Херманн Хессе. Сиддартха. Гл. 9 Перевозчик

      Хочу здесь остаться, возле этой реки, думал Сиддартха. Та самая река, через которую я перебирался на пути к большим детям, меня приветливый лодочник на другой берег перевозил, к нему и пойду, из его хижины пошла моя дорога в новую жизнь, которая потом состарилась и умерла, так пусть и моя нынешняя дорога, нынешняя новая жизнь возьмёт там начало!
      Он с нежностью вглядывался в бегущий поток, в прозрачно-зелёную глубь, в хрустальную сеть её таинственных узоров. Переливчатые жемчужины поднимались из подводных глубин, тихие пузыри сплывали по зеркальной глади над синевой отражённого неба. Тысячью глаз на него смотрела река, зелёных, белых, хрустальных, небесно-синих. Как он любил эти воды, каким восторгом они отзывались в нём, как был он им благодарен! И слышал в сердце вновь пробудившийся и обращённый к нему голос, который говорил: "Люби эту реку! Останься с ней рядом! Учись у неё!" О да, он желал у неё учиться, слушать и слушать её. Кто понял бы реку и её тайны, казалось ему, тот понял бы и многое другое, многие тайны, все тайны.
      Но из всех её тайн сегодня виделась только одна, и от неё замирала душа. Он видел: вода бежит и бежит, непрестанно бежит, и всё-таки всегда здесь, всегда и во всякое время всё та же, и при этом каждое мгновенье другая! О, кто бы охватил, понял это! Он - не понимал, не мог охватить, чувствовал лишь предвестье догадки, будто далёкое воспоминание, божественные голоса.
      Сиддартха поднялся, невыносимо буйствовал внутри голод. Заворожённо он двинулся дальше, вверх по тропе, навстречу потоку, вслушиваясь в журчанье воды, прислушиваясь к недовольству голода в пустом животе.
      Когда подошёл к перевозу, лодка покачивалась под берегом наготове, и тот самый перевозчик, который переправлял через реку молодого саману, стоял в лодке, Сиддартха узнал его, да, и он тоже заметно постарел.
      - Перевезёшь? - спросил Сиддартха.
      Перевозчик, удивлённый появлением столь знатного человека, путешествующего пешком, да ещё в одиночку, помог сесть в лодку и оттолкнулся от берега.
      - Чудесную жизнь избрал ты себе, - заговорил гость. - Чудесно, должно быть, день за днём жить возле этих вод, плавать по ним.
      Улыбаясь, раскачивался гребец.
      - Чудесно, господин, всё именно как ты говоришь. Но разве не всякая жизнь, не всякая работа чудесна?
      - Что ж, может быть, а только завидую-то я тебе, твоей работе.
      - Ах, ты бы скоро потерял к ней охоту. Не для людей она в богатых одеждах.
      Сиддартха рассмеялся:
      - Ко мне уже приглядывались сегодня из-за одежд, с недоверием приглядывались. Не заберёшь ли ты, перевозчик, эти мои одежды, которые мне в тягость? У меня ведь, признаться, нет денег, чтобы расплатиться за перевоз.
      - Господин шутит, - рассмеялся перевозчик.
      - Нет, друг, не шучу. Взгляни-ка, ты ведь уже перевозил меня в своей лодке через эту реку за Божью награду. Так перевези и сегодня. Да прими вместо платы одежду.
      - И господин собирается продолжить путешествие без одежды?
      - Ах, больше всего мне бы хотелось и не продолжать путешествие. Больше всего, перевозчик, мне бы хотелось получить от тебя старый фартук и остаться твоим подручным, или нет, скорее учеником, потому что вначале следует ещё выучиться как управляться с лодкой.
      Перевозчик долго вглядывался в лицо незнакомца, пытливо, внимательно.
