Куда уходит зима?

Откуда приходит зима? В этом году она, морозная и очаровательная, примчалась раньше обычного, принеся с собою метели, гололедицу, обжигающий холодом воздух и прочие свои характерные прелести. Для кого-то её дары – это снежки, летящие за шиворот под общий дружественный хохот. Рождество, ёлки, атмосфера посеребрённого чуда. Для других зима –безуспешные попытки согреть необъятное пространство вокруг себя, унылого и съёжившегося человечка, застывшего в ожидании более тёплых деньков. Такие люди выдыхают и выдыхают углекислый газ, сея по воздуху кружочки пара, напоминающие отпущенные ребёнком мыльные пузыри, только размером поменьше. Вся красота зимы и её мёртвая беспощадность были открыты глазам смотрящих.

Тёма смотрел на весь мир как на загадку. Мальчик, только-только прилетевший в Россию, округлял глазки, едва завидев что-то для него новое, замирал на месте, где заставала его новизна, и тихим восторженным шёпотом высказывал полюбившиеся вопросы «Почему?», «Откуда?», «Как?». В этом говорящем взгляде и шёпотке покоился и сам его мир, и его к нему отношение. Тёме было только шесть лет, но он со всем нетерпением ждал, когда им совершатся масштабные открытия, когда перед ним предстанут широкие горизонты. В России впервые в своей жизни он увидел бескрайний и как будто ковром стелящийся снег. «Ровный» снег. Стужа сковала его всего. Тёма нащупал зимние скользкие превратности своими маленькими ботинками. Эта зима стала для него неразгаданной тайной. Он – совсем маленький, а зима, насколько хватало и детских, и взрослых глаз, была безграничной. Тёма видел не столько отдельные признаки русской зимы, а как-то ею всю, целиком. И задавался вопросами: откуда пришла в Россию зима? Куда она уходит, когда достигает итальянского побережья?  Однажды, не далее, как год назад, он с мамой поднимался в горы; горы были покрыты снегом. Мама сказала тогда, что чем выше поднимаешься, тем снега больше, а воздух холоднее. Поэтому людям нельзя летать вне самолётов – слишком холодно. Все осмеливающиеся шагнуть из уютных кресел в свободный полёт тут же превратятся в ледышки.

Русская зима была совсем иной и едва ли подходила под мамино описание. В Москве не было ни гор, ни высоты, снега же было навалом. Снег был холодным как мороженое и рассыпчатым как мука. На лыжах по улицам не катались. Крепость из такого снега было не построить, снеговика не вылепить, но, всё же, снег был красивым – эдакая сахарная пудра для выпечки. Для красоты… Он был только для красоты.

Тёма предложил бабушке сделать из снега мороженое. Бабушка, посмеиваясь, научилась слову «gelato», размяла свои больные ноги и принесла откуда-то пачку с хрустящим рожком и утопающим в нём мороженым. Тёма недоуменно повертел рожок с мороженым в руках. Если мороженое бабушка добыла из снега, не похоже, чтобы вафля была наколдована изо льда. В Италии было много мороженого. Его добывали в горах – так думал Тёма. Неужели в России мороженому радовались исключительно зимой? Или снег вечно лежал в России?..
Тёма грустный отправился спать. Московские квартиры были тёплыми, прилаженная к окну комнаты батарея не подпускала никого и защищалась, обжигая любопытные человеческие руки. На потолке отпечатывались многочисленные снующие огни проезжающих машин – оживлённый проспект тянулся под домом. Во всепоглощающей зимней темноте Тёме вдруг показалось, что это не огни машин, а настигающие жертву световые мечи из «Звёздных войн». Жертвой они выбрали его. Дразнили, то приближаясь, то отдаляясь. Вот-вот пронзят грудь, вот-вот! …

Тёма испугался и нырнул под старенькое пуховое одеяло, мысленно сбегая от преследователей на свою маленькую via[1], где по узенькой дорожной полосе, может быть, раз в час проезжала миниатюрная машинка, а речушка умиротворенно бежала рядом с villetta[2]. Он сам не заметил, как заснул, гуляя босиком вдоль знакомой речушки и собирая камушки.

Ему снился страшный сон. В Рождество его вырвали погостить в большую и холодную, незнакомую Россию – это вселяло ужас. Русская бабушка была мила и заботлива, тем не менее, очень далека: она лишь глазами показывала свою безграничную любовь, руками обнимала крепко-крепко, но из всех слов неуверенно произносила только «Ti amo»[3].
В сонной дымке бабушка сидела по плечи в холодном сугробе и улыбалась. Мама торжествующе накидывала комья снега на её голову, а Тёма сидел на финских санках с грубыми железными полозьями. Почему-то плакал. Было жалко бабушку. Было что-то трагически-смиренное в её улыбке. Как у человека обречённого, который молчит и не спорит с судьбой.

–  Не плачь, снег растает, и бабушка вернётся! – весело кричала мама, всё накидывая и накидывая снег бабушке на голову.
Бабушка неумолимо погружалась в подснежное царство.

– Зима уйдёт, да? – спросил с надеждою Тёма, вытирая глаза варежкой.

– Всё уходит, – ответила мама таким тоном, каким в зале судебных заседаний обычно выносят приговор.

– Куда уходит зима!? – любопытство Тёмы вдруг стало ненасытным.

– Куда уходит зима? – переспросила мама как призрачное суровое эхо, – А куда уходит любовь?

Бабушка скрылась под снегом, не издав ни единого звука. Ветер срывал с сугроба снежинки и уносил прочь, в далёкие дали. Возможно, именно так в Альпах и появлялся снег…
Тёма запомнил бабушку белоснежной, как зима, и тёплой, как любовь.

