Витраж исцеления

1

Ни старцы, сохранившие ясный ум, ни народные предания, ни древние летописи королевской библиотеки не помнили, чтобы на Севере случалось такое долгое, знойное и засушливое лето. Многие колодцы, ручьи и речки пересохли. Та же участь постигла пруды и болота. Крупные реки обмелели настолько, что по ним не могли плавать даже рыбацкие лодки. Всё, что взошло в полях и огородах, погибло до солнцеворота, а после него сады и рощи распростились с недозревшими плодами и листвой. Могучие юго-западные ветра, горячие и зловонные, мчали над мертвеющей землёй клубы едкой пыли и стаи стрекочущей саранчи…

А когда, в середине осени, зной прекратился, сменившись бескрайними серыми тучами и прохладными дождями, то люди не обрадовались этому, ибо во всём королевстве разразился Мор. Неведомая смертоносная зараза вгрызлась в каждого третьего человека, независимо от его возраста и происхождения. У заболевших открывались кровоточащие язвы на коже головы и шеи, а также во рту. Больных лихорадило, бросая то в жар, то в холод. Языки сильно распухали, отчего было крайне трудно есть и говорить. Смерть наступала от кровопотери, либо от удушья. У некоторых, особенно у малых детей и дряхлых стариков, не выдерживало и останавливалось сердце…

Король со своими придворными заперся в замке возле стольного града, и по слухам веселился, предаваясь пирам и оргиям. Лучших лекарей и алхимиков он забрал с собой…


2

Круглый зал городской лечебницы полнился страждущими язвенной болезнью, от которой, к несчастью, пока не нашли лекарства. Больные лежали на беломраморном полу, подстелив под себя плащи или прочую одежду. Лежали в основном на боку, потому что чуть ли не у всякого изо рта текла кровавая слюна. Их обритые головы и шеи были обвязаны полосками материи, пропитанной отваром дубовой коры, чистотела и облепихи.

Страждущие стонали. Кто-то тихо, кто-то громко. И стоны эти не затихали ни днём, ни ночью. А те, у кого во рту ещё не появились язвы, хранили молчание, либо расспрашивали монахов о том, как можно исцелиться. Однако монахи не отвечали. Они безмолвно делали страждущим перевязку, поили и кормили их, а затем уходили во двор или в соседние помещения, расположенные за двумя плотно занавешенными арками.

Монахи носили тёмно-коричневые рясы, схваченные в талии серыми верёвками, и жёлтые кожаные перчатки. Капюшоны были надвинуты на лбы до самых глаз. Лица скрывались за матерчатыми масками.

Лишь один монах, коего остальные братья называли Настоятелем, облачался в чёрную рясу и маску того же цвета. С шеи Настоятеля на грудь свисала серебряная цепь с кельтским крестом, тоже серебряным. На кругу креста отчётливо чернела гравировка – цитата из Священного Писания: «А я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят, и я для мира». [1]

Высоко, под сводами зала, в толстых гранитных стенах было семь стрельчатых окон с витражами. Два восточных, два западных, два южных и северное. Некогда вдоль них тянулась галерея. Ныне от неё остались четыре каменные балки, к одной из которых наискось тянулась полуразвалившаяся деревянная лестница с несколькими балясинами перил.

Тридцатилетний цирюльник Аскель молча лежал на спине посреди зала. Язвы усеяли его лицо и шею, но во рту пока не обосновались. Время от времени цирюльник, стискивая зубы от боли, поворачивал голову в стороны и подолгу разглядывал окна.

На левом восточном витраже изобразили густой изумрудный сад под сапфировыми небесами с четырьмя белоснежными перистыми облаками. В саду, почти соприкасаясь ветвями, возвышалась чета незаурядных древ. Одно с пирамидальной кроной, а другое с шаровидной.

На правом восточном витраже запечатлели бирюзовое море под лазурным небом. Чёрный кит, подняв хвост и взметнув из дыхала белый фонтан, плыл по пенным волнам, имея немалое сходство с парусником.

Пейзажи южной пары витражей были поистине сказочными. На левом за гряду пепельных гор более чем наполовину опустилось багровое солнце с печальными человеческими очами и девятью острыми лучами, похожими на корону. А в тёмно-синем небе, в самой верхней части витража висел серебристый скорбноликий полумесяц. Между светилами без русла, без берегов, изгибаясь, текла алая река. В неё падали шесть красных пятиконечных звёзд с прямыми белыми хвостами.