      - Теперь я тебя узнаю, - сказал он наконец. - Ты как-то ночевал у меня в хижине, давненько то было, больше двадцати лет назад, пожалуй, и я перевёз тебя через реку, и мы расстались добрыми друзьями. А не был ли ты саманой? Вот разве имени твоего не припомню.
      - Имя моё Сиддартха. И верно, я был саманой, когда ты меня видел в тот раз.
      - Ну так привет тебе, Сиддартха! А моё - Васудева. Надеюсь, ты и сегодня станешь моим гостем, опять отдохнёшь и выспишься в хижине, да и расскажешь, откуда идёшь и чем не угодили тебе твои прекрасные одежды.
      Они выплыли на середину реки, и Васудева приналёг на весло, чтобы одолеть  быстрину. Спокойно, уставя взгляд на нос лодки, поводил крепкими руками. Сиддартха сидел наблюдая за ним, и тут вспомнил, как уже тогда, в тот последний день его саманской судьбы, шевельнулась в сердце любовь к этому человеку. Он с радостью принял приглашение Васудевы. Когда пристали к берегу, помог привязать лодку к кольям, а затем перевозчик провёл его в хижину, предложил воды, хлеба, и Сиддартха с охотой поел, с удовольствием отведал и плодов манго, поданных Васудевой. А потом, незадолго перед закатом, они присели на ствол у реки, и Сиддартха рассказал перевозчику о себе, о детстве и своей жизни, какой она увиделась ему сегодня, в час отчаяния. Далеко заполночь длился рассказ.
      Васудева слушал с глубоким вниманием. И, слушая, впитывал в себя всё: происхождение Сиддартхи и детство, все годы учения, поиски, все радости и все муки. Среди достоинств и добродетелей перевозчика эта была одной из величайших, он умел, как лишь немногие, слушать. Сидел не произнося ничего, и говоривший чувствовал, как вбирает в себя Васудева каждое слово, тихо, открыто, с готовностью, ни единого не упуская, никакого не ожидая с нетерпеливостью, не примешивая ни одобрения, ни порицания, только слушает. Сиддартха узнал, какое это счастье исповедоваться такому слушателю, погружая в его сердце свою жизнь, поиск, своё страдание.
      А под конец Сиддартхиной повести, когда он заговорил о дереве у реки, когда заговорил о своём глубоком падении, о священном Ом, и какую любовь ощутил к реке очнувшись от дрёмы, тут перевозчик стал слушать с удвоенным вниманием, весь обратившись в слух, с прикрытыми веками.
      Когда же Сиддартха умолк, наступила долгая тишина, а потом Васудева сказал:
      - Всё как я думал. Река заговорила с тобой. Она и тебе тоже друг, и с тобой она говорит. Это хорошо, очень хорошо. Оставайся со мной Сиддартха, друг мой. Была у меня когда-то жена, её ложе было рядом с моим, но она давно умерла, и я долго оставался один. Что же, будь теперь ты со мной, пищи да места нам двоим хватит.
      - Спасибо тебе, Васудева, - ответил Сиддартха, - благодарю тебя и согласен. Благодарю и за то, что так хорошо меня слушал! Редки люди, которые умели бы слушать, и ни один не встречался мне, который умел бы как ты. И этому я тоже хочу от тебя научиться.
      - Научишься, - уверенно сказал Васудева, - да только не от меня. Слушать меня научила река, научишься и ты у неё. Она знает всё, эта река, от неё можно всему научиться. Видишь, ты уже узнал от потока о том, что хорошо опускаться, устремляться книзу, искать глубины. Богатый и знатный Сиддартха становится подручным гребцом, учёный брахман Сиддартха превращается в перевозчика, и это тебе тоже подсказала река. Научишься ты от неё и остальному.
      Долго помолчав, спросил Сиддартха:
      - Чему - остальному, Васудева?
      Васудева поднялся.
