Болезнь

Болезнь
(самоанализ психического состояния)

Я болен. Я это знаю. Не всё у меня в порядке с организмом (давно нуждаюсь в квалифицированном обследовании и лечении). Но это со стороны не видно. А вот моё поведение, психическое состояние видно всем, особенно моим близким людям. Я стал забывчив, несобран, рассеян, легкораним и сентиментален. Нет, я не рыдаю, видя на экране голодающих и умирающих детей Африки. Но при виде молодых парней, теряющих конечности и жизни в военных действиях в соседнем государстве (скажем так аккуратно по цензурным соображениям), у меня наворачиваются слёзы. А когда вижу хронику, в которой встречаются, обнимаясь, ветераны второй мировой, слёзы текут сами.

Я постоянно забываю и где-то оставляю свои вещи. В магазине, библиотеке, банке. Недавно оставил на терминале свои замшевые перчатки (мягкие, тёплые, в Германии покупал). Очень горевал. И сетовал на того, кто их подобрал. Ведь ёжику понятно, что их оставил какой-то рассеянный гражданин. Не бери чужого! Гражданин очнётся и придёт за своими перчатками. Пришёл. Но их уже кто-то оприходовал. Жена говорит, что если бы у меня кое-что отстёгивалось, то было бы непременно оставлено в общественном туалете. Я в этом не сомневаюсь.

Стол, за которым я работаю, а точней, стучу по клавиатуре и смотрю в монитор, завален книгами, журналами, бумагами. A Textbook of Geology, британское издание (подарок суданского геолога Хасана, эта книга была со мной в геологоразведке в Сахаре), два американских журнала National Geographic (подарок американской подруги), детектив Чейза «An Ear to the Ground» (подарил англичанин, с которым я работал на шефмонтаже), словарь терминологии высшей школы США и много чего ещё, о чём даже я сам начинаю забывать. Конечно, их надо бы убрать куда-нибудь подальше. Ведь мне сейчас они ни к чему. Но я держу их под рукой, под локтем, как предметы, связывающие меня с предыдущей, более активной, жизнью. Моя жизнь мне дорога.

Справа от стола – этажерка. Она заставлена (с недавних пор практически завалена) словарями и учебниками, в основном на английском языке. Словари и книги под столом, на чердаке, в гараже. Правда, там книги не самой первой необходимости и находятся они там лишь потому, что в нашем маленьком домике, когда-то построенном ныне покойным тестем, им нет места.

Книгами завалена спинка дивана, на котором я сплю. Протягиваю руку, что-то отрывочно читаю (на серьёзное длительное чтение у меня нет сил) и вскоре засыпаю, иногда с книгой на лице или животе.
Это не нормально. Но это факт. Такая разбросанность и неорганизованность в вещах (не только в книгах) явно свидетельствуют и моей внутренней сумятице и не совсем нормальном психическом состоянии.

Я знаю, почему это произошло. Причин две. Первая – довольно естественная и нередкая. Это возрастное. Прожив (признаемся честно) бОльшую часть своей жизни и формально завершив карьеру, мне остаётся только оглядываться назад. Цепляние за вещи, особенно вещи из прошлого, это попытка уцепиться за юность, попридержать её поближе к себе. Все замечали, как старики трясутся над своими старыми, давно отслужившими своё предметами обихода. «Давай выкинем это барахло (хлам, рухлядь, мусор)» - предлагают родственники своему ветхозаветному дедушке. «Только через мой труп!» - отвечает старый хрыч. Возможно, этот пиджак дедушка купил на свою первую зарплату. А этой книгой о ветеранах завода его наградил партком за ударный труд накануне очередной годовщины советской власти. Эти вещи напоминают ему о безмятежной юности и славной карьере. Как можно такое отправить на помойку?

Лично я это понимаю. Но в моём случае это лишь косвенный, а не определяющий фактор. Основная причина – это то, что произошло со мной за последние два года. Произошедшее было для меня шоком. Умер отец. Это было очень тяжёлое событие, но не шок, тем более, что отцу шёл девяносто седьмой год. Шоком было то, что последовало за его кончиной. Не хочется полоскать здесь семейное бельё. Скажу лишь, что сестра категорично потребовала очистить и срочно продать родительскую квартиру, хотя родители в своих завещаниях такого не предусматривали.

Ошарашенный, в состоянии полной прострации я выносил вещи из квартиры на помойку. Чашки, ложки, блюдца, трельяж, ковёр, коробочки со всякой всячиной, всё-всё, что составляло жизнь нашей семьи, мою жизнь, я как в бреду сваливаю в мусорный бак и рядом с ним. На мобильный телефон постоянно звонит сестра и истерично подгоняет – скорей, скорей… Ей нужны деньги.

