Приписанная Пушкину Гавриилиада. Приложение 7. 7

Оглавление и полный текст книги «Приписанная Пушкину поэма «Гавриилиада» – в одноимённой папке.


Приписанная Пушкину поэма «Гавриилиада»
Приложение № 7.7. Выписки из книги: Полежаев А.И. «Стихотворения» (1933 г.)


Выписка из источника: Полежаев А.И. «Стихотворения». «Academia», М.-Л., 1933 г.


     Краткая справка об авторах:

Каменев (Розенфельд) Лев Борисович (1883-1936) – революционер, советский партийный и государственный деятель, один из старейших соратников Ленина, в 30-е годы XX века возглавлявший в том числе Пушкинский Дом и издательство «Academia».

Баранов В.В. – литературовед


     Это был первый сборник стихотворений Полежаева А.И., изданный в советское время. Каменев (Розенфельд) Л.Б. написал вступительную статью, Баранов В.В. – обширный «Биографический очерк».


     Каменев Л.Б. «О Полежаеве» (стр. 7-35):

     Большой, внимательный и проницательный труд, затраченный В.В. Барановым на восстановление биографии и текста А.И. Полежаева, возвращает русской литературе крупного и своеобразного поэта и, одновременно, восстанавливает в нашей памяти одну из самых трагических фигур русской истории XIX в. До сих пор Полежаев рассматривался в истории русской литературы как более или менее случайный эпизод. Последнее далеко не полное и дефектное собрание его стихотворений было сделано сорок лет тому назад. Историки литературы не видели необходимости включать его творчество в свои схемы русского литературного развития, ибо не видели в нём сколько-нибудь значительного и необходимого звена его. Историки быта и идеологии николаевской России не находили в его жизни и поэзии материала для социологического изучения. После работы В.В. Баранова и лежащего перед читателем издания всё это, думается мне, должно перемениться.
     А.И. Полежаев, его жизнь и творчество должны будут войти необходимым и важным звеном в научную историю русской литературы и стать материалом для серьёзного социологического изучения, которое внесёт немало ценного и любопытного в наши представления об общественно-политической борьбе в николаевской России. Для выяснения некоторых немаловажных элементов этой борьбы Полежаев и его поэзия окажутся очень ценным и совсем не изученным материалом.
(стр. 7-8)


     «Незаконный» (как и Герцен) сын богатейшего помещика и свирепого крепостника, Л.Н. Струйского, лишившегося владений за слишком уж циничное убийство своего крепостного, Полежаев оказался в Московском университете под чужой фамилией (мещанин Полежаев за соответствующую мзду «прикрыл грех» барина, обвенчавшись с его крепостной, матерью Полежаева), членом податного сословия, бедняком (отец не успел или не захотел ни усыновить сына своей наложницы, ни обеспечить его). Из усадьбы отца Полежаев должен был вынести приблизительно те же впечатления, что и Некрасов:

В неведомой глуши, в деревне полудикой
Я рос средь буйных дикарей,
И дала мне судьба, по милости великой,
В руководители псарей.

     Но в университет он пришёл уже отщепенцем властвующей группы и легко слился с той разночинной группой, из которой вербовались более демократические элементы декабристов, а затем члены тайных обществ братьев Критских (1827), Сунгурова (1831), кружка Герцена и Огарёва (1835).
(стр. 8-9)


     Из окна солдатской гауптвахты мир кажется иным, чем из окон болдинской усадьбы. И величие, и красоты Кавказа совсем иначе отражаются в поэзии рядового солдата военной экспедиции, чем в поэзии столичного журналиста, приглашённого посетить штаб главнокомандующего. Поэтому поэзия Полежаева противопоставлена поэзии Пушкина. Сам поэт сознательно противополагает себя Пушкину: его стихи – все, от первого до последнего – вызов пушкинской музе.
     <…>
     Но уже первое крупное произведение Полежаева, та самая поэма «Сашка», за которую автор попал в солдаты, есть не только откровенная пародия на «Евгения Онегина»*, но прямой вызов: Пушкину – в поэзии, его герою – в жизни. Достигает этого Полежаев простым приёмом: в той же, откровенно заимствованной у Пушкина, сюжетной схеме он даёт описание жизни другой и притом низшей социальной группы. Великосветский петербургский лев, Евгений, заменён разгульным московским студентом, Сашкой, который «не был от роду бонтон»; аристократические гостиные и театральные кулисы – поприще похождений Онегина… и Пушкина – публичными домами и кабаками – поприщами Сашки… и Полежаева; «наука страсти нежной, которую воспел Назон», – физиологическими сценами, которые воспел Барков…

     * «Сашка» написан в 1825 г., в ближайшие месяцы после выхода в свет первой песни «Онегина».      
(стр. 18-19)


     В.В. Баранов совершенно прав, говоря в своём биографическом очерке, что Полежаев разделял общераспространённое в среднем офицерстве убеждение, что виновником кавказских войн является фанатизм вождей горских племён, что последние – «дикари», которым якобы только русское управление способно обеспечить внутренний мир и господство права. Русский национализм был присущ Полежаеву, как был он присущ и всем оппозиционным и революционным течениям русской мысли 20-х и 30-х годов и даже много позже. Но национализм Полежаева двойственен: это не национализм властвующей группы, он проникнут скептицизмом, обострённым личной судьбой поэта и непосредственными впечатлениями солдата, невольного участника колониальной войны.
(стр. 26)


     Поэзия Пушкина, как известно, далеко не удовлетворяла декабристов и их наследников 30-х годов. В них жило уже требование другого поэтического стиля. Поэзия Полежаева – ответ на это требование.
(стр. 27)


     В лице Полежаева в русской поэзии 20-30-х годов заговорила новая социальная группа, именно та группа, из среды которой вербовались «республиканцы» Южного общества и «Общества соединённых славян», а затем революционные элементы московских студенческих кружков. Первые шаги этой группы на исторической арене принесли ей только поражения. Это наложило специфический отпечаток на тематику и тон полежаевской поэзии. Но в поражениях этих первых отрядов зрела и крепла русская революционно-демократическая мысль. В области поэзии она могла самоопределиться лишь через противопоставление себя Пушкину, лишь через борьбу с его поэтическим каноном. Полежаев был первым этапом на этом пути: он – зачинатель этого стиля, законченным выражением которого явился Некрасов. Он сильнее всего как художник как раз там, где борется с Пушкиным. А на гибель поэта он откликнулся самым слабым из своих произведений зрелого возраста, собранием общих мест и готовых штампов, скучной и невыразительной риторикой (стихи «На смерть Пушкина»). И в этом сказался зачинатель нового, враждебного Пушкину стиля, сознательный и задорный противник пушкинской музы, представитель новой социальной группы.
     Ознакомившись по запискам Пущина с обстановкой, в которой протекала молодость Пушкина, представитель левого крыла декабристов, И.П. Горбачевский, писал: «Разве из такой почвы вырастают народные поэты? Такая ли наша жизнь в молодости была, как их (Пущина и Пушкина – Л.К.)? Терпели ли они те нужды, то унижение, те лишения, тот голод и холод, что мы терпели?»*
     «Нужды», «унижение», «лишения» деклассированного дворянина, слившегося с разночинной средой в момент крушения её революционных надежд, и были социальной базой поэзии Полежаева. Но деятельность Полежаева не была бы деятельностью поэта, и он не нашёл бы себе места в истории художественного творчества, если бы для нового восприятия мира, природы, общественных отношений он не нашёл новой поэтической  формы.
     И, действительно, форма у Полежаева вполне адекватна содержанию, так же нова и своеобразна. Он ею также воюет со стилем Пушкина, как тематикой и содержанием своих стихов. Новая социальная группа, иная социальная направленность вводят в русскую литературу через поэзию Полежаева и новую форму, столь резко противопоставленную пушкинскому канону, столь полемически заострённую против него, что здесь можно говорить почти о революции формы.
     Не важно, был ли Полежаев сознательным или бессознательным орудием этой революции (отсутствие каких-либо теоретических высказываний Полежаева на эти темы лишает нас возможности решить этот вопрос); несомненно то, что новая форма была выражением глубочайшей неудовлетворённости, решительнейшего отталкивания новой социальной группы от пушкинского стиля в поэзии. Резкий протест против этого стиля слышится уже в цитированных выше словах Горбачевского. Ещё точнее выражен он в оценке другого – и очень типичного – декабриста, Н.А. Бестужева. «Обаяние Пушкина, – писал Бестужев, – заключается в его стихах, которые… катятся жемчугом по бархату… Пушкин сам не постиг применения своего таланта и употребляет его не там, где бы надлежало. Он ищет верных, красивых, разительных описаний, ловкости оборотов, гармонии, ласкающей ухо, и проходит мимо высокого ощущения, глубокой мысли»**. Эти слова написаны в начале 30-х годов, т.е. в самый разгар поэтической деятельности и Пушкина, и Полежаева и превосходно фиксируют то, против чего боролся Полежаев новой формой своего стиха.
     <…>
     В результате, неизбежно, все факты, хотя бы и правильно подмеченные, становятся вверх ногами. Борьба Полежаева с Пушкиным оказывается «борьбой двух принципов отношения к слову», в то время как это была борьба двух социальных групп, двух принципов отношения к жизни, сказавшаяся в последнем счёте и на отношении к слову.