      - Время-то позднее, - сказал он. - Пора нам и поспать. Я не могу рассказать тебе остальное, о друг. Сам узнаешь, а может быть, и уже знаешь. Я, видишь ли, не учёный, не мастер я говорить, не мастер и думать. Только и умею что слушать да смиренно жить по воле богов, большему не научился. Если бы умел про это сказать да учить других, то был бы я, верно, мудрец-мудрецом, а так я лишь перевозчик, и дело моё переправлять людей через реку. Я многих перевёз, тысячи, и для них для всех моя река была не чем иным, как преградой в пути. Они шли, они ехали за деньгами и за работой, их ждали дела, и свадьбы, и святые места, а река им мешала, и перевозчик был тут на то, чтобы им поскорее переправиться через преграду. Но некоторые среди этих тысяч, несколько всего, четверо или пятеро, для которых река перестала быть только препятствием, те услышали её голос, прислушались к ней, река свята стала для них, как стала она для меня... Пойдём-ка мы, Сиддартха, ложиться.
      Сиддартха остался у перевозчика и выучился управляться с лодкой, а не было дела на перевозе, то работал с Васудевой на рисовом поле, собирал хворост или отправлялся нарвать плодов с пизанговых деревьев. Умел вытесать весло, починить лодку, сплести корзину и радовался всему, что узнавал. Быстро бежали дни, месяцы. Но большему, чем мог научить Васудева, его учила река. Он у неё учился без устали. И прежде всего учился слушать, вслушиваться с успокоенным сердцем, с ожидающей раскрытой душой, без страстности, без желания, без суждения, без оценки.
      Он приветливо встречал свои дни, работая и живя обок с Васудевой, и они порой обменивались несколькими фразами, немногими долго и неспеша обдуманными словами. Васудева был не любитель слов, Сиддартхе редко удавалось его разговорить.
      - А ты, - как-то спросил он его, - ты тоже знаешь от реки эту тайну: что времени не существует?
Лицо Васудевы осветилось улыбкой.
      - Да, Сиддартха, заговорил он. - Ты, думаю, о том, что река сразу всюду: у истока и в устье, на водопаде, на перевозе, на быстрине, в море, в горах, всюду одновременно, и что для неё есть только сейчас, ни тени прошедшего или будущего? Это?
      - Да, именно это, - сказал Сиддартха. - И когда я это узнал, то оглянулся на свою жизнь, и это тоже оказалась река, и мальчик Сиддартха оказался отделён от мужчины Сиддартхи, как и от старика Сиддартхи, лишь призрачной тенью, не чем-то действительным. И предыдущие рождения Сиддартхи оказались не прошлым, а его смерть и возвращение к Брахме - не будущим. Ничто не было, ничто и не будет, всё - есть, всё существует, и живо, и существует в настоящем, сейчас. - Сиддартха говорил восторженно, переполняемый глубочайшим счастьем прозрения. - О, ведь всякое страдание - просто время, и все самотерзания и страхи тоже лишь время, и разве всё тягостное и недоброе, всё враждебное на свете не исчезает, не преодолеется,
 стоит только перешагнуть через время, суметь отрешиться от времени.
      Он выговорил это с на едином дыхании, а Васудева светло ему улыбнулся и согласно кивнул, молча кивнул, чуть коснулся ладонью Сиддартхиного плеча, вернулся к работе.
      А в другой раз, когда в дождливые месяцы воды вздулись и бурно шумели, Сиддартха в один из дней снова заговорил:
      - И неправда ли, о друг мой, как много у реки голосов, множество голосов! У неё есть и голос царя, и голос воина, и голос быка, и ночной птицы, и рожающей женщины, и вздыхающего человека, и тысяча других голосов.
      - Всё так, - кивнул Васудева, - в её голосе все голоса всех существ.
      - А знаешь, - продолжил Сиддартха, - какое слово она говорит, когда удаётся услышать разом все десять тысяч её голосов?