Правый южный витраж являл взору бурую башню, круглую и островерхую, с единственной дверью, единственным окном и громадными вздыбленными корнями, растущими из основания. Дверь была овальной, а окно – стрельчатым. Оба чёрные. Крыша поблескивала золотистой черепицей, напоминавшей змеиную чешую. Над башней в голубых небесах парили три кудрявых кучевых облака.

Картины западных витражей были попроще. На левом белела дюжина неких обелисков. Они находились друг от друга на разном расстоянии. Одни ровно, другие косо. А некоторые лежали. Стекло вокруг них переливалось всеми оттенками фиолетового.

На правом витраже были две горы, одинаковые, словно близнецы. Над ними темнело ночное небо с редкими звёздами, но вершины пылали золотом. Такое же золото двумя потоками текло по склонам навстречу друг другу.

Что же до витража северного окна, то с пола не удавалось различить его изображений. Возможно, это была всего-навсего ничего не значащая стеклянная мозаика.

Создатели витражей потрудились на славу, сделав их столь яркими и сочными, что днём казалось, будто за окнами царит ясная-преясная погода, хотя сквозь стоны отчётливо слышалась дробь непрерывных ливней…

«Стоны, - подумал Аскель. – Как же я устал от них!.. Если мне станет хуже, я стонать не буду! Не буду!»

Но в глубине души цирюльник знал – ещё как будет…

Он достал из кармана кусочки мягкого пергамента и покрепче заткнул ими уши. Потом закрыл глаза, постарался ни о чём не думать и… вскоре уснул.


3

Странно получалось. Прежде, когда в жизни Аскеля случалась так называемая белая полоса, ему снились исключительно скверные, даже кошмарные сны. А когда на цирюльника обрушивались беды, сновидения, наоборот, были приятны и даровали утешение. Создавалось впечатление, будто над границей меж реальным миром и миром грёз для Аскеля повесили волшебные весы с чашами добра и зла, коим повелели пребывать в непрестанном равновесии.

Вот и теперь спящему цирюльнику чудилось, что он прогуливается по коридорам, лестницам, анфиладам и залам светлого, чисто убранного замка или дворца. На своём пути Аскель никого не встречал и радовался долгожданному уединению. Радовался и любовался красотами богатой обители. Пол повсеместно покрывали мягкие лиловые ковры, на которых выткали изображения запутанных золотистых лабиринтов. По каменным стенам и колоннам вилась причудливая резьба, подобная переплетённым лозам неких растений. В окнах радужными цветами светились витражи, составленные из множества ромбовых стёкол, скреплённых свинцом. На первом этаже окна были стрельчатыми, на втором – сводчатыми, на третьем – круглыми. И они бросали на стены и колонны весёлые колеблющиеся блики, которые словно бы оживляли резьбу, словно бы приводили оную в движение.

В коридорах окна чередовались с нишами, в коих стояли до блеска начищенные бронзовые канделябры с незажжёнными белыми свечами. А в залах под потолками на цепях висели массивные люстры, тоже бронзовые и со свечами, не тронутыми огнём.

«Наверное, это жилище самого монарха, - думал Аскель. – Только… где же король? Где его свита?»

Но хоть в роскошном строении не раздавалось людских голосов, тишина отнюдь не была полной. Различные звуки проникали в помещения извне. Из-за стрельчатых окон доносились шелест спокойного дождя и отдалённые раскаты грома, схожие с говором степенного, мудрого старца. За сводчатыми окнами шелестела листва и пели неунывающие лесные птицы, воистину не тревожащиеся о завтрашнем дне. А за круглыми окнами, будто в час пурги, свистел и завывал ветер.

На третьем этаже Аскель обнаружил Тронный Зал. Правда, позолоченный трон там почему-то стоял не на возвышении у стены, как заведено испокон веков, а был придвинут к огромному прямоугольному камину. На широких подлокотниках трона лежали монаршие регалии: золотая корона с раздвоенными зубцами вроде башенных и серебряный скипетр с крылатым шаром на конце.

В зеве камина, посыпанная пеплом, покоилась груда фолиантов, пергаментных свитков, глиняных чернильниц и совиных перьев. Над камином висела древняя карта мира. Древняя, потому что на ней отсутствовали названия королевств. Вместо них на материке серебрились четыре слова: Север, Юг, Восток, Запад. В Море, окружившем Большую Сушу, не нарисовали ни одного острова. Зато внизу была чёрная надпись: Мир подобен кресту.

