Двадцать пятый

   Век буду благодарен Лохматому.
   Я прежде как жил? Работал как папа Карло, а получал, как Буратино. Шесть монет в час. Причем за работу, где и присесть некогда, а к концу дня спина ноет, словно я не перегрузке, а на каторге вкалываю. Только на горизонте замаячит передышка — мастер тут как тут:
— Надо всё убрать на второй площадке, завтра большая погрузка. Потом территорию почистить.
   У него какой-то бзик — чуть что, сразу приказы об уборке раздаёт.
   Тут-то мне и попался Лохматый. Мы как-то сидели в пивной, я жаловался на жизнь, а он и говорит:
— Кончай ты с этим перевалом. Грузчики везде нужны. Мне говорили, что на прирельсовом складе место освободилось. Завтра беги туда.
   И я побежал. И чтобы вы думали? Взяли. Семь с полтиной в час. Чувствуете разницу между шестью и семью с полтиной? Я как услышал, так сразу в уме прикинул: после первой же получки пойду к коменданту и попрошу комнату получше. Чтобы свой туалет был. И душ. Всего шестьдесят монет разница. А потом Милу, что в супере кассиром работает, к себе в гости приглашу. А то она не очень-то на мои ухаживания отзывается, думает, что я ничего добиваться в жизни не умею.  Пусть видит, что и я не лыком шит.
   Но если бы дело только в деньгах было... Работа совсем другая. Многие грузы из вагонов прямо на машины идут. Загрузил машину – всё чинно, аккуратно, только то, что в накладной, и… Сажусь в эту машину возле водителя на мягкое сидение, и едем куда велено. Там я машину разгружаю. Едем обратно. На мягком сидении под музыку кайфуем. Это тоже моё рабочее время – чтоб вы знали. Час туда – час – назад. Получается, что за два часа, что я рядом с водителем кайфовал, мне пятнадцать монет накапали. И с рабочими часами порядок: пришёл – карточку пробил, ушёл – тоже отметил. Честно, не то, что на перевале. Там мастер переработок не замечал, говорил, что меньше часа не засчитывается.
   Всё шло своим чередом, пока однажды…
   В середине дня подзывает мастер и даёт листок:
– Машина Хаберта становится под погрузку. Прямо из вагона 24 ящика с чем-то дорогим, так что осторожно!!! И отправляешься с ним!
Мне что, в новинку такое? Любителей клеить этикетки «Осторожно!», «Верх», «Не кантовать» не перевелось, кого этим удивишь?
   Машину прямо к вагону подогнали, трап положили, и я на тележке ящик за ящиком перетащил. Они все одинаковые, килограмм под сто каждый. Хаберт погрузку контролирует, ящики по номерам в ведомость заносит. Ему с заказчиком разговаривать, вот он и следит. А я грузчик, с меня что взять?
   Погрузили ящики, закрыли борт – и в дорогу. Выехали в три часа, езды до Бершета, куда нам надо было час, ещё час на разгрузку, и час на обратную дорогу – назад вернёмся к пяти. Час переработки, причём проведу его сидя возле водителя. Неплохо.
   Ехали спокойно. Хаберт уже не молод, ему лет пятьдесят, от таких сюрпризов не бывает. Доехали спокойно.
   Заказчик, принимавший груз, был строг. Каждый ящик осматривал, номер с ведомостью сличал, пломбы проверял, но помогать – иногда получатели грузов помогают – ему в голову не пришло. Пришлось и Хаберту засучить рукава – иначе не получалось.
   Закончили выгрузку – смотрим, а передней части кузова ещё один ящик лежит. Немного похож на те, что мы выгружали, но подлиннее и пониже. Такие же наклейки - «Верх» и «Не кантовать», но ни номера, ни пломбы.
– Откуда это? – спрашивает Хаберт.
   А я сам смотрю на этот ящик, как баран на новые ворота. Не грузил я такой ящик.
– При тебе же грузил, – отвечаю. – Не было такого. И номера на нём нет.
– Если не было, откуда взялся?
– Может, подбросили? – предположил я. Глупо, конечно. Ящик в два метра и под сто килограмм сам в кузов не запрыгнет.
   Пока мы с Хабертом недоумевали и препирались, заказчик торопить стал – покидайте территорию предприятия. Пришлось трогаться.
   Едем, а Хаберт себе места не находит.
– Не было его, когда выезжали! Я, перед тем как борт закрыть, все пересчитал, двадцать четыре было!