     * «Записки и письма И.П. Горбачевского». Ред. Е. Сыроечковского. М. 1926, стр. 359-360.
     ** Н.А. Бестужев «Воспоминания о Рылееве».
(стр. 28-31)


     Из этого реального быта студента-разночинца, затем арестанта и солдата, рядового участника кавказских походов вошли в поэзию Полежаева натурализм, грубость, «низкие бытовые детали», прозаизмы и простонародные выражения, всё то, что констатирует в стихах Полежаева формалист как признаки «снижения стиля». Насильственно отброшенный в этот быт, поэт (как и вся его группа) не имел никаких оснований его приукрашивать; наоборот, он переносил его в свои стихи во всей его грубости, отнюдь не стремясь смягчить его шаблонными приёмами «опоэтизирования». То, что формалисту кажется приёмом литературной борьбы – «введение в высокий стих начала XIX в. грубой и низкой (!!) темы, фельетонной злободневности» – было для Полежаева не «приёмом», а реальной жизнью, тем единственным наличным реальным материалом, который подлежал поэтическому оформлению.
(стр. 32)


     Но больше, чем к каким бы то ни было описаниям поэт, «уничтоженный для жизни», превращённый судьбою в «куклу для людей», в «бродячий автомат», но «неукротимый и мятежный», стремился к прокламированию своего существования, к демонстративному доказательству своих чувств и мыслей.  Не описывать мир, не воссоздавать чужую жизнь и психологию, а говорить про себя, неустанно напоминать, что оно не целиком погибло, заявлять о себе – жаждало поколение Полежаева. Отсюда преобладание лирического монолога в его стихотворениях, их декламационный характер, их ораторская структура. Отсюда же то, что в поэзии Полежаева единственным героем выступает автор. Это, ведь, – и субъективно и объективно – отрывки речей к друзьям из могилы.
(стр. 33)


     Баранов В.В. «Биографический очерк» (стр. 36-128):

     Мать Полежаева была красивая девушка, крепостная А.П. Струйской из села Рузаевки, Аграфена Иванова, дочь солдатки Гликерии Ильиной*.

     * Муж Гликерии отдан около 1800 г. в рекруты.
(стр. 44)
 

     15 января 1805 г. Аграфену Ивановну и Ивана Ивановича Полежаева повенчали в старом рузаевском храме.
(стр. 46)


     Ранние годы поэта прошли в имении отца, сельце Покрышкине, Саранского уезда, Лямбирской волости. <…>
     Приветливой природе Покрышкина противостояли мрачные впечатления, семейные и бытовые. Отец унаследовал от деда психическую неуравновешенность, горячий взбалмошный нрав, к чему рано присоединился алкоголизм с периодическими припадками белой горячки. Распущенность Л.Н. Струйского выливалась в дикие эксцессы. Немногих сохранившихся о нём документальных сведений совершенно достаточно, чтобы получить представление о законченной фигуре малообразованного, дикого самодура-помещика*. Матери, вероятно, поэт не помнил: она умерла в Покрышкине 2 июня 1810 г. «смертью натуральною», как гласит церковная запись**, оставив сына пяти лет, на попечение дворовых женщин. Между тем крестьянская молва упорно говорит, что она была задушена подушками***.
     Струйский вступал в связи со своими крепостными девушками и после более или менее продолжительного сожительства, как правило, выдавал их за своих крестьян, иногда несовершеннолетних, а то и вовсе малолетних. Затем он их приближал и делал дворовыми.
     <…>
     Документальных сведений о детстве Полежаева нет.

     * Из архивных материалов наиболее полно характеризует Л.Н. Струйского журнал Пензенской палаты уголовного суда за 1818 г., 1-я половина, лл. + 12 – 722 – так наз. «экстракт», подробно излагающий дело «о засечении Л.Н. Струйским его дворового человека Михаила Семёнова». Дело саранского уездного суда, судившего Струйского в первой инстанции, нами не найдено ни в Пензе, ни в Саранске. В архиве 6-го департамента Сената нами найдена составленная по материалам этого дела «записка» из дела, представленная в Правительствующий сенат в 1818 г., августа 19 дня, от пензенского гражданского губернатора Сперанского «из дворян о губернском секретаре Леонтьи Струйском, судимом якобы в засечении им дворового своего человека Михайлы Семёнова».
     В книге указов Правительствующего сената за 1820 г. имеется «высочайше утверждённое» мнение Государственного совета, последовавшее 13 ноября 1819 г. В Пензенскую палату уголовного суда указ Сената поступил 17 марта 1820 г. (вход. № 253). Книгу указов Правительствующего сената за 1820 г., лл. 51-54, см. ниже.
     ** В книге для записи родившихся, бракосочетавшихся и умерших в приходе села Михайловки, Саранского уезда, за 1810 г. нами разыскана следующая лаконическая запись о смерти матери поэта, Аграфены Ивановой:
     2 июня умерла «деревни Покрышкина находяшаяся у родственницы, родной своей сестры Анны Ивановой Саранского купетского сына Ивана Ивановича Полежаева жена Аграфена Иванова двадцати восьми [sic!] лет; (от какой болезни) натуральною; (кем исповедана и приобщена) приходским священником; (где погребена) на сельском погосте о. Квитницким».
     *** О насильственной её смерти нам передавал со слов отцов 90-летний крестьянин с. Покрышкина Фёдор Герасимович Чашин, о том же говорит со слов отцов караульщик Шигелов, крестьянин с. Покрышкина. Его (Шигелова) рассказ записан в 1861 г. Л.И. Поливановым и несмотря на некоторую путаницу в именах интересен для характеристики Струйских.
(стр. 46-50)


     В 1816 г. Саша Полежаев был отвезён отцом в Москву, где и помещён в пансион швейцарца Визара.
     По возвращении из Москвы Л.Н. Струйский предался безудержному разгулу: присутствие сына, вероятно, сдерживало эти эксцессы. 20 сентября Струйский запорол насмерть своего дворового Михаила Семёнова.
(стр. 50)


     Одновременно с Полежаевым учились в Московском университете и были студентами нравственно-политического отделения сыновья его дяди, Юрий Николаевича Струйского, Сергей и Дмитрий Юрьевичи*. Как и Полежаев, братья Струйские были дети, прижитые вне брака; их мать, экономка Наталья Филиппова, была крепостная А.П. Струйской. Но между Струйскими, с одной стороны, и Полежаевым – с другой, существовала не только полная разобщённость, но даже взаимная враждебность, внушённая, без сомнения, имущественной интригой**.

     * Дело № 278, по 2-му столу, за 1819 г., о принятии в число студентов Сергея и Дмитрия Струйских и Фёдора Тютчева, и Дело № 181, по 1-му столу, за 1822 г., об увольнении от университета студентов Сергея и Дмитрия Струйских.
     ** Следует признать, что для окончательного установления движущих источников этой интриги в нашем распоряжении нет ещё всех данных.
(стр. 58)


     До самой своей ссылки отец мало заботился о сыне. Задолго до катастрофы, отнявшей у него права, мог он усыновить Сашу, но почему-то этого не сделал, как не сделал этого ни один из дядей поэта, наследовавших поделённое между ними Покрышкино.
(стр. 59)


     Из шести лет студенческой жизни Полежаева лучше освещены лишь последние годы – 1824-1826 гг. Первые же годы нам неизвестны. Одних семейных преданий, которыми так обильно воспользовался в своей работе проф. Е.А. Бобров, явно недостаточно.
     Ревностные заботы Струйских об осиротевшем племяннике не подтверждены никакими документами. Разорённое Покрышкино перешло к наследникам, в их числе и к Александру Николаевичу Струйскому, последний, вероятно, считал себя негласно опекуном Полежаева, но до поры до времени заботы А.Н. Струйского не заходили дальше денежной помощи.
     До сих пор точно не установлено, где жил Полежаев: пользовался ли он казённым университетским «коштом» в помещении самого университета или кто-нибудь из университетских служащий держал его «на хлебах». Так или иначе, но жил он вне семьи. Этим объясняется многое в его студенческом быту. Поэт рано знакомится с «кабацкою Москвой» двадцатых годов. Квартал, занятый университетом, в послепожарные годы был окружён тесным кольцом торговых предприятий. Вдоль Кремлёвской стены и Охотного ряда через Никитскую и Тверскую были расположены: ресторации Кремлёвского сада, так наз. Железный трактир, пивные, «герберги» и другие «увеселительные места».
     В университете Полежаев вёл в общем беспорядочную жизнь, особенно, по-видимому, с 1824 г., когда материальная помощь родных поступала в изобилии или, что ещё вероятнее, когда Полежаев получил единовременно большую сумму денег в собственное распоряжение. Эти-то средства и открыли ему путь к столичным развлечениям, и он предался им со всем пылом своего бурного темперамента, завербовав в свою компанию несколько весёлых и буйных голов из студентов-разночинцев. В этих кутежах он играл роль коновода.
     К 1825 г. относятся несколько беглых зарисовок поэта лицами, с ним встречавшимися: так А.Д. Галахов* имел случай несколько раз встречаться с ним у своего университетского товарища Савостьянова, жившего пансионером у профессора физики Двигубского. Галахов подчёркивает красивую наружность поэта, указывая на недостатки солдатских его портретов. Галахов же сообщает, что в эту пору поэт производил впечатление беспутного малого, думавшего единственно о преследованиях «нимф радости». Почт-директор А.Я. Булгаков** в своих письмах рассказывает уличную сценку***, очевидцем которой (в июне 1825 г.) был он, Булгаков, а героем – очень красивый студент, без формы, выпивший, разговорчивый и остроумный, аттестовавший себя в разговоре, как автора «Сашки» и переводчика «Генриады» Вольтера****. Он резко бранил университет, его порядки и его попечителя – Оболенского. Таковы уцелевшие случайные и беглые сведения о Полежаеве-студенте.
     Полнее зарисовка современницы поэта, Евгении Андреевны Дроздовой, урождённой Комаровой*****: восьмилетней девочкой помнит она нескольких студентов, принятый в доме её родителей: Полежаева, Каврайского, Лозовского и Уткина. Эта компания составляла свой кружок, и душой его был Полежаев. Он был умён, находчив, статен собой и имел замечательно выразительные глаза. Веселья, шалостей, похождений, кутежей Дроздова не отрицает, но снисходительная её оговорка, «как все студенты того времени», – заставляет нас думать, что описанные в его поэме «Сашка» сцены безобразного разгула, являясь литературным сюжетом, жанровой картиной, в отношении личного участия Полежаева сильно преувеличены. «Сашка» написан весной 1825 г.****** Создание его обусловлено двумя фактами: 1) выходом в свет 15 февраля того же года первой главы «Евгения Онегина», подражанием и пародией которого он является, и 2) поездкой студента Полежаева к своему дяде Александру Николаевичу Струйскому в Петербург, которая имела место или осенью 1824 г. или весной 1825 г.*******
     Поэма разошлась в большом числе списков.

