шелках! Они всегда ей шли. Князь знал это и дарил их жене целыми сундуками… Но Арфен теперь уже было не до шелков. Она лежала молчаливая, нездешняя, готовая исчезнуть, едва отвернёшься. И потому Оллид смотрел на мать во все глаза, стараясь запомнить каждую мелочь и морщинку, что не смогла разгладить смерть. Но вот треснул прогоревший помост, и пламя накрыло Арфен. Сноп горячих искр вместе с кучерявым тёмным дымом устремился прочь — к чертогам Халльфры. И слёзы побежали по щекам совсем юного Оллида.

— Господин, — голос Гиацу вернул колдуна к другому костру, горевшему прямо сейчас, — а чем обычно занимаются колдуны?

Оллид покрутил в руках расписной рог, из которого пил:

— Кто чем, — сказал он уклончиво. — В былые времена колдуны лечили людей и слыли лучшими лекарями в мире. Некоторые мешали начаться распрям и войнам. Мой друг был из таких.

— Почему — был? Он умер? — Гиацу затаил дыхание.

— Его предал человек, которому он верил, — отозвался Оллид, сжав рог. — Князь Рован, сын Гвара, хотел… использовать его в своих целях. Он желал захватить горнские земли на юге. И с помощью Инга развязать войну.

— Твоего друга звали Инг? — озадаченно переспросил Гиацу.

— Да, — кивнул колдун. — Инг Серебряный.

— Я слышал это имя… Мама рассказывала про него!

— Я не удивлён, — на лице Оллида появилась грустная улыбка. — Что же ты о нём знаешь?

— Что он был великим лекарем! — заявил мальчик. — И люди ехали к нему из далёких земель, лишь бы он им помог.

Среди семан ходили легенды о необычайном колдуне севера, способном излечить больного и оживить мёртвого. Говорили, будто однажды Инг даже пришил кому-то отрубленную голову. Правда, она была так тяжела, что всё равно отвалилась и лежит теперь где-то на краю мира.

— Да, он в самом деле был великим…

— Так его же кто-то проклял?

— Инга? — Оллид с изумлением всмотрелся в Гиацу.

— Ну да, — закивал семанин. — Мама говорила, его кто-то проклял, и он перестал лечить людей. И больше о нём никто ничего не слышал. Наверное, он умер от проклятия.

Колдун издал негромкий смешок:

— Умер от проклятия, значит? Ну… можно и так сказать.

— Я не прав, да? — догадался Гиацу.

Оллид задумчиво потеребил косичку бороды. Он невидяще уставился на костёр, но затухающее пламя едва теплилось в глубине колдовских глаз. Гиацу ждал, не говоря ни слова: он желал узнать, как всё было на самом деле, но опасался, что господин не станет рассказывать. О некоторых вещах он говорил легко, о других — явно умалчивал. Порой казалось, что он не то сердится, не то злится, но в следующее мгновение мог даже извиниться за свои слова! Гиацу вздохнул: какой сложный, переменчивый человек… Будет непросто уживаться с ним. Но делать всё равно нечего.

Господин откашлялся, прочистив горло, и вновь посмотрел на слугу:

— Я уже говорил тебе, что Инга предал князь Рован. Когда старый колдун отказался помогать в военных делах, князь воткнул ему в спину копьё.

— Почему? — ахнул Гиацу.

Оллид пожал плечами:

— Наверное, потому, что опасался, как бы Инг не помог другой стороне, раз отказывается помогать Ровану.

Отчасти это было правдой. Лисьепадский князь в самом деле желал захватить Горнское княжество. Он много зим мечтал о выходе к Риванскому морю, о рабах и богатствах, о собственных кораблях… И ему совершенно не нравилось, что горнский князь может по своей прихоти перекрывать единственный торговый путь вглубь алльдских земель. Едва повеет прохладой в отношениях с соседями, так сразу выставляет воинов на дороге в Лисью Падь, и те собирают деньги с купцов и простых людей. По сути: грабят. Рован много раз заводил об этом разговор, но Инг упрямо не желал участвовать в походе на Горн.