   Я молчу, а он не унимается:
– Контролёр смотрел, когда выезжали! Он же обязан проверять, что ящиков ровно столько, сколько в накладной!
   Хаберт нервничать стал. Метелит контролёра и в хвост, и в гриву. А что может быть хуже нервничающего водителя?
– Контролёру по башке дадут, если поймут, что он машину не проверил при выезде.
– А нам не дадут? Спросят: какого лешего вы не свой груз взяли?
   Могут спросить. На прирельсовом складе всяких ящиков, мешков и коробок тьма тьмущая. Если контроля не будет – растащат потихоньку.
   Ещё минут десять Хаберт ерзал, а затем вдруг резко затормозил и остановил машину на обочине.
– Не могу! Надо просмотреть, что это за ящик. Нам, может, проще выкинуть его будет, чем возвращаться с ним.
   В этом был резон.
   Полезли в кузов. Осмотрели ящик со всех сторон. Ни номера, ни конверта с бумагами приклеенного, ни надписи какой. Но по бокам деревянные ручки аккуратные – чтобы четыре человека могли нести, крышка – на болтах.
– Берём отвёртки и вскрываем! – командует Хаберт.
   У него в машине есть ящик с инструментами, так что проблем не было. Отвёртку побольше он взял себе, а поменьше – дал мне. Поэтому, наверное, открутить болты со своей стороны у него получилось быстрее, чем у меня, и он с нетерпением ждал, когда я выкручу последний. Стоило мне сказать «последний» - как он тут же приподнял крышку.
   Далее случилось то, чего я не ожидал. Он издал жуткий вопль и бросился в сторону. Хорошо, что машина крытая. Брезент удержал его, иначе бы он вывалился за борт. Хаберт отшатнулся, глянул на меня дикими глазами, и бросился в другую сторону. Хотел было уже перемахнуть через борт, но остановился.
– Там! Там! Там… – он показывал пальцем на ящик.
   Я понял, что там что-то ужасное. Но я не такой впечатлительный, как Хаберт, и потому решительно приподнял крышку.
   В ящике лежал густо пересыпанный стружками труп. Тело было видно лишь местами. Но я всё же разобрал, что это женщина. Обнажённая – ни клочка одежды, со скрещёнными на груди руками. Вернул крышку на место.
Хаберт уже выпрыгнул из кузова.
– Что делать будем?
– Сообщим в полицию… – предложил я.
– Идиот!!! Нас же и арестуют! Ты как объяснишь, откуда ящик? С неба упал?
   Я задумался.
– Сбросить ящик с машины – и дело с концом.
   Хаберт почесал в затылке.
– В твоём предложении что-то есть. Километрах в пяти отсюда от шоссе просёлочная дорога отходит, через лес. Свернём, отъедем на пару километров, где лес погуще, выгрузим этот ящик и оттащим в сторону, чтобы с дороги не было видно. Пока найдут… Да и кто искать будет?
   Я задумался.
– А может, её не убили. Умерла своей смертью, от болезни, вот и отправили покойницу хоронить в родные места. А мы её – в лес…
– Покойников в гробах отправляют. И потом – как этот ящик в нашей машине оказался? Не знаешь? Тогда слушай, что я тебе говорю!
   Он направился к кабине. Я пошёл следом.
   Только в кабине я обратил внимание, что у Хаберта дрожат руки. И сам он весь побледнел. Поэтому, наверное, и ехал осторожно, боялся растрясти тот жуткий груз, что в кузове.
   Просёлочная дорога открылась там, где ей и полагалось быть. Проехали с километр, как Хаберт остановился и бросил руль.
– Не могу дальше! Полезай в кузов, вытаскивай гроб. Ты наверху, я снизу его приму.
   Опустили борт, и я забрался в кузов.
– Закрыть ящик на болты? – поинтересовался я.
   Его этот вопрос поставил в тупик. Он долго размышлял, а потом говорит:
– На пару болтов, только чтобы крышка не слетела.
   Я поднял валявшуюся на дне кузова отвёртку и подошел к ящику, чтобы поправить крышку, которая от тряски немного сдвинулась. Взял за край, и…
   Глаза у женщины были открыты. А в прошлый раз, когда я глядел на неё, были закрыты. Сами от тряски открылись? Разве такое бывает? А затем понял, что не просто открыты, а что она смотрит на меня.