     * Проф. И.А. Шляпкин. «Заметка об А.И. Полежаеве» («Русский библиофил», 1913, № 3). Письмо А.Д. Галахова к П.А. Ефремову, стр. 2-3.
     ** А.Я. Булгаков, родной брат Константина Яковлевича Булгакова, бывшего с 1816 по 1819 гг. почт-директором в Москве, с 1819 по 1831 гг. на той же должности в Петербурге. Обширная и аккуратная переписка братьев содержит интересный бытовой материал обеих столиц 20-х годов.
     *** П.Щ., Рецензия на книгу проф. Е.А. Боброва «Из истории жизни и поэзии А.И. Полежаева». Варшава 1904 («Исторический вестник», 1904, август, стр. 674-675; приводится письмо А.Я. Булгакова к брату из Москвы от 11 июля 1825 г.).
     **** Следует считать вполне вероятным существование неразысканного раннего полежаевского перевода «Генриады» Вольтера.
     ***** Воспоминания об А.И. Полежаеве Е.М. Дроздовой, урожд. Комаровой, обработанные Белозерским («Исторический вестник», 1895, № 11).
     ****** «Сашка» написан не ранее 15 февраля 1825 г. (день выхода в свет первой главы «Евгения Онегина») и, быть может, не позднее конца июня (30/VI) того же года, когда А.Я. Булгаков передал разговор его с Полежаевым в письме к брату.
     ******* В 1824-1825 гг. А.Н. Струйский действительно жил в Петербурге (Семёновская набережная, дом Ходнева, под № 103). Факт устанавливается адресом, приведённым в рапорте полкового командира в Главный штаб после побега Полежаева в 1827 г.
(стр. 64-67)


     В «Вестнике Европы», университетском журнале М.Т. Каченовского, начиная с декабрьской книжки 1825 г. (№ 23-26), появляются первые печатные произведения Полежаева: оригинальное стихотворение «Непостоянство», подписанное: П-л-ж-в, и перевод из Оссиана «Морни и тень Кормала», подписанное: Александр Полежаев. С января по март (6 книг) он систематически сотрудничает в «Вестнике Европы»; в №№ 1, 2, 3 и 5 за этот год появляются его стихотворения: «Воспоминание», «Любовь», «Восторг, восторг, питомцы муз», «Ночь».
     Одно из этих стихотворений было написано им по поручению университетского начальства. То было исполнение просьбы вряд ли не самого А.А. Прокоповича-Антоновского, дававшего такие поручения ещё со времён Благородного университетского пансиона. Ода эта была заказана ко дню торжества основания Московского университета и составила собой вторую часть общего казённого славословия «В память благотворений Александра I Московскому университету». Первая часть оды была написана Иваном Слободчиковым («Вестник Европы», 1826, № 3).
     Определять благонамеренное настроение поэта по этим заказным его стихам вряд ли правильно. То была своего рода повинность, дань новому университетскому порядку, отразившему смену царей и происшедшей незадолго смены попечителей (место ушедшего А.П. Оболенского заступил А.А. Писарев)*.  В июне начальство вновь поручило поэту написать стихотворение для торжественного акта. Заказ поэтом был исполнен (стих. «Гений»), но на этот раз читал стихотворение не сам поэт, а магистр словесных наук Гаврилов. С июня по август того же года в очередных книжках «Вестника Европы» (№ 11, 12, 15) появились следующие стихотворения Полежаева: восточная сказка «Иман-Козёл», «Гений», «Злобный гений» и «Юность». Среди перечисленных стихотворений особо нужно отметить сказку «Иман-Козёл», в которой поэт подверг литературной переработке обошедший обе столицы в то время анекдот о наказанной поповской корысти**. Несмотря на то, что сказка была блестяще приспособлена к условиям цензуры, появление её, однако же, вызвало много шума.
     19 февраля 1826 г. на 77-м заседании Общества любителей российской словесности Полежаев прочитал свой перевод поэмы Байрона «Оскар Альвский», и общество избрало его в члены-сотрудники. На 78-м заседании того же общества, 27 февраля, отмечено чтение действительным членом Ф.Ф. Кокошкиным стихотворения «К бессмертию» – перевода Полежаевым Ламартиновой поэмы «Смерть Сократа».

     * 19 июля 1825 г.
     ** См. Н. Гиляров-Платонов «Из пережитого. Автобиографические воспоминания», ч. I, М, 1886, стр. 329; проф. Е.А. Бобров «Этюды об А.И. Полежаеве» Варшава 1913, стр. 1-12.
(стр. 67-69)


     В конце июля в III Отделение поступил анонимный донос. Предметом его, главною мишенью был Московский университет, а в качестве показательной иллюстрации того, чему учат и как воспитывают студентов, в доносе фигурировал Александр Полежаев, студент, автор поэмы «Сашка». Выдержки наиболее резких мест поэмы прилагались к тексту доноса*.
     <…>
     Существует несколько версий рассказа о том, как попала в руки Николая поэма «Сашка». А.И. Герцен утверждает, что поэма была доставлена царю тайной полицией. Современница поэта Е.А. Дроздова говорит, что рукопись была передана «неизвестно кем»**. В передаче же события двоюродным братом поэта, М.П. Струйским***, рукопись была найдена случайно, при осмотре Николаем одного из университетских дортуаров, под матрацем. Версии, на наш взгляд, не противоречат друг другу. Исходным пунктом события является приведённый выше донос. Поэма при нём не прилагалась, а была приведена лишь в выдержках.
     Автором доноса был И.П. Бибиков, отставной кавалерии полковник, в 1826 г. числившийся при герольдии****.
     Через месяц, 25 августа того же года, высочайшим приказом, Бибиков был назначен в жандармский полк полковником же, и ему предписывалось «находиться при шефе жандармов и командующем императорскою главною квартирою генерал-адъютанте Бенкендорфе 1-м»*****.

     * Дело об уволенном из студентов с чином 12-го класса Полежаеве, определённом в Бутырский пехотный полк унтер-офицером, л. 1 (Лефортовский военно-исторический архив, св. 102, к. 77).
     ** «Воспоминания об А.И. Полежаеве Е.М. Дроздовой, урожд. Комаровой, обработанные Белозерским» («Исторический вестник», 1895, № 11).
     *** М.П. Струйский «Заметка об А.И. Полежаеве» («Живописное обозрение», 1888, № 13, от 27 марта, стр. 211).
     **** Почерк лица, писавшего донос, сличён нами с рядом собственноручных бумаг и донесений Ивана Петровича Бибикова и не оставляет места сомнениям. Наше заключение находит себе подтверждение в собственном признании Бибикова в письме от 12 июля 1834 г. к А.Х. Бенкендорфу, приводимом нами на стр. 114-115.
     Бибиков Иван Петрович (1788-1856) из рязанских помещиков, отставной полковник, в 1826-1827 гг. агент Бенкендорфа. Данные формулярного списка: В службе юнкером Борисоглебского уланского полка – 1806 г.; прапорщик – 1807 г.; адъютант ген. Тормасова – 1809 г.; переведён в драгунский полк – 1810 г.; поручик – 1811 г.; штабс-капитан – 1812 г.; капитан – 1814 г.; назначен полицмейстером в Москву – 1814 г.; полковник – 1816 г.; зачислен по кавалерии – 1820 г.; уволен от службы 27 ноября 1821 г. В 1807 г. за Тереком и Сунжей против чеченцев и карабулаков был при взятии штурмом Ханкалы; в 1818 г. при осаде Эривани; а 1809 г. в Грузии против персиян; в 1810 г. в экспедиции под Ахалцых; в 1812 г. за Кобрин (орден Владимира 4-й степени); был под Малоярославцем и под Красным – (Анны 2-й степени); за Люцен – орден «Pour le m;rite». Формулярный список следующим образом отмечает имущественное его положение: за ним Рязанской губ. Данковского уезда 430 душ; за женой его, фрейлиной Софьей Гавриловной Бибиковой – Московской губ. Звенигородского уезда 320 душ.
     12 февраля 1826 г. Бибиков отправил А.Х. Бенкендорфу следующее письмо:

     «Милостивый государь, Александр Христофорович!
     В прошлом 1821 году, по расстроенному здоровью и домашним обстоятельствам, я вынужден был оставить военную службу и переселиться в степные деревни, где досель и находился. Но известясь по ведомостям о постигшем Россию горе и вслед за оным о происшествиях, исполнивших сердце всякого верноподданного ужасною скорбью; я в отечественном порыве спешил прибыть сюда, дабы подвергнуть себя и слабые мои услуги к стопам Его Императорского Величества.
     Не имея другого способа к достижению сей цели, я обращаюсь к Вашему Превосходительству, яко к храброму нашему военному сотруднику и верному слуге престола, с живейшей моей просьбой довести искренние сии чувства до сведения Государя Императора.
     Я не смею избирать для себя рода службы и должности, всегда готовый принять на себя ту обязанность, какую начальство на меня возложит; но давно отставши от военной службы, не надеюсь потому быть в оной полезным, я бы предпочёл гражданскими трудами ознаменовать моё усердие с тем же рвением, с каковым в продолжение пяти кампаний проливал кровь свою за отечество.
     Из приложенного при сём указа об моей отставке вы усмотреть изволите, что я пять лет и три месяца выслужил в чине полковника, почему мне бы весьма лестно было перейти в гражданскую службу с чином Действительного Статского Советника. Но не дерзаю даже помыслить, что по заслугам моим осмеливаюсь ожидать награды сей от Государя Императора, но по велицей милости и по множеству щедрот его.
               Честь имею быть с совершенным почтением и истинною преданностью Вашего
               Превосходительства покорный слуга
                И. Бибиков

     13 февраля 1826 г. Николаем был дан указ Правительствующему сенату о пожаловании Бибикова статским советником с перечислением к герольдии (I отд., 1-й ст., 1826 г., № 75, св. 268). Вскоре после получения начальником 1-й кирасирской дивизии А.Х. Бенкендорфом назначения шефом жандармов и командующим главною императорскою квартирой, Бибиков привлекается им к работе в III Отделении. На его имя Бенкендорф пишет инструкцию с изложением основных принципов работы «высшей полиции» (см. Н.К. Шильдер, «Николай Первый», ч. 1, СПб., 1903, Приложения, стр. 781-782).
     В двадцатых числах июля Бибиковым передан для сведения по секретной части донос на Полежаева.    
     ***** 25 августа 1826 г. высочайшим приказом, данным в Москве, «определяется на службу по кавалерии числящийся при герольдии статской советник Бибиков, состоявший прежде сего по кавалерии полковником же, коему и находиться при шефе жандармов и командующем императорскою главною квартирой генерал-адъютанте Бенкендорфе 1-м» (Дело по рапорту шефа жандармов Бенкендорфа об испрошении на помещение в корпус жандармов ст. сов. Бибикова, I отд., 1-й ст., 1826 г., № 310, св. 285). Ранние донесения Бибикова Бенкендорфу (из секретного архива) приведены у Б.Л. Модзалевского («Пушкин под тайным надзором», 3-е изд., «Труды Пушкинского дома», 1925, стр. 15-19 и 63-64).
(стр. 69-74)


     Все рапорты до июньского, по заведённому трафарету, сообщали о неизменно хорошем поведении поэта. Так шло до 1 июня 1827 г., когда зазвучала тревожная нотка: «По службе и поведению оказывает мало успехов». А 16 июня того же года с места стоянки полка, деревни Низовки, Тверской губернии и уезда, в Главный штаб отправляется большой рапорт, с сообщением, что «унтер-офицер Полежаев, находясь в штаб-квартире при учебной команде, вышед с квартиры на ученье сего месяца 14 числа, скрылся и по многим искам не найден, ни следов не открыто. Почему можно предполагать, что он отлучился».
     Рапорт содержит ряд ценных о поэте данных: во-первых, что у него есть отец и дядя, по фамилии Струйские. Он до самого последнего времени вёл с отцом, Л.Н. Струйским, переписку*, преодолевая большие затруднения: отец часто менял адреса и лиц, через которых переписка велась. Число писем, видимо, было значительно. Писал поэту и дядя его Александр Николаевич. Писем дяди, по-видимому, тоже было несколько (последнее из Петербурга). Незадолго до побега поэт написал вчерне к дяде в Петербург: «Письмо совершенно в духе раскаивающегося (sic!) человека в прежних шалостях, желающего обратиться на путь истины». Переписка препровождалась при рапорте в Главный штаб. Заключение рапорта кратко сообщает о найденных его стихах: прочие его бумаги «состоят единственно из различных стихов, переписанных из других авторов и его собственных, мало заключающих смысла (sic!), частью площадных и непристойных»**.
     <…>
     20 июня Полежаев возвратился в полк добровольно. При допросе он показал, что отлучился, «будучи не в силах переносить трудов военной службы и от сделанной о нём дурной аттестации, почему и намерен был пробраться в С.-Петербург с тем, чтобы прибегнуть к покровительству начальника штаба барона Дибича об исходатайствовании ему высочайшего милосердия в отношении к его службе и даже увольнения от оной, раскаявшись же – возвратился в полк».
     О Полежаеве последовало высочайшее повеление: «предать военному суду и о последующем донести»***.

     * Письма к Полежаеву Л.Н. Струйского, отобранные после побега в 1827 г. на его квартире, были при рапорте полкового командира Бутырского пехотного полка № 1228, от 16 июня, отправлены в Главный штаб. По наведённой нами в Ленинградском отделении Центрального архива справке, письма эти, будучи признаны не заключающими в себе ничего важного, 2 июля 1827 г. возвращены дежурным генералом Главного штаба полковнику Дурову обратно.
     ** Рапорт командира Бутырского пехотного полка Дурова от 16 июня 1827 г. начальнику Главного штаба барону Дибичу.
     *** Резолюция на рапорте командира Бутырского пехотного полка.
(стр. 81-83)


     Биографы часто повторяли, что поэт много раз писал царю, пользуясь предоставленным ему будто бы правом письменного к императору обращения*. Однако военно-судное дело ничем этого не подтверждает. Впрочем, это, конечно, не исключает возможности самого факта письменных обращений поэта к Николаю до совершения побега.
     Проф. Е.А. Бобров объясняет это поступок поэта многодневным пьянством. Дело в этом отношении не даёт биографу прямых указаний. Так или иначе, из деревни Низовки, тверской губ., где был полковой лагерь, поэт отправился в г. Торжок, там нанял ямщика до Вышнего Волочка, куда приехал на другой день, здесь, сойдя с повозки, он до семи часов вечера ходил по городу, изыскивая средства, могущие хоть несколько поправить сделанный им проступок и признал, наконец, за лучшее возвратиться в полк. С тем же ямщиком приехал он обратно и 20 июня явился в полк.

     * А.И. Герцен, Д.Д. Рябинин («Русский архив», 1881, январь) и др.
(стр. 84)


     Комиссия военного суда нашла унтер-офицера Полежаева виновным в самовольной отлучке от полку, из которой он явился добровольно через шесть дней, приговорила: лишить его за означенное преступление приобретённого в университете дворянства и унтер-офицерского чина и, оставив в воинской службе, разжаловать в рядовые. С этой сентенцией суда полковой командир согласился. 3 сентября настоящая сентенция была конфирмована Николаем. Он оказался строже военно-судной комиссии и на подлинной записке и мнении её было добавлено: «Высочайше утверждается с лишением личного дворянства и без выслуги».
(стр. 85)


     Поэт был наследственно предрасположен к алкоголизму: отец его страдал в сильной степени запоем и сыну передал эту гибельную склонность. В беспорядочной студенческой жизни семена этого предрасположения крепли. – Несчастие усилило это влечение. Началась для Полежаева полоса пьянства, его потянуло безудержно и властно к вину, а вместе с тем пошли и прямые нарушения военной дисциплины.
(стр. 85-86)


     Однажды, в начале 1828 г., он вернулся в казармы поздно, нетрезвый и на грубый выговор фельдфебеля ответил непечатной бранью. Началось новое дело. <…> Содержавшийся до того на гауптвахте, после нового обвинения Полежаев был заключён в тюремный каземат Спасской гауптвахты. На него были надеты кандалы и наручники. <…>
     <…> К этому тяжелейшему в жизни поэта году следует, вероятно, отнести зарождение в нём лёгочного процесса, отсроченного целительным воздухом Кавказа и с новой силой возникшего в 1836 г.
     <…>
     В этот именно год им созданы такие шедевры его лирики, как упомянутый «Арестант», «Песнь пленного ирокезца», «Провидение».
(стр. 86-88)

 
     Мужественную опору и поддержку оказал поэту в это время А.П. Лозовский*. Со студенческой скамьи и до последних лет это был преданнейший друг поэта, которому посвящены самые задушевные послания.