«Помоги хотя бы осушить болота, и я своими руками проложу другую дорогу к морю!» — молил князь, но старый колдун не соглашался и на это:

«Не могу, — упорствовал он. — Над этими болотами я не имею власти».

«Да что в них такого?! — злился Рован. И в сердцах опрокидывал свой кубок: — Как хочешь! Я сам тогда справлюсь».

Но сам не шёл — отправлял на болота людей, которые пропадали в гиблой трясине. Целые отряды уходили на разведку: одни — на запад, другие — на восток, пытаясь найти место, где кончалась бы тёмная топь. Но далеко простиралась она, непроходимы лесные чащи вокруг, и каменные хребты то и дело преграждают путь. Замучаешься прокладывать дорогу к морю!

В конце концов Рован стал думать, будто Инг покровительствует Горну. А иначе почему не хочет помогать Лисьей Пади? Почему не заставит отступить чужих воинов, сторожащих большак? Видно, соседский князь готовит что-то против Рована…

Оллид вздохнул: как же, наверное, легко было гадурским воронам расковырять его душу. Их чёрные речи упали в подготовленную почву. Рован много зим подозревал Инга в предательстве. И всё думал: наступит день, и старый колдун позабудет своё обещание помогать молодому князю. И пройдутся горнские войска огнём по Лисьей Пади, и следа её не останется на земле…

Да только по-прежнему стоит Лисья Падь — неприступная, гордая, смелая. В недрах её — железо, и люди здесь умеют ковать мечи и держать их сильной рукой. А оттого непросто захватить эти края: лисьепадцы яростно защищают их. Инг никогда не предал бы Рована: колдун в самом деле пытался договориться с горнским князем, да вовсе не о войне, а о мире и спокойных дорогах. Однако Рован уже ни во что не верил.

Но Оллид не рассказал этого: ни к чему пока слуге знать про Гиблые болота да про гадурских воронов. А не то потянут они за собой новые вопросы, на которые колдун не желал отвечать. Поссорились князь с колдуном — и поссорились. Дела минувших дней! Но Гиацу поступок Рована сильно возмутил:

— Копьё в спину! — негодовал семанин. — Как подло! Только трусы бьют в спину!

— Если бы князь бился с Ингом честно, он никогда бы не победил.

— И Инг умер?

— Инг его проклял.

— Ого! — поразился мальчик. — А… как он его проклял?

— Ровану было тогда тридцать три зимы. Проклятие Инга гласило, что ни один из потомков князя не сможет пережить этот возраст.

— Жуть! — содрогнулся Гиацу. — И проклятие правда работает?

— Да, — вздохнул Оллид. — И вот тут загвоздка… Видишь ли, снять проклятие можно, только убив того, кто его наложил.

Колдун выжидающе смолк. Мальчик смотрел с непониманием: брови на смуглом лице сошлись в прямую линию, рот приоткрылся…

— Подожди! — воскликнул Гиацу. — Ты хочешь сказать: Инг не умер?! Раз проклятие в силе?

Оллид улыбнулся: и в самом деле смышлёный мальчишка!

— Инг не отправился в чертоги Халльфры — это всё, что я знаю, — ответил колдун. — Он не умер в том смысле, в каком умирают обычно люди. Но он и не жив — в том смысле, в каком живы я и ты.

— Как сложно, — признался Гиацу.

— Так вот, — продолжил Оллид. — Загвоздка в том, что потомки князя Рована ищут Инга, чтобы убить его и снять своё проклятие. Но никто из них не знает, как может выглядеть Инг Серебряный.