      Лицо Васудевы смеялось и лучилось счастьем, он наклонился к Сиддартхе поближе и произнёс ему на ухо священное Ом. И это было именно то, что расслышалось и Сиддартхе.
      И от дня ко дню улыбка Сиддартхи всё более походила на улыбку перевозчика, становилась почти такой же сияющей, почти столь же исполненной счастливого блеска, так же лучащейся светом тысячи мелких морщинок, такой же детской, такой же стариковской. Многие путники, глядя на двоих перевозчиков, принимали их за братьев. Нередко они садились вдвоём на ствол у реки, сидели прислушиваясь к струящимся водам, которые были для них не водой, а голосом жизни, голосом всегда пребывающего, вечно становящегося. И случалось бывало, что, слушая, оба думали об одних и тех же вещах, о какой-нибудь позавчерашней беседе, о ком-нибудь из своих путников, чьё лицо и судьба остались в памяти, о смерти, о собственном детстве, и часто в один и тот же миг, когда река говорила им что-то хорошее, взглядывали друг на друга, думая в точности об одном, оба счастливые одним и тем же ответом на один и тот же вопрос.
      От перевоза и от двоих перевозчиков исходило нечто такое, что чувствовали иные из путников. Случалось, какой-нибудь путник, глянув в лицо одного из перевозчиков, начинал рассказывать о своей жизни, посвящал в свои горести и невзгоды, сознавался в нехорошем, искал утешения и совета. Случалось, кто-нибудь просил разрешения побыть у них вечер, чтобы послушать реку. Заглядывали, бывало, и любопытствующие, которым кто-то сказал, что живут-де на перевозе двое не то мудрецов, не то кудесников или святых. Любопытствующие задавали много вопросов, однако ответов не получали и не находили там ни чудотворцев-волшебников, ни святых, а только двух приветливых старичков, вроде будто немых, немного чудаковатых и, казалось, чуточку выживших из ума. И пытливцы посмеивались и говорили промеж собою о том, до чего глупо и легковерно люди распространяют всякие пустые слухи.
      Шли годы, их никто не считал. И появились там двое монахов-паломников из приверженцев Готамы Будды, просившие доставить на другой берег, и перевозчики узнали, что те спешно возвращаются к учителю, ибо разнеслась весть о том, что смертельно болен Возвышенный и отойдёт вскоре своим последним человеческим отхождением, дабы войти в избавление. А через малое время новая стайка монахов, и ещё, и ещё, и все, как монахи, так и прочие путники, - путешествующие, богомольцы, странники, - все говорили лишь об одном, лишь о Готаме и его близкой кончине. И как на военный поход или на коронацию правителя отовсюду и из всех уголков, киша и множась наподобие муравьёв, движутся потоком люди, так и они, будто влекомые волшебной силой, текли туда, где ожидал смерти великий Будда, туда, где должно было свершиться неизмеримо громадное, где величайшему совершенному эпохи предстояло почить во славе.
      Сиддартха много размышлял в те дни об умирающем мудреце, о великом учителе, от чьего голоса всколыхнулись народы и пробудились многие сотни тысяч, чей голос услышал однажды и он, в святое лицо которого довелось некогда с трепетом взглянуть и ему. С сердечным чувством думал о нём, проходя в мысли его путь совершенства. И с улыбкой вспоминая слова, с которыми в молодости обратился к Возвышенному. То были, как он видел теперь, не по возрасту гордые и дерзкие слова юнца, и Сиддартха улыбаясь вспоминал о них. Он давно не разделял себя от Готамы, чьего учения не смог принять. Нет, истинно ищущий не может принимать какое-либо учение, если действительно хочет найти. А кто нашёл, одобрит любое учение, всякий путь и каждую цель, ничто не разделяет его со всеми тысячами других, живущих в вечном, дышащих божественным.