   Я мог повторить прыжок Хаберта. Но у меня нервы покрепче, я всего лишь отступил на шаг. Крышка с гулким стуком упала на дно кузова.
   Женщина в ящике повернула голову ко мне, и затем села. Стружки начали осыпаться на пол. Она стала медленно и совершенно спокойно стала отряхивать с себя те, что прилипли к телу. Не старуха, но и не молода, не скажешь, что симпатична, но и уродиной не назовёшь. Длинные рыжие, местами с проседью, волосы стекали по плечам.
   Раздался вопль. Сцена вставания из гроба впечатлительному Хаберту показалась невыносимой, и он бросился наутёк.
   Я хотел спросить у неё – кто такая? – но ожившая женщина меня опередила.
– Ты кто? – спросила она. Голос резкий, отталкивающий, неприятный, но властный. Всякий интерес от созерцания голой женщины исчез.
– Грузчик… – в другой ситуации я бы не откровенничал, но тут…
   Рыжеволосая осмотрела кузов, словно оценивая, куда её занесла судьба. Затем окончательно вылезла из ящика. Стряхнула прилипшие у ногам стружки и уселась на край ящика.
– Чего уставился? – резко спросила она. – Голых баб что ли не видел? Куда везли меня?
– В лес, – сказал я. – Но мы тут не при чём… мы не грузили ящик в машину. Он как-то сам…
– Сам-сам, – передразнила она. – Без тебя знаю. Скидывай рубаху, я хоть как-то прикроюсь, а то ты вижу, дар речи потерял.
   Голос властный, наш мастер наш ей в подмётки не годится. Я сбросил рабочую тужурку, снял рубашку и протянул рыжеволосой. Она спокойно натянула её – получалось что-то вроде короткого платья на пуговицах. Подошла к краю кузова и плавно спрыгнула на землю. Бросила на меня оценивающий взгляд и с усмешкой бросила:
– Ладно, живи. Тебя чем наградить за то, что из узилища меня вытащил?
   Что такое «узилище» - я не знал. Наверное, что-то жуткое, похожее на гроб, в который её живой уложили. А что попросить? Денег при ней нет, голая совсем – не считая моей рубашки. Вот я брякнул первое, что в голову пришло:
– Хочу, чтобы эта машина моей стала!
   Она хмыкнула и в лес ушла. Не оборачиваясь.
   Я следил за ней, пока не скрылась среди деревьев.
   Потом стал ждать, когда вернётся Хаберт.
   Потом выбросил пустой ящик из машины.
   Потом пошёл искать Хаберта.
   Нашёл его совсем неподалёку. Он залез на раскидистый дуб и сверху наблюдал за происходящем. Я снизу начал уверять Хаберта, что та женщина убежала в лес. Он не сразу, но поверил. До машины мне пришлось вести его за руку.
Обратно рулил я. Хаберт уже был относительно спокоен, но стоило ему прикоснуться к рулю, как руки начинали дрожать. Не по годам впечатлителен. И хотя я первый раз вёл грузовик, доехали благополучно.
   Я советовал ему дома напиться как следует и на следующий день взять отпуск, но он всё равно припёрся на работу. Объяснять, почему мы вернулись в девять вечера.
   Я думал – придумает что-нибудь. Но он стал рассказывать про двадцать пятый ящик и хозяин вызвал психичку. И Хаберта увезли в больницу. Больше мы его не видели. Говорят, что после выписки он сменил профессию.
   Я не стал подтверждать его рассказ. И опровергать – тоже. Сказал, что спал и ничего не помню. Хозяин сердится, кричал на меня, грозился с работы выгнать, но товарищи заступились.
   Машина недели две стояла на площадке без дела. Приходили новые водители, садились за руль, пробовали проехать пару километров, и с гримасой – слово их пытались накормить чем-то кислым – отказывались работать на ней. После седьмого водителя, хозяин позвал меня к себе. И прежде, чем начать разговор, запер дверь на замок.
   О чём наш разговор был – только нас двоих и касается. Только продал мне эту машину за тысячу монет. Вы не ослышались – за одну только тысячу. Знаете, сколько стоит такой грузовик, если покупать его, как полагается?
   Меня вместе с грузовиком в транспортный кооператив взяли. Про те семь с полтиной теперь со смехом вспоминаю.
   Но самое главное – как только я рассказал Миле, что членом кооператива стал, так…
   Век буду благодарен Лохматому.