Он вновь замолчал, предоставляя Гиацу самому осмыслить эти слова. Солнце медленно катилось над лесом, и яркие лучи, недавно лившиеся на крохотную поляну сверху, уже понемногу заваливались вбок. Удлинялись тени, и сильнее становился ветер. Оллид чувствовал, как ветер толкает в спину: вставай, вставай, пора ехать! Колдун знал, что надо спешить. Но маленький слуга мог выдать его случайно, встреться кто-нибудь по дороге — ведь путь до Диких гор неблизкий. И потому Оллид медлил. Он говорил семанину лишь часть правды, но и этого было достаточно, чтобы осознать: цена пророненного слова — жизнь. Глаза мальчика округлились от ужаса:

— Это что же… — прошептал он. — Получается, если князь узнает, что рядом с ним колдун, то он убьёт его, потому что считает, что это может быть Инг Серебряный? И что это излечит князя от проклятия?!

— Именно! — подтвердил Оллид.

— И тогда… тогда выходит, что…

— Никому, никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя говорить, кто я, — закончил за слугу господин. — Убьют не только меня. Но и тебя — на всякий случай.

— Ох… — вырвалось у Гиацу.

«Ну и влип же я!» — подумал он. Затем поглядел в устремлённые на него серьёзные зелёные глаза и ощутил острое сочувствие к господину. Так вот, видно, почему он не пытается предотвращать войны, хотя и мог бы. Вот почему путешествует по лесным чащам, а не по проложенным тропам, хотя по тропам было бы легче ехать. Вот почему… «Да… — решил Гиацу. — Будь я колдуном в таком княжестве, я бы тоже прятался. Ведь вряд ли князь поверит, если просто сказать ему, что ты не Инг Серебряный. Мало ли что ты там говоришь? Врёшь наверняка».

— А многих уже убили? — тихо спросил Гиацу.

— Многих. Но колдуна — ни одного. Сотни хороших лекарей князья лично отправили к Халльфре. Из-за этого в Лисьепадском княжестве часто бушуют болезни: некому их лечить.

— А если уехать далеко от этих князей? — с надеждой предложил мальчик. — На самый край света?

— Я и так живу почти на краю света, — отозвался Оллид, вставая. — В Диких горах на севере.

— Так это правда?! — подскочил Гиацу. — Значит, в Атахань-горах и впрямь есть колдуны?! Всё, как рассказывала мама!

— Сейчас там живу только я. Ну и ты будешь жить со мной.

— Вот это да! А там холодно?

— Достаточно.

— А умереть от холода можно?

Оллид поглядел на него с недоумением:

— А ты хочешь?

— Нет, конечно! — Гиацу замотал головой и потупился. — Я просто… Мама говорила, что у вас здесь так холодно, что можно даже умереть.

— В целом это правда, — согласился колдун, вытряхивая капли из рога. — Но у нас не всегда холодно, — и он обвёл рукой одетый в сочную зелень лес: — Сейчас, как видишь, лето.

— Господин, — Гиацу решился задать ещё один терзавший его вопрос. — А почему ты вообще живёшь здесь? Если на твоих землях можно умереть от холода, если тебя могут убить, как только узнают, что ты колдун… Почему ты не уедешь? У нас вот тепло и никто не убивает колдунов. И урожай на землях Семхай-тана собирают дважды в году! Наверное, и алльдские князья не захотели бы воевать, живи они в наших краях. Они все были бы сыты и довольны, как богатые фахи.

Оллид задумчиво поглядел в небо, прикрытое острыми верхушками елей да изогнутыми ветвями дубов. Листья едва слышно шелестели от ветра, и золотистое солнце пронизывало густые кроны, скользя по земле согревающими лучами. И тянулись к этому свету травы, и шептались в предвкушении цветы… Лето в алльдском краю было особенно ценно — как краткий миг жизни между двумя суровыми зимами. Успей, успей насладиться! Но Оллид наслаждался не только им.

— Мне нравится, когда холодно, Гиацу, — признался он. — Я люблю хруст снега под ногами, люблю смотреть, как мороз укрывает землю, и слушать, как поют льды, сковавшие горные озёра, — небо над лесом молча рассёк большой чёрный ворон, и, нахмурившись, Оллид добавил: — А предатели есть везде. От них никуда не уедешь.