Вспоминаю это как кошмарный сон. Неужели нельзя было сделать это неспешно, спокойно, без нервотрёпки? Я бы забрал некоторые вещи. Никакой ценности они не представляли, но были просто частичкой той жизни. Хорошо, что я нашёл и взял отцовские ордена и медали. Партбилет. Пару самодельных складных ножей и одну, тоже самодельную, вилку из нержавеющей стали с эбонитовой ручкой. Помню, как отец делал (весьма умело, он мужик был рукастый) эти вилки в середине пятидесятых годов прошлого века…

В спешке и сутолоке были потеряны бесценные фотографии родителей в молодости, отцовский фронтовой ремень, моя детская крохотная распашонка, которую мать бережно хранила на самом дне комода. Я видел несколько раз, как она доставала эту распашонку, долго и задумчиво разглядывала её и вздыхала. Я ей в родах дался тяжело…

А ещё много раньше, когда я служил в армии, отец «подчистил» содержимое моего письменного стола. Выбросил мои детские альбомы с рисунками карандашом и акварелью (я хорошо рисовал, Господь отпустил мне эту способность). Когда я женился и пришёл жить к жене, я прихватил с собой потрёпанную книжку «Детское питание». На её страницах, на полях и прямо на тексте, значились мои первые рисунки примерно в пятилетнем возрасте. Жена поступила не лучшим образом. Без моего ведома выкинула мои первые художественные произведения. (Простим её, она это сделала не со зла, а по недомыслию).

Полагаю, что эти многочисленные выкидыши и потери сильно посодействовали моему заболеванию. Имя ему - «накопительство» или даже «захламление» (по-английски называется hoarding). Яркий пациент с этим заболеванием – гоголевский Плюшкин. Я, правда, не дошёл до этой кондиции, но, похоже, к ней двигаюсь.

Мне жалко выкинуть старый, уже неработающий телевизор «Рекорд». Не могу расстаться с магнитофоном «Комета» (двадцати пяти килограммовая бандура, музыкальная спутница моей юности). Я сожалею, что не принёс со старой квартиры лежавший в коридорной тумбочке учебник политэкономии, по которому учился в институте.

Не сохранились мои школьные письменные принадлежности. Я показал бы внукам писчие ручки тех лет в виде деревянных палочек с металлическим пёрышком на конце и авторучки (предел мечтаний советских школьников) в виде пластмассовых трубочек, набиравших в себя чернила через пипетку (модель подешевле) или поршенёк (вариант подороже). Ведь нынешние такие продвинутые дети ничего кроме клавиатуры не видели.

В случае нормальной спокойной эвакуации можно (и нужно было) что-то сохранить на память. Ведь сохранила бабушка жены часы-луковицу своего отца с гравировкой «Павел Буре, поставщик двора Его Величества), старинную керамическую бутылочку с надписью «Мой Капиталъ, 1904 г.», чайную ложечку, на которой просматривается выдавленная дата «1827» (Пушкин ещё был жив!), толстый, мягкий том сочинений Белинского, издание начала двадцатого века (точную дату не помню, книга на чердаке). Что касается дат, то и здесь у меня появился бзик. Теперь, покупая книгу, я на внутренней стороне задней обложки записываю дату и место приобретения. В зале на столе лежит книга «Маяковский детям». Купил когда-то в колхозе для ещё не родившегося сына. Теперь по этой книге разучиваю стихи с внуком…

Да, именно форсированная ликвидация квартиры и всего её содержимого нанесла мне разящий удар по психике, от которого я до сих пор не могу оправиться. Если бы только родители знали, что произойдёт после их ухода. Слава Богу, они даже не подозревали. Судьба их здесь пощадила, по-видимому посчитав, что они и без того прожили жизнь полную горестей.

Жена перестала меня ругать за разбросанные вещи, за потерянные носки, очки, записные книжки. Она молча их находит и мне возвращает. Не корит. Звонит на потерянный мобильник для установления его местонахождения. Надо мной подтрунивает – не с Альцгеймером ли я подружился?

Я на всякий случай проверился через Интернет, проделав несколько тестов на определение умственных способностей. Они оказались невыдающимися, но и совсем безнадёжными их назвать нельзя. Я опасался худшего.

Не зная украинского, я неплохо перевожу с него на английский (помогает знание польского). На прошлой неделе переводил на английский с немецкого, с которым уже много лет не имел никаких дел. С большой радостью переводил бы с японского на английский. Но, к сожалению, платных запросов на такие услуги нет, а заниматься японским на голом энтузиазме мой мозг не хочет. Совсем обленился. …Умственная лень. Сужение интересов. Если раньше я с нетерпением ожидал различные спортивные соревнования и страстно наблюдал за ними, то теперь вряд ли буду смотреть даже олимпийские игры (тем более, что пройдут они без участия России, исключённой из всевозможных международных состязаний). Не волнует меня это. Волнует когда и чем закончится то, что происходит на Украине. Тревожит мысль о том, что люди вроде как привыкают к тому, к чему человек не может и не должен привыкать. Хотелось бы, чтобы скорей, а лучше немедленно, прекратилось убиение людей.