Глядя на карту и не задумываясь, что делает, Аскель сел на трон. Регалии, зазвенев, упали на пол и…


4

Аскель проснулся. Приподнявшись на локтях, он посмотрел на монаха, подбиравшего две уроненные медные миски. Лицо у цирюльника жутко саднило и пылало, а всё остальное тело мелко дрожало, ощущая холод.

В зале продолжали стонать страждущие.

Стоны.

Неисчислимые стоны, отрывистые и тягучие, мужские и женские незримо кружили по пространному помещению, бились о стены, тяжко взлетали к разноцветным окнам, к сумрачным сводам бесполезной лечебницы…

- А ведь седьмой витраж – это Витраж Исцеления, - близко и отчётливо сказал хриплый мужской голос.

Аскель повернул голову вправо и увидел рядом старика с длинными седыми волосами. Укрытый серым плащом, он лежал на спине и, скрестив руки на груди, глядел вверх. Язвы не испещрили его морщинистое лицо, но шея была обмотана белой тканью, сквозь которую обильно проступила кровь.

- Седьмой витраж чудотворный, - продолжал хрипеть старик. – Кто взберётся к нему по стене, рассмотрит его и прикоснётся к стеклу, тот мгновенно исцелится от любой хвори. Даже от нынешней заразы.

- Почему вы решили? – спросил Аскель.

Старик скосил глаза на цирюльника и вновь устремил взор ввысь. А глаза у старика, ничуть не выцветшие за десятки прожитых лет, голубели, как вешний эфир.

- Почти все в нашем городе знают о Витраже Исцеления. Ты, наверное, нездешний.

- Да нет, я родился и вырос тут, в столице, - сказал Аскель. – Моих родителей убили грабители, когда мне едва исполнилось три года. Меня воспитывали в приюте при монастыре Святого Антония.

- Значится, до того как Мор привёл тебя сюда, ты отличался завидным здравием и твоего внимания не привлекали ни знаменитые лекари, ни чудотворные, целительные места, - заключил старик и представился: – Моё имя – Луций.

- А моё – Аскель, - ответил цирюльник. – Так с чего вы взяли, что один из этих витражей обладает способностью излечивать болезни? Кстати, какой именно?

- Я же говорил, что седьмой.

Старик десницей указал на северное окно.

- А почему он седьмой, а не первый? – не понял Аскель.

- Потому что в таких случаях счёт непременно ведут от востока. Ты, похоже, не слушал своих учителей и стал простым каменотёсом? Не обижайся, ведь я не почитаю зазорным ремесло каменотёса.

- Не обижусь, ведь я – цирюльник. И припоминаю, что начинать счёт следует от востока, так как на востоке по утрам появляется солнце.

Опустив руку, Луций снова покосился на собеседника и неодобрительно вздохнул.

- Плохо припоминаешь. Считать от востока следует потому, что Писание гласит: «И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла». [2]

Аскель посмотрел на витраж с изображением сада.

- Ясно… А монахам и больным известно, что седьмой витраж целителен?

- Да, монахам известно. Всем до единого. А в числе больных, думаю, есть несколько непосвящённых, как ты.

- Тогда чего никто не исцеляется с помощью витража? Приставить бы к нему лестницу и…

- Нет, нельзя, - перебил старик. – Седьмой витраж сделался чудотворным после того как под ним и другими окнами обрушилась галерея. Исцелится же лишь тот человек, что без лестниц и верёвок сподобится взобраться по стене к восточным витражам, затем проползёт, словно паук, мимо южных и западных, а потом вглядится в северный да прикоснётся к нему рукою. Не каждому страждущему по силам совершить такое.

Отвернувшись от Луция, Аскель прикинул на какой высоте находятся окна и хмыкнул. Выходило примерно две дюжины локтей.

- А почему надо ползти мимо всех остальных витражей? – спросил цирюльник. – Разве человек не излечится, если напрямую вскарабкается к северному?

Старик вдруг надрывисто закашлялся. Резко сел, прижал руки к шее и тотчас отдёрнул их, будто обжёгшись. У него изо рта хлынула кровь. Кашель сменился бульканьем и Луций повалился на бок.