И он повелел земле поглотить костёр и лапник, на котором они спали. Гиацу, ещё не привыкший к этому, вновь чуть не заорал: где ж это видано, что земля сама двигается?! Но быстро пришёл в себя: теперь он слуга колдуна. Нужно привыкать!

Налетели на солнце облака, и в лесу потемнело. Поднялся сильный ветер, и деревья стали клониться друг к другу, цепляясь ветвями. Оллид подошёл к Туринару и погладил коня по могучей шее:

— Ну что, дружище, надо бы скакать во весь дух. Кто-то идёт по пятам за нами.

— Кто идёт? — испугался Гиацу. — Князь?

— Вряд ли князь, — Оллид втянул воздух, словно пытался по запаху понять, кто их преследует, и покачал головой: — Не знаю. Но оно и неважно, — он вскочил на спину Туринара и протянул мальчику руку. — Скорей!

И вновь понеслись мимо деревья и пышные кустарники, зазмеились серебристые ленты ручейков и рек, потянулись покрытые высокой травой холмы да огромные каменные валуны, окружавшие их, будто безмолвная стража. Быстро бежал верный Туринар, и притуплялось предчувствие, мучившее Оллида с самого пробуждения.

За много сотен зим он привык полагаться на свои ощущения, даже если не понимал их сути. В конце концов, это — единственное, на что можно опираться. Колдун всегда слушает всё: и неспокойный шёпот деревьев, и шорох падающего зимой снега, и завывания ветра, гуляющего в ночи, и даже голоса во снах — и они помогают ему выжить.

Нынче утром Оллид приложил ладонь к земле, и далёкий перестук копыт тревогой отозвался в пальцах. Нельзя было наверняка сказать, что всадник — а лошадь точно несла седока, и притом тяжёлого, — скачет по их следам, а не мимо. Но рисковать Оллид не любил, и оттого спешно разбудил мальчишку.

Триста зим минуло! Триста зим, как не стало Инга, и лисьепадские князья открыли охоту на колдунов. Оллид сжал поводья: какие же это были нелёгкие и страшные времена… Но они многому научили его, и теперь он умел исчезать и без колдовского плаща — исчезать не по-настоящему, а из мыслей других людей. Человек, видевший Оллида, вскоре обнаруживал, что ему трудно думать о нём, и в памяти мешаются дни и даже целые годы. Встреча случилась только что? Или прошла пара зим? Да и была ли она вовсе?.. Так и работорговец Вилль уже не мог сосредоточиться на Оллиде, едва тот покинул Тюлень-град с купленным семанином.

«Забудь, — шептал Оллид. — Забудь!»

И все послушно забывали.

И всё же кто-то ехал за ним от самого Риванского моря. Кто-то, кто видел его в Тюлень-граде и почему-то не забыл. Колдун угрюмо перебирал в памяти столпившихся на площади зевак: с виду — обычные люди, кто победнее, кто побогаче… Не мог же среди них затесаться лисьепадский князь! Кто там у них сейчас? Гаранур, кажется. Гаранур, сын Харвинга Кровавого. Да нет, не узнал бы князь колдуна… И всё же, всё же!

Колдовство Оллида лучше всего работало на одном человеке. Чем больше людей, тем слабее делались чары, и уже далеко не все могли забыть. Стоило бы, как Мевида, обосноваться в какой-нибудь деревушке, да десятки зим оттачивать мастерство забвения на толпе селян. Но Оллид не желал жить среди людей. Надо было, наверное, и к работорговцу заявиться по-тихому, да колдун чувствовал, что время на исходе, и не знал точно, не опоздает ли, если ждать.

Едва Туринар ворвался в Тюлень-град, как до Оллида донёсся обрывок разговора: «…толстый Вилль уже принимает товар: столько семан привезли!». Колдун понял: вот оно, вот! Мир сам подсказывает, что нужно торопиться. Даже прозвучало имя работорговца! Теперь забрать мальчишку и сразу прочь — в леса на землях лайя, а оттуда топями обойти Лисью Падь. Но кто-то направился следом, и оттого пришлось менять задуманное.