     * Александр Петрович Лозовский (год рождения и смерти неизвестен) – современник и лучший друг Полежаева, ему посвящены поэтом ряд посланий и поэма «Чир-Юрт». В списках студентов Московского университета и Медико-хирургической академии Лозовского нет. Где они сблизились – неизвестно, но есть основания предполагать, что это сближение произошло в условиях военной службы и, может быть, тюремного заключения (не был ли Лозовский офицером конвойной команды?) В числе офицеров второй четверти века Александра Петровича Лозовского не оказалось. Документальные сведения о нём находим на гражданском поприще и уже после смерти Полежаева. На цензурном экземпляре «Последних стихотворений Полежаева» имеется надпись: «Поступила от коллежского секретаря, служащего Московского отделения Сената Александра Петровича Лозовского, жительствующего на Тверской, в доме генерала Холодовича». Через пять лет после смерти Полежаева друг его перешёл на службу в московскую городскую полицию, где служил около двенадцати лет, последовательно занимая должности: квартального поручика Сретенской части (1843 г.), пристава Пятницкой части (1847 г.), пристава Мещанской части (1848 г.), пристава Басманной части (1849-1855 гг.). К сожалению, до настоящего времени предпринятые нами поиски в делах московской городской полиции и секретных делах о лицах, находившихся под наблюдением полиции, не дали сколько-нибудь существенных результатов для уяснения личности А.П. Лозовского.
     В 1855 г. он, по-видимому, оставил службу. В 1857 г. редактору стихотворений Полежаева (изд. К.С. Солдатенкова) Н.Х. Кетчеру Лозовский предоставил имевшиеся у него рукописи поэта. В 1888 г. книгопродавец Улитин пользовался, по его словам, рукописями поэта, предоставленными ему вдовой его друга Евгенией Ивановной Лозовской.
(стр. 88-89)


     С начала нового 1829 г. имя Полежаева вновь появляется на страницах журналов и альманахов. Вероятно, это стоит в прямой связи с благополучным исходом его дела. <…> Оживление его творчества в 1828-1829 гг. очевидно: оно является следствием подъёма веры в собственные силы, в общении, к сожалению, довольно кратком, с литературными кружками и друзьями, близкими ему по интересам и социально родственными ему. <…>
     По конфирмации генерала Набокова* Полежаев переводился в Московский пехотный полк той же 14-й дивизии; этот перевод произошёл 2 января, и с января же полк начал постепенное продвижение на юг.

     * В памятной записке, приложенной к письму И.П. Бибикова, от 21 июля 1834 г., значится: «Переведён начальником 14-й пехотной дивизии генерал-лейтенантом Набоковым в Московский пехотный полк».
(стр. 90-91)


     <…> С окончанием экспедиции генерал Вельяминов «за отличное мужество против горцев» представил поэта к производству в офицеры*. Следует отдать справедливость генералу Вельяминову: этот, чуждый сантиментов и жестокий ермоловский солдат желал «вывести поэта в люди» и сделал для этого, что мог.
     Производство «высочайше» утверждено не было.

     * В октябре 1832 г., по окончании экспедиции генералом Вельяминовым в числе представленных к награждению чинами «за отличное мужество против горцев» представлен и Московского полка унтер-офицер Полежаев Александр к производству в прапорщики. «Высочайшего» утверждения на представление в отношении Полежаева не последовало. Впрочем, подлинного дела представления мы не видели, и факт утверждается нами на основании памятной записки о Полежаеве, приложенной к письму И.П. Бибикова А.Х. Бенкендорфу от 21 июля 1834 г. (Дело III Отд. Собств. Е.И.В. канцелярии III Отд., I экспед., 75/1829 г., «О Московском университете и о стихах, приписываемых студенту Полежаеву», л. 17, а также на основании памятки, приложенной к «делу о высочайшем воззрении на участь унтер-офицера Тарутинского егерского полка Полежаева», где сообщается: «унтер-офицер Полежаев в 1832 г., состоя на службе в Московском пехотном полку, находившемся тогда на Кавказе в составе 14-й дивизии, был представлен от генерал-адъютанта барона Розена к производству в офицеры, но высочайшего соизволения не последовало».
(стр. 104)


     В конце января 1833 г. Московский полк возвращался с Кавказа. В апреле и мае полк уже стоял в г. Коврове Владимирской губернии*. Здесь во время длительной стоянки поэт познакомился и коротко сошёлся с Николаем Ильичом Шагановым. Сын ковровского купца, он получил некоторое образование, отличался большою любознательностью и начитанностью, позднее сотрудничал во «Владимирских губернских ведомостях» и других изданиях, в юные годы интересовался масонством. <…> Шаганов рассказывал, что поэт в это время старался заглушить своё горе и сильно пил. Шаганов на всю свою жизнь сохранил о Полежаеве светлое воспоминание. К сожалению, автографы Полежаева, во время длительной болезни Шаганова под конец его жизни, (он умер в 1877 г.), были расхищены и не сохранились**. К лету 1833 г. тем же походным порядком полк возвратился в столицу.

     * Расположение армий и отдельных корпусов в 1833 г.
     ** А.В. Смирнов «Уроженцы и деятели Владимирской губ., получившие известность на разных поприщах», вып. III, № 46, Владимир, 1908, стр. 101.
(стр. 104-105)


     Незадолго перед отъездом в Рязанскую губернию поэт познакомился с А.И. Герценом, Н.П. Огарёвым и Н.М. Сатиным. Герцен только что окончил университет; он искал сближения с революционными и оппозиционными элементами, и Полежаев был для него находкой. Образ бурно-пламенного поэта приобрёл в глазах студентов ореол мученичества. О нём ходили легенды. Из рук в руки передавались рукописные его тетради, и книжки его стихов предлагались в книжных лавках. В одну из встреч поэт поведал Герцену историю его ареста, сцену допроса его Николаем и отдачи в солдаты. К этому же кратковременному пребыванию поэта в Москве относится его сближение и частые встречи с поэтами Владимиром Игнатьевичем Соколовским* и Л.А. Якубовичем**.
     <…>
     Беглый характер носит относящийся к этому же времени отрывок о Полежаеве в дневнике Н.М. Сатина. В это время на его квартире жил Соколовский: «В одну из таких ночей он привёз ко мне Полежаева: я встрепенулся при имени, столь дорогом для тогдашних студентов: но увы, Полежаев был ещё пьянее, чем Соколовский… Это единственный раз, когда я видел этого замечательного во всех отношениях молодого человека»***.
     Не случайно Полежаев общается с Герценом, Огарёвым, Сатиным, художником Уткиным и Соколовским. Вся эта группа в следующем году арестовывается по доносу, будучи привлечена к делу «о пении противоправительственных дерзких песен», составленных Соколовским, и сослана в разные отдалённые места.
     Полежаев находился в это время вне Москвы: до июля 1834 г. – с полком – в Зарайске, а в июле – в подмосковном селе Ильинском, в семье Бибиковых.

     * Владимир Игнатьевич Соколовский (1808-1839) поэт, современник и друг Полежаева и Л.А. Якубовича, учился в Московском университете. С Полежаевым сблизился в 1833-1834 гг. В 1834 г. был арестован по делу о группе лиц, певших в Москве пасквильные песни (см. стр. 109). Три года пробыл Соколовский в Шлиссельбургской крепости. Здоровье его, уже ранее сильно подкошенное, было вконец надорвано. Энергичные хлопоты братьев В.И. выручили его из крепости: заключение было заменено ссылкою в Вологду. Здесь В.И. заведывал редакцией «Губернских ведомостей». Вскоре после освобождения поэт сделался жертвой жесточайшего запоя, повлекшего за собой чахотку. Поэт умер в 1839 г. в Ставрополе Кавказском. Главные произведения В.И. Соколовского: поэма «Мироздание» (1832), роман «Две и одна или любовь поэта» (1833), поэма «Хеверь» (1837). Не напечатаны: «Альма», «Рассказы сибиряка». Стихотворения его печатались с 1830 г. в «Галатее», «Библиотеке для чтения», «Литературном прибавлении к «Русскому инвалиду» и во многих альманахах и журналах.
     ** Лукиан Андреевич Якубович (1805-1939) второстепенный поэт, сотрудник журналов и альманахов 3-х годов, ближайший друг Полежаева. Он был сын разорившегося мелкого землевладельца Калужской губ. Отец его, Андрей Фёдорович, получил образование в Московском университете, сотрудничал в московских журналах, где помещал стихотворения и рассказы. «Приятное и полезное препровождение времени» (1798), «Ипокрена, или утехи любословия» (1800-1801), под ред. П.А. Сохацкого; служил некоторое время председателем Тульской гражданской палаты, а затем начальником Калужского почтового отделения, принимал участие в местном журнале, изданном в Москве («Калужские вечера», М., 1825). От него и сын его, Л.А., унаследовал тяготение к литературе, которой отдался всецело. Получая ничтожные гонорары, поэт буквально бедствовал, но не желал вступать на чиновную дорогу. Сближение его с Полежаевым следует отнести к 1828-1829 гг. – времени окончания Л.А. Благородного пансиона перед отправлением Полежаева на Кавказ. Якубович жил и в Петербурге, откуда два раза – в 1831 г. и в 1833-1834 гг. приезжал в Москву, где останавливался в семье С.И. Терпигорева. Возможно, что дружба Полежаева с Якубовичем укрепилась в Калужской губ., где стоял Тарутинский полк. Якубович сблизился со многими писателями, и его произведения охотно помещали в журналах и альманахах. Сближению способствовал его добрый, хотя и чудаковатый нрав. Его очень любил Пушкин и помещал его стихи в своём «Современнике». Стихотворения Л.А., неглубокие по содержанию, иногда наивные, не лишены достоинств формы: изящны и музыкальны. Отдельным изданием стихотворения его вышли в 1837 г. в Петербурге. Здоровье Якубовича было подорвано за годы нужды; в бедности умерли его мать и сестра. Полученное незадолго до смерти наследство не поправило его здоровья, и он умер в 1839 г., в один год с другом своим В.И. Соколовским, пережив лишь на год Полежаева.
     *** «Воспоминания Н.М. Сатина» («Русские пропилеи», т. I, под ред. М.О. Гершензона, 1915, стр. 200-201).
(стр. 106-109)