Вот какие мои мысли, чувства и результирующее поведение. Из наблюдений за собой могу заключить, что я болен. Мне надо лечиться. А чем и как – это тема другого анализа.

Illness
(A Self-Analysis of My Mental State)

I'm ill. I know this. Not everything is right with my body (I've needed a proper medical examination and treatment for some time now). But that's not what others see. What they see, especially those close to me, is my behavior, my mental state. I've become forgetful, disorganized, scattered, easily hurt, and sentimental. No, I don't weep at the sight of starving and dying children in Africa on the screen. But when I see young men losing limbs and lives in military action in a neighboring state (let's put it carefully for censorship reasons), tears well up in my eyes. And when I watch documentary footage of World War II veterans meeting and embracing each other, the tears flow freely.
I'm constantly forgetting and leaving my things somewhere. At the store, the library, the bank. Recently, I left my suede gloves at an ATM (soft, warm ones—I bought them in Germany). I was terribly upset. And I resented whoever picked them up. After all, it's obvious to anyone with half a brain that some absent-minded citizen left them there. Don't take what's not yours! The citizen will come to his senses and return for his gloves. I did return. But someone had already claimed them. My wife says that if a certain part of me could come off, I'd surely leave it behind in a public restroom. I don't doubt it.
The desk where I work, or more precisely, where I tap at the keyboard and stare at the monitor, is buried under books, magazines, papers. A Textbook of Geology, a British edition (a gift from Hassan, a Sudanese geologist—this book was with me during geological exploration in the Sahara), two American National Geographic magazines (a gift from an American friend), Chase's detective novel An Ear to the Ground (given to me by an Englishman I worked with on an installation project), a dictionary of American higher education terminology, and much more that even I'm beginning to forget about. Of course, I should put them away somewhere. After all, I have no use for them now. But as objects connecting me to my previous, more active life, I keep them close, at my elbow. My life is dear to me.
To the right of the desk stands a bookshelf. It's crowded (and recently practically buried) with dictionaries and textbooks, mostly in English. More dictionaries and books are under the desk, in the attic, and in the garage. True, those books aren't of primary necessity and are there only because there's no room for them in our small house, which was built by my now-deceased father-in-law.
Books are piled on the back of the sofa where I sleep. I reach out, read something in fragments (I don't have the strength for serious sustained reading), and soon fall asleep, sometimes with a book on my face or stomach.
This isn't normal. But it's a fact. Such scatter and disorganization with things (not just books) clearly indicates my internal turmoil and not entirely normal mental state.
I know why this happened. There are two reasons. The first is quite natural and not uncommon. It's age-related. Having lived (let's be honest) the greater part of my life and having formally completed my career, all I can do is look back. Clinging to things, especially things from the past, is an attempt to hold onto youth, to keep it closer to me. Everyone has noticed how old people cherish their old, long-obsolete everyday objects. "Let's throw out this junk (trash, rubbish, garbage)," relatives suggest to their ancient grandfather. "Over my dead body!" the old codger replies. Perhaps grandpa bought that jacket with his first paycheck. And he was awarded that book about factory veterans by the party committee for outstanding labor on the eve of another anniversary of Soviet power. These things remind him of carefree youth and a glorious career. How can you throw such things in the trash?
I understand this. But in my case, it's only an indirect factor, not the determining one. The main reason is what happened to me over the past two years. What happened was a shock to me. My father died. This was a very difficult event, but not a shock, especially since father was in his ninety-seventh year. The shock was what followed his death. I don't want to air dirty laundry here. I'll only say that my sister categorically demanded that I clear out and immediately sell our parents' apartment, although our parents had made no such provision in their wills.
Stunned, in a state of complete prostration, I carried things out of the apartment to the garbage. Cups, spoons, saucers, the dressing table, the carpet, boxes with odds and ends—everything, everything that made up our family's life, my life—I dumped in a delirium into the dumpster or beside it. My sister kept calling my cell phone, hysterically urging me on—faster, faster... She needed money.
I remember it like a nightmare. Couldn't this have been done unhurriedly, calmly, without the nerve-wracking rush? I would have taken some things. They had no monetary value, but they were simply pieces of that life. Thank God I found and took father's orders and medals. His party card. A couple of homemade folding knives and one homemade fork, also of stainless steel with an ebonite handle. I remember how father made (quite skillfully—he was a handy man) these forks in the mid-1950s...