Одноглазый… Он не понравился колдуну сразу. Не князь — это точно. Но такой огромный, будто дальний потомок хёггов, северных великанов. Уж не Фёнвар ли послал его? Но как? К Фёнвару не может больше пробраться ни одна живая тварь, кроме белых медведей, ходящих по краю земли. А этот одноглазый хоть и огромный, но всё же человек, а не медведь. Оллид почти не смотрел в его сторону, но взгляд моряка — ледяной, оценивающий — врезался в память. Колдун стиснул зубы, но тотчас успокоил сам себя: ничего, ничего. За ним сейчас явно скачет не целое войско. Страшно было, когда Ринук Рыжий, сын Рована, привёл дружину к Диким горам… Вот когда Оллид перепугался не на шутку! А от одного полухёгга отвязаться будет нетрудно. Наверное.

Туринар мчался прямо через лес, не выходя на дорогу: если можно не встречать людей, то лучше не встречать их и добираться обходными путями. Колдун старательно объезжал стороной разбросанные по Горнскому княжеству деревеньки и крупные поселения за крепостными стенами. А города на пути не встречались: все они теснились вдоль побережья. Горну повезло: с юга у него плескалось Риванское море, на востоке прятались на сырых холмах лайя, а с севера обнимали княжество непроходимая трясина. И лишь одна тропа узким горлышком кувшина вела сквозь неё к Лисьей Пади.

Но трясина не была единой: она делилась на топи лайя и Гиблые болота Инганды. Лисьепадские князья много раз пытались найти через них дорогу, ведь горнские войска то и дело сторожат единственный большак. Но болота не любят людей. Особенно болота, на которых живёт колдунья Инганда.

Однако Оллид знает верные пути, и сам Дьяр, повелитель дорог, не собьёт его. Колдун обогнёт болота, объедет Лисью Падь и отправится дальше на север — туда, где переливаются изумрудно-сапфировые сияния над крутыми склонами Диких гор! И петлял, петлял Туринар по густым лесам, изредка выбегая на открытые каменистые холмы, где Оллид чувствовал себя как никогда уязвимо. Да и нигде, кроме Диких гор, не ощущал он спокойствия. Нигде — даже когда у него был дом. Ведь именно с тех пор жизнь и пошла наперекосяк…

Оллид считал: ему не повезло родиться в княжеской семье: там, где власть, будет и вечная грызня за неё. Не повезло иметь двух старших братьев, люто возненавидевших его, потому что отец во всём предпочитал младшего сына.

Когда мать слегла, она позвала Оллида к себе и прошептала:

«Оллид, сокол мой, как я умру, не жди и дня. Уходи. Уходи сразу же, иначе беда случится».

Он помнил всё так хорошо, будто она ещё вчера лежала перед ним, с трудом переводя дыхание. Помнил, как сидел подле матери, держа её за тонкую руку, и вслушивался в тихую речь. Ставни были закрыты: снаружи бушевала гроза, и раскаты грома время от времени сотрясали княжеские покои. Видно, нёсся мимо Гумгвар, повелитель войн и молний, на своей колеснице, и топот его огромных коней оглушал людей, попрятавшихся в домах.

Рядом с постелью горячо пылали свечи, и кроваво-рыжее сияние пятнами сновало по исхудавшему лицу Арфен. Даже сейчас она казалась удивительно молодой, словно прожила на свете не шестьсот зим, а от силы — тридцать. Но в другой руке она сжимала испачканный в крови платок. Арфен кашляла кровью уже две луны, но запретила сыну лечить её или искать помощи у других колдунов.

«Мама, прошу, дай мне прогнать твою болезнь!» — молил Оллид, и свечи яростно вспыхивали от его слов.

«Нет, милый мой. Колдовской дар уходит к тебе, такова его природа, — упрямо твердила Арфен. — Моё время кончается, и лечение не поможет. Ты лишь зря потратишь силы. Я уже слышу звон кубков из чертогов Халльфры — пируют там мои предки, ждут, когда и я сяду с ними за стол».