     1834 год в жизни Полежаева освещён более полно благодаря относящимся к этому времени воспоминаниям о поэте Е.И. Бибиковой («Русский архив», 1882, кн. 6, стр. 233-243. Старушка из степи – Е.И. Бибикова-Раевская. «Встреча с Полежаевым»). «Старушка из степи» – родная дочь И.П. Бибикова, некогда предавшего поэта в руки III Отделения.
     Больших лавров на жандармском поприще Бибиков не стяжал*. Уже в начале 1828 г. он был в отставке: полученное им наследство давало ему возможность безбедного существования в степном своём имении. Он был хорошо по тому времени образован, считал себя литератором, писал на досуге стихи. Дети его учились в Москве, куда на зиму перебиралась вся семья.
     Полежаев и его печальная судьба являлись время от времени предметом толков московского общества, близкого к журнализму и университету. Имя его зазвучало вновь особенно внятно в 1832 г.; о нём напомнили: появление кавказских его поэм («Эрпели» и «Чир-Юрт», М. 1832), отзывы в «Северной пчеле», объявления на синих обложках «Московского телеграфа», а больше всего книжка его стихотворений (М. 1832)**. Громко говорили о большом его таланте, и про себя – о жестокой его участи. Ходили слухи, что поэт сильно пьёт, заглушая своё горе. Забыть свою жертву полковник Бибиков не мог.
     В 1833-1834 гг. Тарутинский полк квартировал в захолустном Зарайске. Знал ли об этом Бибиков или случай привёл его сюда, но он встретился здесь с Полежаевым лицом к лицу… Ряд действий отставного полковника Бибикова неожиданно открыл в жизни поэта полосу покровительства: счастье ему улыбнулось, и летом 1834 г. поэт пережил исключительный подъём надежд, веры в себя и своё будущее. Неиспытанное большое и целомудренное чувство подняло его на неведомую лирическую высоту. Прежде всего Бибиков добился для Полежаева целого ряда льгот: он взял поэта на свою квартиру, где тот «отдыхает душевно, пишет стихи, но б;льшую часть времени проводит в беседах». В конце июня, по настоянию Бибикова и за его поручительством, полковой командир разрешил поэту официальный отпуск. Письма Бибикова к семье «наполнены похвалами поэту, которого он полюбил от души». В нескольких письмах он знакомил семью с историей ареста и допроса Полежаева царём. Наконец прислал письмо, что приедет в Ильинское в конце июня и привезёт с собой унтер-офицера обучать старшего сына ружейным приёмам для поступления в военную школу. Сцена приезда этого унтер-офицера, оказавшегося известным поэтом, рисуется Е.И. Бибиковой следующим образом:
     <…> Екатерина Ивановна*** рассказывает, как стал Александр Иванович у них своим человеком, как, исполняя желание отца, она рисовала акварелью его портрет.
     <…>
     Мемуаров о Полежаеве очень мало, и в их числе рассказ «Старушки из степи» Е.И. Бибиковой является единственным живым словом. Её рассказу трудно отказать в искренности и теплоте. На мрачном фоне биографии поэта эпизод его пребывания у Бибиковых в Ильинском является светлым пятном. Поэт был окружён всеобщим вниманием, вместе с тем ему была предоставлена исключительная обстановка для работы. <…>
     И.П. Бибиков поставил себе целью «возвратить поэта обществу и литературе» и добиться во что бы то ни стало производства его в офицеры. Ближайшее начальство поэта, полковника В.Д. Святогор-Штепина, Бибиков связывает обещанием своевременно поддержать представление хорошим отзывом, а поэту с первых дней даёт заказ, о котором узнаём из тех же воспоминаний Е.И. Бибиковой: «Напишите мне что-нибудь такое, что бы я мог при письме послать графу Бенкендорфу». Полежаев написал «Тайный голос». Отцу понравились стихи. «Но вы, Александр Иванович, не можете ли прибавить под конец что-нибудь в роде просьбы о прощении». На это Полежаев решительно отказался: «Я против царя ни в чём не виноват, просить прощения не в чем». Как ни умолял, ни уговаривал его отец, ничего с поэтом сделать не мог: он остался непреклонен. Тогда отец сам приписал три строфы в заключение и принёс мне оба стихотворения». Переписанные рукой Екатерины Ивановны стихи были приложены к письму Бибикова и тогда же, 12 июля 1834 г., посланы А.Х. Бенкендорфу. Как чрезвычайно ценный во многих отношениях и весьма характерный документ мы решаемся привести его здесь в переводе целиком****. Письмо на французском языке.

«Многоуважаемый граф.
     В 1826 году я первый обратил Ваше внимание на воспитанника Московского университета Полежаева. разрешите мне также и в его пользу говорить Вам одним из первых.
     Он во всех отношениях заслуживает Вашего покровительства. В течение восьми лет, удалённый в армию, он проделал все кавказские походы и два раза был представляем к офицерскому званию. Он отказался от заблуждений юности и всецело изменил своё поведение.
     Этою весною плохое состояние моего здоровья привело меня в Зарайск, где стоял лагерем его полк. Я сблизился с молодым человеком как для того, чтобы получить удовольствие от его литературных дарований, так и для того, чтобы ознакомиться с его взглядами, и нашёл его так сказать переродившимся [reg;ner;]. Это правда, которую Вам могут засвидетельствовать его начальники. Я льщу себя надеждой, что Ваше Сиятельство знаете мою суровость в этой части и уверены, что во мне всегда имеете бдительного стража [une vedelte fid;le qui veille…], чуткого к интересам своим, интересам нашим и всего человечества.
     Я возьму на себя смелость напомнить Вам, что только восемнадцать лет было Полежаеву, когда он написал дерзкие [impiers] стихи, и что, несмотря на неопытность и горячность, он остался неколебимо чужд всем либеральным кружкам, и голос его никогда не звучал против правительства. Я посылаю Вам его произведения, которых было несколько изданий, и его последнее стихотворение, которое так хорошо рисует надежду его на милосердие Его Величества. Я падаю к ногам Вашего Сиятельства [Je me jette au pieds…] и, как христианин, как отец семейства и, наконец, как литератор, заклинаю Вас принять на себя посредничество [et vous conjure… d;entrec;der…] и добиться, чтобы он был произведён в офицеры. Спасите несчастного, пока горе не угасило ещё священного пламени, его одушевляющего. Будучи возвращён обществу и литературе отеческой добротой Его Величества, он благословит благодетельную руку, которая его спасёт, и развитые его дарования сделают честь и славу нашей литературе.
               С чувством самого высокого уважения и глубокого почтения имею честь быть
               Вашего Сиятельства почтительнейший и покорнейший слуга
                И. Бибиков
12 июля 1834 г.

     «Дело о высочайшем воззрении на участь унтер-офицера Тарутинского егерского полка Полежаева» содержит вызванную письмом Бибикова переписку*****. Бенкендорф не отказался взять на себя посредничество и передать «милостивое усмотрение военного министра», могущественного А.И. Чернышева, сообщённые Бибиковым сведения. Они были переданы им, как «полученные от частного лица, заслуживающего доверия»******.
     Начальник Главного штаба 1-й армии Н.Н. Муравьёв, на запрос генерал-адъютанта Клейнмихеля о поведении Полежаева, сообщил о засвидетельствованном ближайшим начальством усердии к службе и хорошем поведении унтер-офицера Полежаева. Поэт был признан «заслуживающим монаршего воззрения»*******.
     Однако это воззрение было для Полежаева неблагоприятно: 29 ноября того же года высочайше повелено было «производством унтер-офицера Полежаева в прапорщики повременить»********.
     Неблагоприятному этому воззрению предшествовало и определило его следующее, до сих пор неизвестное обстоятельство.
     9 февраля 1829 г., вскоре после выступления 14-й дивизии на Кавказ, шеф жандармов А.Х. Бенкендорф препроводил «для соображений» московскому жандармскому генералу А.А. Волкову доставленную ему записку о Московском университете, с приложением стихов, приписываемых бывшему студенту Полежаеву. Автором этой анонимной записки, как о том свидетельствует карандашная надпись в заголовке, являлся Шервуд, известный предатель декабристов.
     Довольно обширная и велеречивая, составленная в выражениях правительственных деклараций этого времени и сочинений доносительного жанра, записка в качестве особого приложения имела тетрадь на девяти страницах, содержащую в копии семь стихотворений Полежаева. В четырёх стихотворениях гражданский мотив, придушенный в его творчестве, резко звучит то тембром политического памфлета, то не менее знакомым читателю его стихотворений голосом гражданской скорби.

Изменила судьба…
Навсегда решена
С самовластье борьба,
И родная страна
Палачу отдана!
          («Вечерняя заря»)

Неожиданный и сильный аккорд заканчивает стихотворение «Рок»:

И Русь как кур передушил
Ефрейтор-император!
          («Рок»)

     Тетрадь, доставленная Шервудом, хранилась III Отделением «до поры». Вместе с доносом она составила первые страницы «Дела о московском университете и стихотворениях, приписываемых студенту Полежаеву». Через пять лет к этому делу были подшиты и горячее предстательство И.П. Бибикова, приведённое выше, и черновик отношения Бенкендорфа к военному министру и, наконец, рапорт военного министра Бенкендорфу с сообщением известной уже читателю царской воли. Дело закончилось 9 декабря 1834 г. Грустный итог хлопот Бибикова сделался известен Полежаеву не ранее нового 1835 г.