Аскель тоже сел и собрался встать, дабы как-нибудь помочь старику. Но голова у цирюльника закружилась, в глазах потемнело и… он потерял сознание…


5

Аскель и Луций неторопливо шли по лесной тропе. Старик – впереди, а цирюльник – позади. Вокруг них дубы, липы и осины шелестели пышными кронами. На низких травах и густых кустах поблёскивали бриллианты росы. Румяные солнечные лучи, словно чуткие персты кладоискателей, тянулись к ним с востока.

- Я хотел… хотел спросить вас о чём-то чрезвычайно важном, - задумчиво проговорил Аскель.

- Спрашивай, - сказал старик.

- Не получается… - Цирюльник потряс головой. – Не получается вспомнить вопрос.

Не останавливаясь, Луций глянул на спутника через плечо.

- Не переживай. Быть может, оно и к лучшему.

Дальше они брели молча, пока тропа не привела их на поляну с каменными руинами некоего строения. Целыми стояли одна квадратная гранитная стена и пара круглых беломраморных колонн напротив неё. По всей поляне грудились битые камни. Они на треть поросли зелёными мхами, в которых, будто цветы, краснели, синели и желтели осколки витражей.

- Что это? – спросил Аскель.

- Разрушенная лечебница, - ответил старик.

На колоннах не было мха. И на стене тоже. В единственном окне, высоком и стрельчатом, сохранился пыльный разноцветный витраж с неразборчивым рисунком. Деревянная рама окна давно иструхлявела и лёгкий ветер, веявший с вершин вековых деревьев, пошатывал стекло.

Луций сел на большой не замшевший камень и полюбопытствовал:

- Тебе нравится твоё ремесло?

Аскель опустился на корточки и прикрыл глаза.

- Мне нравится… смотреть в окна. Моя цирюльня находится на третьем этаже и её окна расположены так, что во время работы я могу видеть в них только крыши соседних домов. Десятки городских крыш…

- И что с того? – Луций изогнул седые брови. – Крыши особенные?

- Они подобны головам людей, которых я стригу и брею. Подобны не внешностью, а… - Цирюльник задумался. – Как бы это лучше объяснить… Вот многие, хоть и не все, приходящие ко мне, заводят разговоры. Кто-то жалуется на беды, кто-то радуется успехам, кто-то вслух предаётся воспоминаниям, а кто-то, наоборот, разглагольствует о грядущем… А я стригу их, поглядываю в окна и вижу, как из каменных труб в небеса поднимаются клубы тёмного дыма. Вижу, как из кирпичных труб струятся пряди сизого дыма. Вижу, как из широких побеленных труб валит млечный пар. Вижу, что из тонких небеленых труб не поднимается ни дыма, ни пара.

Луций улыбнулся и кивнул:

- Понимаю. Теперь понимаю.

Аскель же продолжал:

- Одни люди приходят ко мне нарядными, в красивых богатых одеждах, в бархате и шелках. Другие, напротив, одеты бедно и даже грязно. А у третьих одежда небогатая, но выглядят они опрятно. Так же и с крышами городских домов. Одни ладно покрыты сланцем или черепицей, а другие – досками. Причём у каких-то крыш доски могут быть плохо окрашены, а у каких-то хорошо…

Одни люди пребывают в добром настроении, а другие – в дурном. Если они молчат, я вижу это по их глазам. И я вижу, как слуховые окна одних крыш блестят, отражая солнце и небо, а слуховые окна других крыш тусклы или темны…

Некоторые люди уверены в себе. Чувствуется, что они сильны и целеустремлённы. Некоторые, напротив, слабы, неуверенны и, кажется, с трудом совершают самые простые движения. И первых и вторых можно сравнить с крышами, у коих имеются флюгера. У одних крыш они прочно укреплены, смазаны, легко вращаются и верно указывают направление ветра. У других крыш флюгера погнуты и не вращаются, а устало покачиваются: чуть-чуть туда, чуть-чуть сюда, словно хвостовые плавники умирающей рыбы…

Замолчав, Аскель подобрал розовый осколок стекла и правым глазом посмотрел сквозь него сначала на колонны, потом на стену.

- А стрижка и бритьё? – спросил старик. – Что ты думаешь о них?