      Одним из этих дней, когда столь многие направлялись в паломничество к умирающему Будде, направилась к нему и Камала, в прошлом прекраснейшая из куртизанок. Она давно распрощалась с прежней жизнью, подарила рощу монахам Готамы и прибегнула под защиту учения, пополнив собою число друзей-благодетелей, заботящихся о паломниках. Вместе с мальчуганом Сиддартхой, своим сыном, позванная вестью о близкой смерти Готамы, пустилась Камала в дорогу, в простой одежде, пешком. Они продвигались тропой вдоль реки; но мальчик вскоре устал, начал проситься домой, то требовал отдохнуть, то поесть, стал строптив и капризен. Камале то и дело приходилось останавливаться на отдых, он привык всегда добиваться от неё своего, и снова кормить, снова его утешать, снова бранить. Он не мог взять в толк, зачем это трудное и печальное путешествие с мамой, в незнакомые края, к неизвестному человеку, который был свят и лежал умирая. Ну и пусть бы себе умирал, какое мальчику до этого дело?
      Двое паломников были на подходе к перевозу Васудевы, когда мальчик Сиддартха заставил мать снова сделать привал. Да Камала и сама приустала, и пока сынишка занимался бананом, опустилась на землю и закрыла глаза, отдыхая. Но вдруг издала болезненный вскрик. Мальчик испуганно обернулся и увидел, как бледнеет от ужаса её лицо, и ещё успел заметить, как метнулась из-под края платья Камалы ужалившая её чёрная змейка.
      Они бросились по тропе вперёд, чтобы поскорее выбраться к людям, и находились уже неподалёку от перевоза, когда у Камалы подкосились ноги и не стало сил идти дальше. Мальчик поднял жалобный крик, то и дело целуя мать и обхватывая за шею руками, а она вторила его громким воплям о помощи, пока эти звуки не достигли слуха Васудевы на переправе. Он приблизился поспешно шагая, подхватил женщину, понёс к лодке, а мальчик бежал рядом, и вскоре все были в хижине, где Сиддартха, стоя у очага, разводил огонь. Он поднял глаза и увидел сначала мальчишеское лицо, удивительным образом словно знакомое, напоминавшее о чём-то забытом. Затем увидел Камалу, которую узнал сразу, хотя та без чувств лежала на руках перевозчика, и понял, что это его собственный сын, этот мальчик с таким знакомым лицом, и сердце встрепенулось в груди.
      Ранку Камале обмыли, но края уже почернели, и отекая набрякло тело. Ей влили в рот глоток целебного отвара. Окружающее возвращалось. Она лежала на постели Сиддартхи в хижине, а над ней склонялся Сиддартха, так сильно её когда-то любивший. Она принимала это за сон и улыбаясь глядела в лицо друга. Не тотчас, медленно осознала она своё положение, вспомнила об укусе, испуганно позвала мальчика.
      - Здесь он, с тобой, не тревожься, - сказал Сиддартха.
      Камала глядела ему в глаза, заговорила, тяжело двигая непослушным языком, одурманенная ядом.
      - Милый, а ты постарел, - сказала она, - и совсем седой. Но ты похож на того молодого саману, который, раздетый и с запылёнными ногами, объявился в моём саду. Больше похож на него, чем когда ушёл от меня и Камасвами. Глазами, взглядом ты похож на него, Сиддартха. Ах, да и я постарела... ты меня ещё узнаёшь?
      Сиддартха улыбнулся:
      - Я тебя сразу узнал, Камала, милая.
      Камала указала на своего мальчика, сказала:
      - А его ты узнал? Он твой сын.
      Глаза её стали безумны, закрылись. Мальчик рыдал, Сиддартха, не мешая плакать, усадил его к себе на колени, гладил по волосам, и при виде мальчишеского лица вспомнилась вдруг брахманская молитва, заученная в ту пору, когда он и сам был маленький мальчик. Медленно, нараспев, он стал говорить её, из прошедшего, из времени детства приходили слова. Под его монотонный напев мальчик стал успокаиваться, ещё повсхлипывал какое-то время и заснул. Сиддартха уложил его на постель Васудевы. Васудева, стоя перед очагом, варил рис. Сиддартха встретился с ним взглядом, тот ответил улыбкой.