     * Указом 26 февраля 1828 г. полковник жандармского полка И.П. Бибиков увольняется в отставку (дело I отд., 2-го стола, № 117, св. 682, по рапорту генерал-адъютанта Бенкендорфа об увольнении от службы жандармского полковника Бибикова, 19 февраля 1828 г.).
     ** «Стихотворения А. Полежаева». Эпиграф: «Honny soit qui mal y pense. Montaigne». Москва 1832, в типографии Лазаревых института восточных языков, 1832, в 12-ю долю листа, 283 стр. и IV, с посвящением: «Другу моему А.П.Л.».
     «Эрпели» и «Чир-Юрт». Две поэмы А. Полежаева (тот же эпиграф на английском языке). Москва, в той же типографии, 1832, в 12-ю долю листа, 132 стр. При первой поэме – посвящение воинам Кавказа, при второй – «А.П.Л.».
     За год появились об указанных книгах след. отзывы и рецензии: «Московский телеграф», №№ 11, 16, 18; «Молва», №№ 71 и 145; «Литературные прибавления к «Русскому инвалиду», №№ 13, 83; «Северная пчела», №№ 222, 270 и 271. На обложках №№ 12 (июнь) и 16 (август) за 1832 г. печаталось: «В конторе «Московского телеграфа», состоящей у тверских ворот, напротив Страстного монастыря, в доме г-на Римского-Корсакова, под № 2, продаются следующие книги: Стихотворения А. Полежаева. М. 1832, в бум. 10 руб. асс.; «Эрпели» и «Чир-Юрт», две поэмы Полежаева, М. 1832, в бум. 5 руб. асс.».
     *** Екатерина Ивановна Бибикова, в замужестве Раевская (1818-1899) – дочь Ивана Петровича Бибикова, в 1826 г. предавшего Полежаева в руки III Отделения и позднее энергично, но безуспешно покровительствовавшего ему. Е.И. получила тщательное домашнее образование, литературное, музыкальное и художественное. Портрет Полежаева (акварель) писан ею в 16-летнем возрасте. В 70-х и 80-х годах Е.И. писала в русских исторических журналах воспоминания. Кроме цитированной «Встречи с А.И. Полежаевым» («Русский архив», 1882, кн. 6, стр. 233-243), ею под тем же псевдонимом «Старушки из степи» даны: «Приживальщики и приживалки» («Русский архив», 1883, № 3, стр. 70); «Заметка о гр. Е.П. Ростопчиной» («Русский архив», 1885, № 10, стр. 299-303); и под фамилией Раевской – «Воспоминания» («Исторический вестник», 1899, № 9). Перечисленные её статьи освещают как некоторые стороны её несомненно незаурядной личности, так и дают значительный материал для характеристики семьи её отца, а также быта и понятий среднего дворянства эпохи крушения крепостничества.
     **** «Дело III Отд. Собств. Е.И.В. канцелярии о Московском университете и о стихах, приписываемых студенту Полежаеву», III Отд., I экспед. 75, 1829, лл. 15 и 16.
     ***** № 852. Дело по 3-му столу II отд. инсп. Департ. Военного министерства «О монаршем воззрении на участь унтер-офицера Тарутинского егерского полка Полежаева», № 11097, начато 10. XI. 1834 г., кончено 4. XII. 1834 г., на 10 лл.
     ****** Дело III Отд. О Московском университете, л. 18.
     ******* «О монаршем воззрении на участь…», лл. 5 и 6.
     ******** Дело III Отд. О Московском университете, л. 19.
(стр. 109-118)
   

     Поэт в назначенный срок не вернулся в лагерь. На квартиру Бибиковых явился присланный полковником фельдфебель отыскать беглеца»*.
     Яркий эпизод трагически осветил поэту безнадёжность его положения, и, вслед за стремительным подъёмом надежд, веры в собственные силы, иллюзий, возможности спасения и избавления, его захватила апатия, которая уж не покидала его до конца.
     В это время земляки принесли в Москву из далёкой Рузаевки известие о смерти А.Н. Струйского. Связь между ним и племянником давно порвалась, но образ дяди, павшего жертвою народного раздражения, воскресил в памяти поэта давнюю расправу его отца с Михаилом Семёновым. Со смертью дяди падала ещё одна надежда**.

     * Старушки из степи «Воспоминания о Полежаеве» («Русский архив», 1882, VI, стр. 233-243)
     ** В 1829 г. дядя поэта, А.Н. Струйский, вышел по болезни в отставку и уехал в Рузаевку, где занялся хозяйством. Здесь в голодный 1834 г., 2 июля, он был зарублен его дворовым Семёном Антоновым Куратовым. Основными причинами убийства следует, по-видимому, считать злоупотребления в продовольствовании крестьян в голодный год, суровую систему взысканий с крепостных крестьян (порка, арест в ткацкой на хлебе и воде, обритие половины головы и проч.), наконец – излюбленные помещиком военные формы повинностей (караулы, посты, наряды), однако не последнюю роль играла его вспыльчивость. Эти причины вызвали ожесточение крестьян, нашедшее себе выход в заговоре. Следственное дело об его убийстве подтверждается устным преданием крестьян: «страшный барин» называли его допрашиваемые плотники в день его смерти (лл. 33-34 следственного дела инсарского уездного суда об убийстве гвардии полковника Струйского), «благой барин» характеризовал его устная молва (рассказ сторожа Шигелова, записанный в Покрышкине в 1861 г. Л.И. Поливановым).
(стр. 119-120)

    
     С осени 1834 г. Тарутинский егерский полк расквартировывается в Жиздре, Калужской губ. <…>
     Такое расположение Тарутинский полк сохранял из года в год до 1837 г., когда войска с 1 мая по 1 сентября оставались в Москве. Пребывание поэта вместе с полком в пределах Жиздринского уезда в 1834-1837 гг. – страница, до сих пор в биографии неизвестная*. Небогатые событиями стоянки на зимних квартирах отражены двумя стихотворениями: «Село Печки» (стр. 262) и «Нечто о двух братьях Львовых» (стр. 258), оба в сатирическом и юмористическом роде. Пребывание Полежаева не сохранилось в памяти жиздринских старожилов. Вряд ли можно рассчитывать на пополнение этого глухого пункта его биографии.

     * Единственное указание о пребывании Полежаева в Калужской губ. имеем в изданных под ред. П.А. Ефремова стихотворениях поэта, в примечании к стих. «На память о себе» (стр. 539). Находясь в Мещовске (Калужской губ.), поэт оставил это стихотворение на память И.Ф. Чупрову, смотрителю духовного училища (отцу известного профессора-экономиста А.И. Чупрова).
(стр. 120-121)


     Картины угасания поэта, отрывочные и не всегда ясные, даны в воспоминаниях В.И. Ленца, реставрированных по памяти К.Н. Макаровым («Исторический вестник», 1891, апрель). Капитан артиллерии Владимир Иванович Ленц приезжал в 1836 г. в Москву и здесь несколько раз встречался с поэтом. К В.И. Ленцу поэт искренне привязался и не раз ночевал у него, отпрашиваясь у начальства. Тогда же Ленц составил о поэте воспоминания и нарисовал с него два портрета в профиль: один – карандашом, а другой – акварелью. Последний вместе с рукописью воспоминаний он подарил Н.П. Макарову*. К сожалению, рукопись в 1886 г. была случайно уничтожена детьми, и К.Н. Макаров по свежему воспоминанию восстановил из неё несколько наилучше сохранённых памятью эпизодов. Макаров не сообщает, где встретились и познакомились Ленц и Полежаев. Ленц следующим образом рисует физический облик поэта: «Брюнет, невысокого роста, довольно широкоплечий, с некрасивым, но выразительным и оригинальным лицом; у него был правильный и довольно длинный нос; причёска, более или менее верно переданная на его литографических портретах, нависшие усы, закрывавшие почти весь рот и круглый мясистый подбородок. Самой выразительной чертой его физиономии были, конечно, большие чёрные глаза, светившиеся умом, энергией, благородством и какой-то высшей духовной силой. Руки Полежаева сильно дрожали, что, вместе с несколько припухшим лицом и преждевременной сединой в волосах, показывало пристрастие поэта к спиртным напиткам.
     – Скоро помирать буду, чувствую я это, – говаривал он Ленцу.
     – А зачем вы так много вина пьёте? Ведь это яд для вас.
     – Что об этом рассуждать, – грустно отвечал Полежаев, махнув рукой, – от смерти не уйдёшь, да я и не боюсь её: пусть приходит, а не пить – не жить. Выпьешь стакан – забудешься: ведь я живу-то – не на лаврах почиваю, да и не думаю, чтобы водка мне вредила, в прежнее время я ею ото всех болезней лечился. После полубутылки пропотеешь хорошенько – и всю боль как рукой снимет, хоть танцуй».
     Напиваясь пьян, Полежаев, по свидетельству Ленца, становился молчалив, обидчив, раздражителен и проклинал весь свет; всё это обыкновенно кончалось двенадцатичасовым сном, извинениями и расспросами: «не сказал ли я чего непристойного, не наговорил ли вздору?»
     Несмотря на свою не только бедность, но в полном смысле слова нищету, Полежаев не дорожил деньгами, а если кто-нибудь помогал ему (что случалось не часто), он или отдавал деньги таким же беднякам, каким был сам, или же просто пропивал их.
     Видя крайне стеснённое положение поэта, Ленц предложил ему денег «взаймы». Поэт сначала и слышать не хотел о помощи и только после долгих убеждений принял подарок.
     Но деньги Ленца впрок не пошли; в тот же день, проходя мимо одного кабака, Ленц услышал знакомый хриплый голос, неистово декламирующий какие-то стихи Пушкина. Посмотрев в окно, Ленц увидел такую картину. За столом, уставленным водкой и пивом, сидел Полежаев, совсем пьяный, обнявшись с двумя дюжими солдатами, отчаянно жестикулировал и беспрестанно ударял по плечам собутыльников.
     Трезвый поэт был совсем другим. С людьми малознакомыми Полежаев был неразговорчив и дичился их.
     Сойдясь с кем-либо поближе, Полежаев, особенно когда был в духе, много говорил, прекрасно читал стихи, свои и чужие и, как у Бибикова, увлекательно передавал эпизоды из своей боевой жизни. Рассказывая иногда анекдоты, Полежаев на самом деле был далеко не весел. Ему трудно бывало, несмотря на все старания, скрывать постоянную затаённую тоску, угнетавшую его. На лицо его нередко среди самого оживлённого разговора внезапно набегала туча. Полежаев хмурился, задумывался, а потом, спохватившись, напускал на себя весёлость, неестественную развязность, что особенно тяжело действовало на Ленца, так как под этой весёлостью чувствовались слёзы. Поэт не выставлял наружу своих переживаний. Он был слишком горд, чтобы поверять свои душевные переживания даже и другу. «К чему киснуть и ходить с постной физиономией: эти горю не поможешь», – не раз говаривал он Ленцу.
     Чувствовался уже упадок интереса к жизни. Ко всему окружавшему поэт относился крайне апатично, был очень рассеян, неряшлив и постоянно ходил в разорванной одежде. И это при строгости военной дисциплины николаевских времён.
     Однажды как-то Полежаев пришёл к Ленцу в чрезвычайном возбуждении. Разумеется, Ленц подумал, что поэт пьян, но вышло на поверку совсем иначе.
     – Что с вами, Александр Иванович? – спросил его Ленц.
     Оказалось, что его генерал распёк, как дрожащим голосом ответил поэт. «Генерал какой-то, постоянно пьяный бурбон, разнёс поэта за неряшливость, за то, что пуговица у мундира оторвалась», – задыхаясь, ответил Полежаев, хотел ещё что-то сказать, но не выдержал, остановился на полуслове и, схватившись за голову, зарыдал».
     По отъезде своём из Москвы Ленц некоторое время переписывался с Полежаевым. Во всех письмах поэта говорилось об ожидании скорой смерти.