- По сути, ничего, - сказал цирюльник и вернул осколок на место. – Но, занимаясь работой, я нередко грежу. И порой собственные грёзы поражают меня… Вот однажды, когда я стриг весьма пожилую даму, мне вообразилось, что наш город окружён необыкновенной крепостной стеной, состоящей из высоких семиэтажных домов, слитых воедино. У них одна островерхая крыша на всех, с одним круговым чердаком. У них один на всех круговой подвал. И никаких бойниц, а только обычные окна, глядящие на город. Стена стала такой, потому что в мире люди прекратили воевать друг с другом. Зато в подвале под стеной и на чердаке над стеной по ночам то и дело свершаются кровавые сражения. В подвале обитают сотни чёрных котов, а на чердаке – сотни рыжих. Чёрные нередко отражают атаки клоачных крыс, жаждущих захватить крепостную стену и весь город, а рыжие ничуть не реже отбиваются от нападений легионов болотных нетопырей, желающих того же, чего и крысы. А повелевает и подвальными, и чердачными котами каурый крылатый единорог. Он маленький, как пони, а рог у него млечный, спиральный. Он свободно ходит по всем помещениям крепостной стены, ибо людям не дано видеть и слышать чудесное животное…

Аскель замолчал, глядя вдаль.

Луций подождал, не будет ли продолжения рассказа, и проговорил:

- Интересно. Весьма интересно… А почему котами правит крылатый единорог?

Цирюльник пожал плечами:

- Понятия не имею. Так уж мне пригрезилось… Возможно, это связано с тем, что…

Аскель не договорил. Ему помешал ветер. Он внезапно усилился и витраж, громко звеня, выпал из окна. Он разбился бы о камни, но Луций с немыслимым проворством метнулся к нему и подхватил на руки.

- Успел! – воскликнул он. – Я же пришёл сюда за ним. Буря, недавно прилетевшая к нам с гиблогнилостного юго-запада, расколотила окно в башне моего дома. Этот витраж сгодится для замены. Он мне по душе, да и незачем красоте пропадать.

Ветер сделался ещё сильнее и застонал…


6

Пробудившись, Аскель снова услышал стон. И не один. И стонал не ветер, а люди.

Не открывая глаз, цирюльник вспомнил сон. Вспомнил, что наяву никогда не грезил о необычной крепостной стене, её котах-воителях и крылатом единороге.

Под повязками, обхватывающими голову, по-прежнему было жарко и больно. Аскель сглотнул и вдобавок почувствовал боль в горле. Ощупал языком нёбо и щёки, но язв не обнаружил.

Цирюльник медленно сел и огляделся. Наступила ночь. Витражи померкли, окна уподобились тёмным и пустым глазницам умерших великанов. На стенах тускло горели две дюжины медных масляных ламп. А Луция не было. На его месте стоял монах в чёрной рясе да с кельтским серебряным крестом. В руке Настоятель держал глиняную чашу и протягивал оную цирюльнику.

- Пожалуйста, выпей, - сказал чернец.

- Что это? – спросил Аскель, беря чашу обеими руками. Она была шершавой и тёплой.

- Отвар из тридцати лекарственных трав, - ответил Настоятель.

- Разве он поможет мне?

- Конечно. Он всем помогает. Кому-то больше, кому-то меньше, но всем.

- Однако не излечивает, верно?

- К сожалению, верно.

Аскель вздохнул и осушил чашу. Отвар, ожидаемо, был горьким.

- А Витраж Исцеления? – проговорил цирюльник, возвращая сосуд Настоятелю. – Почему никто не пытается добраться до него?

- О чём ты? – не понял монах.

- Там, где вы стоите, вечером лежал седовласый старик по имени Луций, - сказал Аскель. – Пока я был без чувств, он, наверное, умер и его унесли. Он поведал мне, что северный витраж данного зала исцеляет от любой хвори, если долезть до него по стене мимо всех остальных витражей. Долезть, разглядеть и прикоснуться к стеклу. И притом нельзя пользоваться лестницами или верёвками, а лишь руками и ногами. Да, именно так Луций мне и толковал. И он утверждал, что почти все здесь об этом чуде знают.

Монах покачал головой.

- Лично я о таком не знаю. И я тут немало ходил днём и вечером. Рядом с тобой не было седовласого старика. Место, где я стою, пустовало. Судя по всему, этот Луций приснился тебе. Или померещился, ведь у тебя жар… Но видение, по-моему, доброе, обнадёживающее и, возможно, даже вещее, ибо из королевского замка верховный лекарь прислал мне голубя с письмом, в котором содержится новый рецепт. Братья уже варят снадобье. Постарайся продержаться ещё сутки. Не исключено, что спасение у порога. Поэтому обязательно подкрепись.