      - Она умирает, - приглушённо сказал Сиддартха.
      Васудева кивнул, по его приветливому лицу пробегал отсвет огня в очаге.
      Сознание ещё раз возвратилось к Камале. Её лицо исказилось от боли, взгляд Сиддартхи читал страдание на её губах, на побледневших щеках. Читал с вниманием, ожидая, уйдя в её боль. Камала это почувствовала, взгляд её искал его глаз.
Глядя на него, произнесла:
      - Вижу сейчас, что и глаза твои изменились. Совсем другие теперь. Как это я ещё узнаю, что ты Сиддартха. И ты, и не ты.
      Сиддартха не отвечал, его глаза тихо смотрели в её глаза.
      - Ты достиг? - спросила она. - Нашёл мир?
      Он улыбнулся и прикрыл ладонью её руку.
      - Я вижу, - сказала она, - вижу. И я... найду мир.
      - Ты его нашла, - прошептал Сиддартха.
      Камала не отрываясь смотрела ему в глаза. Она думала о том, что вот, хотела совершить паломничество к Готаме, увидеть лицо человека, достигшего совершенства, вдохнуть от него покоя, и что нашла здесь его, Сиддартху, и что это хорошо, так же хорошо, как если бы ей удалось увидеть того. Она хотела сказать ему об этом, но язык уже не повиновался воле. Она молча глядела на него, и он видел, как жизнь меркнет в её глазах. Когда последняя боль заполнила их и погасила, когда последняя дрожь пробежала по членам, его рука закрыла ей веки.
      Он долго сидел, глядя на её усопшее лицо. Долго всматривался в её рот, её старчески усталый, с истончившимися губами рот, и вспомнил, как некогда, в разгаре весны своей жизи, сравнил этот рот со свежеразломленной смоквой. Он долго сидел так, читая в этом бледном лице, в усталых морщинах, наполняя себя этим зрелищем, видел и своё лицо, вот так же лежащее, такое же белое, так же погасшее, и одновременно видел своё и её лицо молодыми, с красными губами, с горячим взглядом, и его затопило пронзительное чувство мгновенной сейчасности и единовремённости, чувство вечности. Глубоко, глубже чем когда-либо, он ощутил в этот час неразрушимость всяческой жизни, вечность любого мгновения.
      Когда Сиддартха поднялся, у Васудевы был готов для него рис. Но есть Сиддартха не стал. В пристройке, где они держали козу, старики настелили себе соломы, и Васудева прилёг. А Сиддартха вышел наружу и сидел всю ночь перед хижиной прислушиваясь к реке, омываемый потоком прошедшего, испытывая прикосновение сразу всех обступивших его времён собственной жизни. Иногда он вставал, подходил к двери, вслушивался, спит ли мальчик. Рано утром, до того как показалось солнце, Васудева вышел из пристройки, приблизился к другу.
      - Ты и не спал, - сказал он.
      - Нет, Васудева, не спал. Сидел, слушал реку. Она многое мне сказала, глубоко наполнила меня благодатной мыслью, мыслью всеединства.
      - Тебя посетило горе, Сиддартха, но, гляжу я, нет в твоём сердце печали.
      - Верно, дорогой, да и как мне быть печальным? Я и так был богат и счастлив, а стал ещё богаче и счастливее. Мне подарен мой сын.
      - От всего сердца рад и я твоему сыну. Время, однако, Сиддартха, приниматься нам за работу, дела предстоит много. На том самом ложе умерла Камала, где умерла когда-то моя жена. Давай мы и костёр сложим на том холме, где я устраивал погребальный костёр для жены.
      Пока мальчик спал, они сложили костёр.