In the rush and chaos, priceless photographs of my parents in their youth were lost, father's front-line belt from WWII, my tiny infant undershirt that mother carefully kept at the very bottom of the dresser. I'd seen several times how she would take out this undershirt, examine it thoughtfully for a long time, and sigh. My birth had been difficult for her...
And much earlier, when I was serving in the army, father had "cleaned up" the contents of my desk. He threw out my childhood albums with pencil and watercolor drawings (I drew well—the Lord granted me that ability). When I got married and moved in with my wife, I brought along a worn copy of Baby Food. On its pages, in the margins and right over the text, were my first drawings from around age five. My wife didn't handle this well. Without my knowledge, she threw out my first artistic works. (Let's forgive her—she didn't do it out of malice, but from thoughtlessness.)
I believe these numerous disposals and losses greatly contributed to my illness. Its called "hoarding" (in Russian, "nakopitel'stvo" or even "zakhlamleniye"). A vivid described patient with this disease is Gogol's Plyushkin. I haven't reached that level yet, but I seem to be heading there.
I can't bring myself to throw out the old, no-longer-working "Rekord" television. I can't part with my "Kometa" tape recorder (a twenty-five-kilogram behemoth, the musical companion of my youth). I regret not bringing from the old apartment the political economy textbook I used in college, which had been lying in the hallway cabinet.
My school writing implements haven't survived. I would have shown my grandchildren the pens of those years—wooden sticks with metal nibs on the end—and fountain pens (the ultimate dream of Soviet schoolchildren) in the form of plastic tubes that drew ink through a pipette (the cheaper model) or a plunger (the more expensive version). After all, today's kids, advanced as they are, have seen nothing but keyboards.
If I had cleaned out the apartment in a normal, calm fashion, something could have (and should have) been saved as a keepsake. After all, my wife's grandmother preserved her father's pocket watch with the engraving "Pavel Bure, supplier to the court of His Majesty," an antique ceramic bottle with the inscription "My Capital, 1904," a teaspoon showing an embossed date of "1827" (Pushkin was still alive then!), an early twentieth-century edition (I don't remember the exact date) of Belinsky's works, a thick, soft volume—that book's in the attic). As for dates, I've developed an obsession there too. Now, when I buy a book, I write the date and place of purchase on the inside of the back cover. In the living room on the table lies a book, Mayakovsky for Children. I bought it once in a collective farm for my not-yet-born son. Now I'm using it to teach poems to my grandson...
Yes, it was precisely the forced liquidation of the apartment and all its contents that dealt a devastating blow to my psyche, from which I still haven't recovered. If only my parents had known what would happen after their passing. Thank God they didn't even suspect. Fate spared them in this respect, apparently deciding they'd already lived a life full of sorrows.
My wife has stopped scolding me for scattered things, for lost socks, glasses, notebooks. She silently finds them and returns them to me. Doesn't reproach me. Calls my lost cell phone to locate it. She teases me—have I made friends with Alzheimer's?
Just in case, I checked myself via the Internet, taking several tests to determine mental capacity. They turned out to be unremarkable, but they couldn't be called completely hopeless either. I'd feared worse.
Without knowing Ukrainian, I translate reasonably well from it into English (knowledge of Polish helps). Last week I was translating from German into English, a language I hadn't dealt with in many years. I'd translate with great pleasure from Japanese into English. But unfortunately, there are no paid requests for such services, and my brain doesn't want to engage with Japanese on pure enthusiasm. It's become completely lazy. ...Mental laziness. Narrowing of interests. If before I eagerly awaited various sporting events and passionately watched them, now I'm unlikely to watch even the Olympic Games (especially since they'll be held without Russia's participation. We’ve been excluded from all sorts of international competitions). This doesn't concern me. What concerns me is when and how what's happening in Ukraine will end. I'm troubled by the thought that people seem to be getting used to things that a person cannot and should not get used to. I wish the killing of people would stop quickly, or better yet, immediately.
These are my thoughts, feelings, and resulting behavior. From observing myself, I can conclude that I'm ill. I need treatment. As for what treatment and how—that's the subject of another analysis.

Translated by James McVay
________________________________________
Translator's Notes:
1. The author references Plyushkin, a character from Gogol's Dead Souls, known as the archetypal hoarder in Russian literature.
2. "Pavel Bure" was a famous Swiss-Russian watchmaker and official supplier to the Imperial Russian court.
3. The political and historical references (Soviet party committee, Ukraine conflict, Russia's exclusion from international sports) are preserved as essential to understanding the narrator's context and psychological state.
4. The informal, stream-of-consciousness narrative style has been maintained throughout to preserve the author's vulnerable, confessional tone.