Оллид в негодовании отвернулся, и утробно зарычала гроза в тёмном небе. Но мать нежно погладила сына по щеке, развернув обратно к себе:

«Слушай меня, зеленоглазый мой, слушай внимательно, — продолжила она. — Отец желает сделать тебя своим наследником. Он считает тебя умнее и лучше твоих братьев. И это так. Но Ярган и Виллинар воспротивятся и убьют тебя. Не нужно тебе править, Оллид, поверь мне, не нужно, — Арфен в отчаянии сжала руку сына, и дрогнуло пламя свечей. — Погибнет наше княжество, и ты погибнешь вместе с ним. Уходи, уходи далеко! Слышишь? Иди в Дикие горы, разыщи там Инга Серебряного, он поможет тебе: укроет ото всех и обучит колдовству, которому не успела научить я…»

Мать смолкла, пытаясь отдышаться. Дождь с силой барабанил в ставни, будто пытался их распахнуть, и ветер помогал ему, наваливаясь на дом. Но держали напор крепкие стены, и Арфен заговорила дальше:

«Отец станет посылать за тобой гонцов: ты знаешь, он упрям, как никто. Он даже пришлёт твоих братьев, и они нальют сладкий мёд тебе в уши, лишь бы усыпить бдительность! Не выходи к ним, не открывайся, выжди. Пусть все решат, что ты умер. Пусть забудут, что ты был! — заклинала мать. — Тебе — лететь высоко, тебе — колдовать легко, тебе — одному вовек ходить тёмными дикими тропами…»

Он и не спорил с ней. Знал Оллид: быть князем — не его судьба. Чувствовал он и то, что ненависть братьев разгорается всё сильнее с каждым днём. А отец точно не видит этого и упрямо прочит младшего сына в князья… Но Оллид не желал власти. Ни тогда, ни теперь. И не надо ему силы, кроме той, что позволяет останавливать чужую смерть. Да и эта сила оказалась зыбкой: и сквозь пальцы, подобно воде, зима за зимой утекают жизни не только простых людей, которых пытается излечить Оллид, но и колдунов — его матери Арфен, его старого друга Инга… Утечёт однажды и жизнь этого мальчишки, Гиацу.

Хорошо бы не сильно привязаться к нему, думал Оллид, глядя на взъерошенную чёрную макушку перед собой. И понимал не без раздражения: семанин уже нравится ему. Понравился с первых же слов: этой своей отчаянной попыткой уговорить нового господина выкупить кого-то ещё из захваченных односельчан, готовностью отработать любой долг за них…

Но мог ли колдун помочь тем людям? Ни серебра, ни золота Оллид не имел, лишь несколько крохотных изумрудных камней тряслись в кошеле на поясе. Да и будь камней больше, сколько внимания привлёк бы странный господин, выкупивший целый корабль рабов? Сколько времени бы потребовалось, чтобы покинуть с ними Тюлень-град — ведь не вместились бы они все на спину Туринара! Это могло бы стоить жизни и Оллиду, и Гиацу. И всё равно не остановило бы ни постоянные войны, ни торговлю рабами. А потом ещё кто-нибудь из спасённых пришёл бы да воткнул копьё в спину своему спасителю.

Оллид слышал людскую боль и в то же время считал, что мало кто заслуживает добра. Дай человеку в руки оружие — и пусть даже оружием станет страшное знание, — и человек забудет о сострадании. Если бы только могли эти люди, которые без раздумий убивают других, испытать то же, что испытывают колдуны: чужую боль, разливающуюся по твоему собственному телу, будто это ты сам умираешь; чужой ужас оттого, что жизнь вот-вот кончится; а потом — и все чужие страхи, которые отныне будут красться за тобой каждую ночь… Забрать жизнь у зверя — и то нелегко! Но потому-то колдуны и становились великими лекарями. Кто ещё способен за одно лишь касание понять, где и почему болит, даже если больной без сознания и не может сам поведать о своей беде? Ведь едва коснёшься, у тебя заболит там же.