На кухне часы с кукушкой пробили шесть часов утра. В последние мгновения сна Тёма ощутил, что снег, в который он плюхнулся с санок, был тёплым. Не сразу понял, что это было одеяло, в котором он и проспал всю ночь, свернувшись клубочком.
Тёма открыл глаза и принюхался: из кухни разносился аромат свежеиспечённого овсяного печенья. Его ножки поспешно залезли в тапочки и прошествовали до кухни, найдя там бабушку – бодрую, с косынкой поверх седой головы.
Бабушка что-то сказала на своём, празднично улыбаясь. И что бы она ни сказала, кажется, что Тёма понял смысл.
 
– Vieni a trovarci[4], – Тёма обнял бабушку, и из глаз его брызнули нечаянные слёзы. 

Бабушка, похоже, тоже поняла его. Она нежно положила морщинистые руки на его плечи.
Утро Рождества. Бабушка сама, ещё до их приезда, установила в гостиной живую ёлку. Наверняка под её ветвями Тёму уже ждали коробки с подарками. В десять они хотели созвониться с папой. До праздничного обеда планировали прогуляться по городу. Когда Тёма смотрел на Москву из окна такси, он видел много интересного. Сияющие фасады магазинов, развешанные над головой гирлянды и весело гремящая со всех сторон музыка.
Тогда он ещё не встретил бабушку. И ему виделось невероятным, чтобы человек, живший за несколько тысяч километров от него, человек, которого он ещё никогда не касался рукой, мог так сильно любить его. Ждать его. Она не видела его друзей. Не видела его любимых игрушек. Не ходила вместе с ним в любимое кафе. Что она знала о нём? Что понимала? Ничего. Она была просто родная. Любила его за то, что он где-то есть. Даже не понимая его, она стремилась сделать для него всё возможное, каждое полученное мгновение его приезда посвятить ему. Их объединяло большее, чем игрушки, чем язык. Его полюбили на любом языке – и Тёма почувствовал это.

Рождественское утро было пасмурным, ни один луч солнца не касался проспекта и бредших под окнами людей. Снежинки степенно кружили по воздуху, исполняя романтичный вальс. Тёма в ответ провальсировал до стола. Взгромоздившись на стул, он активно дрыгал ногами в ожидании овсяного печенья и какао. Подарки подождут. Ему не хотелось будить маму и нравилось наблюдать за хлопотливой бабушкой.

 – «При-вэт», – чеканил Тёма по бумажке. Мама предусмотрительно нацарапала латинское написание некоторых русских слов и их значение на стикерах, – «Доб-ро-э ут-ра!»

Мальчик был уверен, что выглядит глупо, но бабушка смотрела на него так, как будто он собирал с неба звёзды.
Мама тоже проснулась рано и, потягиваясь, появилась на кухне. Стыд Тёмы поспешно испарился в углу. 

Мама поцеловала Тёму в лоб. Ему был понятен этот язык любви. Любовь… Это слово должно было бы звучать одинаково на любом языке в мире. Это слово никогда не должно уходить! Дожди ли падали с неба, буянила ли метель, палило ли солнце, зимой, весной, осенью или летом, – любовь сияла в любом уголке Земли и при любой погоде. Пугающие широкие проспекты или тихие улочки, величественные горы или простирающиеся поля…  Любовь была невидимым духом, вездесущим и всеобъемлющим.
Папа Тёмы всегда говорил, что Рождество – это любовь. Такая общая и красивая формулировка поражала воображение Тёмы, но ничего конкретного ему не говорила. Теперь же, кажется, он понял.

Всю неделю он и мама слушали красивые песни, покупали искрящиеся безделушки и открытки, катались на «ватрушках» с горки, ели странные, но вкусные салаты, смотрели вдохновляющие фильмы и прикрывали ушки от разрывающих небо салютов. Всем своим праздничным восторгом Тёма делился с бабушкой. Впечатления сыпались как из рога изобилия и в скайп на папу; папа уверял Тёму, что интернет-трафик или телефонные провода – все они голуби, переносящие радость и любовь, переносящие её со всей достоверностью.  А на восьмой день каникул зима ушла так, как уходит наваждение. Всю неделю зимы было много, но тем утром её не осталось совсем. Тёма выглянул в окно и увидел одни лишь лужи и голые ветви деревьев. Наверное, зима ушла в Альпы. Погостила и ушла. Как во сне… Тёма не мог унять поспешного биения сердца. Как слон, бежал он на кухню.

–  Nonna! – кричал мальчик истошно, от испуга позабыв столь тщательно выученное им слово «ба-бу-ска».
 
Бабушка, как и в первый день, уже ждала его на кухне, переворачивая на сковородке тонкие блинчики. Она удивлённо и доброжелательно посмотрела на него.

- Sono qua![5]– ответила бабушка ему. Смешной акцент. Тёма посмотрел на бабушку так, словно она собирала с неба звёзды.

Зима ушла. Любовь оставалась.

И мороженое всё ещё лежало в трескучих упаковках где-то на дне морозильной камеры холодильника. Всё-таки вряд ли оно изготавливалось из снега. Вот что ещё понял Тёма.
Рождество – это любовь. Мороженое – один из способов показать любовь. Но оно не из снега.

Пояснения и примечания
[1](с ит.) улица
[2] разновидность загородных домов, таунхаус
[3](с ит.) я люблю тебя
[4](с ит.) приезжай к нам
[5](с ит.) я здесь