     * К.Н. Макаров «Воспоминания о Полежаеве» («Исторический вестник», 1891, апрель, стр. 776), там же сведения о портретах Полежаева.
(стр. 121-124)


     О последних годах жизни поэта известно очень мало. В 1836-1837 гг. часть Тарутинского полка несла караулы в Москве. В числе унтер-офицеров здесь коротал остаток своих дней и Полежаев. Мало кто его знал и мало кто о нём справлялся. Старых товарищей судьба разбросала в разные углы, Струйские – со смерти дяди Александра Николаевича – забыли, цензура утесняла. «Разбитая арфа», «Часы выздоровления», «Царь охоты» – таков длинный список произведений, отвергнутых Московским цензурным комитетом. Одиночество, заброшенность, полуголодное существование, нищета – вот скорбные итоги жизни «вольного певца». И всё же до конца поэт был внутренне бодр. В его надломленном организме находились силы для юмора, для реалистических красок, для шутки. Весной 1837 г. довелось поэту провести несколько отрадных дней под Муромом в семье Василия Алексеевича Бурцова. Товарищ его по университету, отставной (с 1833 г.) гусар Бурцов был на несколько лет моложе (поступил в университет в 1824 г. – окончил в 1827 г.). В шуточной поэме Полежаева «Царь охоты»* обрисован бесшабашный кружок муромских охотников, с «царём охоты» Бурцовым во главе. Встреченный как соперник, Долгиос (таким прозвищем величали поэта) вскоре должен был признать над собой первенство «царя охоты». Как и в Ильинском у Бибикова, муромский отпуск оживил литературные планы поэта, но лишь на короткий промежуток.
     16 июля 1837 г. Полежаев был вновь представлен начальством к производству в офицеры. Поэт об этом представлении знал. Надежды и планы бурно оживляют в нём творческие силы: о том свидетельствуют четыре перевода из Легуве и Гюго, ряд оригинальных стихотворений, дружеское произведение «Царь охоты».
     Однако это напряжение подъёма и надежд не удержалось: внезапно, по причинам, вероятно, навсегда утраченным для биографа, оно завершилось катастрофой: бегством и бурным запоем…
     Полежаев самовольно оставил полк, куда-то пропал и даже пропил свою амуницию. Его нашли, вернули в полк и наказали розгами**. О степени жестокости этого истязания можно судить по словам батальонного адъютанта М.П. Перфильева: «долгое время после наказания поэта из его спины вытаскивали прутья»***.
     25 сентября поэт поступил в Московский военный госпиталь в злейшей чахотке, давно и настойчиво его караулившей. К рождеству он стал чувствовать себя очень дурно, страшно изменился физически и нравственно, сделался религиозен****. В декабре и первых числах января им написаны последние стихотворения: «Из VIII главы Иоанна» («Грешница») и последнее послание к А.П. Лозовскому («Чахотка»). Из клочков его дневника на скорбных листках госпиталя мы узнаём, что и в последние дни жизни поэт возвращался мыслью к началу своего несчастия – зачислению на военную службу, а о бестрепетном своём ответе Николаю он продолжал вспоминать с волнением, как об исполненном трудном долге*****.
     Поэт умирал…
     Между тем формуляр его не был опорочен, и 12 декабря представление его было конфирмовано в общем списке разжалованных 6-го пехотного корпуса: «За отличную усердную службу и нравственное поведение» жаловался поэту чин прапорщика с оставлением в том же полку******. Только 27 декабря последовал обещанный приказ; дивизионная канцелярия в Калуге и полковая в Жиздре уведомили о том не ранее 10 января, а может быть, и опоздали уведомлением. Избавление несла смерть, остановив сердце поэта 16 января.
     Друзья поэта с трудом разыскали его тело в больничном морге*******. Неизвестные сослуживцы позаботились нарядить умершего в сюртук офицера. Неизвестный художник исполнил с натуры последний портрет…
     Горячо любивший поэта, такой же, как он горемыка, поэт Л.А. Якубович много хлопотал о памятнике на его могилу, горько сетовал на Струйского********, но ни сам Якубович, ни друзья Полежаева памятника, способного сопротивляться времени, не осилили.
     Семёновское кладбище в числе безымянных могил столичной бедноты приняло гроб Полежаева*********.

     * Василий Алексеевич Бурцов, сын муромского помещика, уездного предводителя дворянства, род. около 1807 г., учился в Московском университете одновременно с Полежаевым, но на нравственно-политическом отделении, которое и окончил в 1827 г. («Архив правления Московского университета» по 2-му ст., № 425, и по 1-му ст., № 27). В 1831 г. вступил в военную службу унтер-офицером в гусарский короля Виртембергского полк, но в 1834 г. «по расстроенным домашним обстоятельствам» вышел в отставку. В формулярном списке за отцом В.А. Бурцова – Алексеем Бурцовым в разных губерниях показано всего 383 души. («Архив Московского университета», Дело № 425 по 2-му ст. за 1824 г.). Действие стихотворения «Царь охоты» происходит в «весёлой муромской земле» и, очевидно, в имении отца В.А. – Алексея Ивановича.
     ** Е.А. Дроздова-Комарова «Воспоминания об А.И. Полежаеве, обработанные Белозерским» («Исторический вестник», 1895, ноябрь).
     *** Там же. Михаил Павлович Перфильев в 1833-1838 гг. батальонный адъютант Тарутинского егерского полка («Дивизионные списки 17-й пехотной дивизии», «Лефортовский военно-исторический архив»).
     **** Там же. 
     ***** А. Дуниным в газете «Народная Сибирь», от 28 января 1919 г., сообщены «по памяти» отрывки из найденного им в Москве дневника Полежаева, ведённого поэтом в Военном госпитале на засаленных скорбных листках госпиталя. Предшествующие ошибки А. Дунина в определении новых полежаевских текстов и проявленный им недостаток критического чутья («Рукописи из зелёного портфеля») побуждают воздержаться от пользования этими приблизительными, восстановленными «по памяти» текстами.
     ****** Военного министерства инсп. департ. III отд. 1-го ст., № 669, «По представлению командира 6-го пехотного корпуса о пожаловании наград нижним чинам, разжалованным в сие звание за проступки из офицеров», св. 1005, начата 25. X. 1837 г., кончен 31. I. 1838 г.; см. лл. 6, 10, 47-54, 80.
     ******* По рассказу А.И. Герцена, один из друзей Полежаева явился в госпиталь просить тело для погребения, и только после усиленных поисков нашли в подвале труп поэта – он валялся под другими, крысы объели ему одну ногу (А.И. Герцен «Былое и думы», под ред. Л.Б. Каменева, Гиз, 1931, т. I, стр. 137).
     ******** «Из записок И.П. Сахарова» («Русский архив», 1873, № 6, стр. 951).
     ********* В метрической книге при церкви Московского военного госпиталя за 1838 г. под № 48 записано: «1838 года января 16 дня Тарутинского егерского полка прапорщик Александр Полежаев от чахотки умер и священником Петром Магницким на Семёновском кладбище погребён»
(стр. 124-128)