Пожухлая трава на камнях сменялась высокими сочными стеблями, щекотавшими седокам ноги. Из стеблей вылетали бабочки, выпрыгивали испуганные кузнечики да вспархивали птицы, устремляясь прочь от могучих лошадиных копыт. Трава мельчала, словно земля втягивала её назад, и среди яркой зелени мелькали цветы — красные, белые, жёлтые.

То тут, то там показывались лысые макушки камней. Порой из земли вырастали огромные валуны, укрытые мшистыми плащами. Гиацу с удивлением крутил головой: валуны казались ему великанами, согнувшимися под тяжестью доспехов. Они будто застыли в ожидании приказа. Вот предводитель крикнет: «В бой!», и распрямятся его воины, и застонет земля под их каменной поступью. Туринар замедлил бег и пошёл тише, давая мальчику возможность рассмотреть валуны. Один из них оказался совсем близко: Гиацу отчётливо видел все трещины, густо заросшие мхом. Он вытянул руку, и пальцы скользнули по нагретой на солнце шершавой поверхности — такой тёплой, будто камень действительно был живым.

— Это Спящие Стражи, — проговорил Оллид над самым ухом Гиацу, и мальчик тотчас отдёрнул руку. — Однажды Инг заставил их выстроиться в огромный каменный круг — чтобы уберечь от гибели людей во время войны между Лисьепадским и Горнским княжеством. Двигать целые камни — задача непростая даже для умелого колдуна. Но Инг мог и не такое…

Интерес в глазах Гиацу сменился грустью:

— Почему вы воюете даже друг с другом?

— Богатство, — вздохнул Оллид. — Горнское княжество имеет выход к морю. Лисьепадские князья тоже о нём мечтают: это и торговля, и война… А война — это и рабы, и драгоценности, и новые земли, более плодородные.

— Как наши?

— Как ваши.

— Ясно… — сник Гиацу. — Значит, если бы лисьепадские князья имели выход к морю, они бы тоже к нам приплыли?

— Скорее всего.

Туринар вновь пустился вскачь, и замелькали огромные серые валуны, зарябили перед глазами тонкие полоски деревьев и зелёные пятна кустарников. Гиацу невидяще глядел на всё, и море — родное Тахай-море — бросало на берега его памяти свои тёплые ласковые волны. Приветливо улыбались односельчане, встречаясь на пути, кричали над головой птицы, свободно паря в небе, и невыносимо вкусно пахло рыбной похлёбкой, которую мама только-только сняла с огня…

Но так ли всё хорошо было на самом деле? Ведь пели же моряки на корабле про семанина Аёку, который убил брата Айваны, или Риваны, как зовут её алльды. Аёку якобы желал прибрать к рукам горнские земли… А вдруг он и впрямь был негодяем? Что, если семанские фахи ничуть не лучше алльдских князей? Ведь Гиацу никогда их не видел и ничего не знает о правителях родного края. Как и о людях за пределами своей деревни. Это в маминых сказках все фахи — мудрые и справедливые. Да оборвались сказки, и навеки смолк мамин голос.

День приближался к концу, и лиловые полосы облаков, точно глубокие морщины, легли на темнеющее небо. Лишь вчера Гиацу впервые очутился на алльдской земле, но столько всего случилось, что, кажется, это произошло целую вечность назад, а то и больше! Работорговец, хозяин-колдун, небывало умный конь, Ланаа-озеро, варды, говорящее болото… Интересно, водились ли дома такие же чудеса, или все они собрались в холодном северном краю? Гиацу не знал: ему не довелось путешествовать по семанским землям. Но одно мальчик понимал точно: вряд ли без Оллида он пережил бы встречу с вардами, со сверкающей топью, тянущей вслед водяные руки, и с Лунным озером, которое так манило. Чудеса чудесами, но как же хорошо, что рядом есть настоящий колдун!

На привал остановились в лесу. Оллид не любил поля и долины и чувствовал себя спокойнее всего среди высоких угрюмых деревьев, плотным кольцом обнимающих поляны. Но Гиацу всё равно улавливал тревожность в движениях господина. Колдун ничего не говорил, а мальчик не спрашивал, и в молчании они поели тушёных грибов, которые Оллид собрал неподалёку от стоянки. Гиацу от непривычной пищи скрутило живот, и он долго не мог уснуть, а господин мигом завернулся в свой зелёный плащ и будто пополнил ряды Спящих каменных Стражей. Даже со стороны Туринара не доносилось ни звука: конь совершенно слился с окружавшей мглой. И маленькому семанину показалось, что он остался совсем один в этом холодном и равнодушном мире. Только бы теперь никакие топи и варды не вылезли!

Приступ боли в животе утих. Гиацу лежал на еловой подстилке и разглядывал тёмные глубины неба. Он по-прежнему не узнавал ни единой звезды, но теперь пытался запомнить узоры из серебристых алльдских огней, раз уж придётся жить под их сиянием. Чусен всегда говорил, что знать расположение звёзд очень важно в мореходстве, это позволяет не сбиваться с пути. Наверняка это важно и на суше. Но звёзды мигали, путались, и деревья то и дело загораживали их чёрными верхушками, и Гиацу никак не получалось увидеть всего. Хорошо бы рассмотреть небо с открытого места, да хозяин не станет останавливаться там на ночлег.

— Шу, шу. Шу, шу, — взрезали воздух крылья ночной птицы, и тотчас кто-то зашуршал в траве рядом с Гиацу.

Мальчик вздрогнул и прислушался, но то был, верно, испуганный зверёк. Теперь он затаился или же юркнул в нору, и вновь тишина окутала крохотную полянку. Издали доносился стрекот ночных кузнечиков и еле-еле уловимые переливы лесной речки. Господин сказал, что у воды останавливаться тоже не любит: там и насекомых больше, и шум не даст ничего услышать.

«А что нужно слышать?» — насторожился Гиацу.

«Дикие звери. Люди. Вокруг много опасностей», — и Оллид обвёл взглядом лес, уже погружавшийся в сумерки.

Колдун давно спал, а мальчик лежал, сжимая новый шерстяной плащ, и пытался уловить что-нибудь подозрительное. Зверёк, испугавшийся птицы, больше не шевелился. Но вот шорох раздался с другой стороны: точно кто-то наступил на высохшую ветку, и та с хрустом треснула. Гиацу резко сел и напряжённо всмотрелся во тьму. Однако тьма вновь затаилась, лишь где-то в чаще затрещало дерево. Ветер тотчас пробежался по кронам, легонько касаясь листьев, и те недовольно отозвались:

— Вшш-вш-вшшш…

На миг Гиацу почудилось, будто кто-то бродит совсем близко, и плотная тень мелькает за стволами. Костёр почти потух, и света переливающихся углей не хватало, чтобы озарить пространство вокруг. Руки семанина похолодели и сильнее вцепились в плащ: господин ещё не успел поведать, какие хищники обитают на алльдской земле. Гиацу помнил только про шамь атау да ченам атау — белых и бурых медведей, да Чусен говорил, что они огромные. Но тень за деревьями двигалась проворно и быстро, едва касаясь земли, и трава, ветки и опавшие листья легонько шуршали под мягкими лапами. Вряд ли медведь, — уговаривал себя Гиацу. Вряд ли…

Оллид вдруг дёрнулся и что-то недовольно промолвил на алльдском, и зверь — или кто это был? — мгновенно отступил и в несколько прыжков скрылся в чаще. И только тогда Гиацу понял, что дрожит. Он подполз поближе к господину и лёг к нему спина к спине. Но лес больше не трещал и не шуршал: он покорно стих, словно подчинился воле колдуна. Мальчик подтянул ступни под шерстяной плащ и, свернувшись калачиком, наконец задремал.



* * *

Читать дальше: «Морок» — http://proza.ru/2024/12/15/793

Справка по всем именам и названиям, которые встречаются в романе (с пояснениями и ударениями) — http://proza.ru/2024/12/22/1314