Настоятель показал на миску супа, стоящую близ Аскеля, и, развернувшись, ушёл. Озадаченный цирюльник, не двигаясь, смотрел ему в спину, пока он не покинул зал.

- Как же так? – прошептал больной, лёг на спину и скрестил руки на груди. – Неужели мне всё приснилось?

Аскель и не думал сомневаться в словах Настоятеля. Монах не стал бы лгать. По крайней мере, этот…

Закрыв глаза, цирюльник безмолвно заплакал. Впервые за последние четырнадцать лет. И причиной слёз был не страх смерти, а разочарование и опустошение.

Люди вокруг стонали, стонали и стонали… Кусочки пергамента в ушах Аскеля приглушали сие озвученное мучение, но, увы, не препятствовали ему вливаться в самую душу цирюльника. Он решил, что не сможет уснуть, да и не хотел спать.

Однако погрузился в глубокий сон, прежде чем слёзы высохли у него на веках…


7

Аскель не помнил, как разлучился с Луцием. Но, выйдя из леса, цирюльник сразу увидел дом старика. Прямоугольное трёхэтажное гранитное строение с примыкавшей к нему квадратной беломраморной башней, у коей насчитывалось пять этажей.

Двускатная черепичная крыша основного здания поблёскивала треугольными слуховыми окнами да попыхивала тремя кирпичными трубами, пускала в безоблачное голубое небо сизый дым.

Окна первого этажа были стрельчатыми, окна второго – сводчатыми, а третьего – круглыми. Их чистые стёкла казались хрустальными.

Окна башни все были стрельчатыми. В северном окне пятого этажа, радуя взор, переливался разноцветный витраж. Тот самый, который старик взял на лесных руинах.

- Быстро же он его вставил, - хмыкнул Аскель.

Крыша башни представляла собой четырёхгранную черепичную пирамиду со шпилем и птицеподобным флюгером на нём. Голова флюгера указывала на восток, куда и дул тёплый ветер, пахнущий полевыми цветами.

Дом возвели на вершине покатого, явно рукотворного холма, окружённого равниной, поросшей высокими колосящимися травами. Аскель зашагал к дому по ним, так как не заметил дороги или тропы. Странное дело, но оных не обнаружилось и возле холма. Приблизившись к нему, цирюльник обошёл его со всех сторон, потом поднялся на вершину и двинулся к башне. Входная дверь жилища Луция была в ней. Другой не имелось. И к порогу вела мраморная семиступенчатая лестница без перил.

Дверь, стрельчатая, как и окна, серела полосками прибитого к ней металла. Посередине висел стальной молоток в виде кошачьей головы. Аскель постучал им, и дверь открылась. За ней никого не было.

- Луций! – позвал цирюльник, разглядывая пустую комнату. Пустую, если не считать витой деревянной лестницы на второй этаж. – Луций!

Старик не ответил.

Подождав, Аскель шагнул за порог и… невесть как очутился на пятом этаже. При этом цирюльник превратился в рыжего кота с чёрными лапами и хвостом.

Самая верхняя комната башни была уютной. На стенах между четырёх окон висели десятки полок с фолиантами. Под южным окном стояла резная дубовая кровать, устланная покрывалом, сшитым из поношенных, но чистых дорожных плащей. Под плоским потолком на серебряных цепях висела круглая золотая люстра с двенадцатью белоснежными незажжёнными свечами. А под люстрой, крепясь к ней серебристой нитью, медленно-медленно вращался чёрный деревянный шар величиной со спелую тыкву. На нём изобразили Млечный Путь и созвездия.

Толстый белый ковёр покрывал половицы. Косые солнечные лучи, струившиеся на него через витраж, украсили ворс многоцветным переливчатым узором. На нём Аскель и оказался. На нём и лёг, довольно жмурясь и мурлыча.

Какое-то время он просто наслаждался теплом и красотой ковра. Затем стал рассматривать фолианты. Названия на корешках были знакомыми и, цирюльник, понял, что в прошлом он прочёл собранные здесь книги. Прочёл, а впоследствии почему-то забыл прочитанное и не единожды из-за этого огорчался. Но сейчас… ему чудесным образом вспоминалось, и весьма отчётливо, содержание внушительных старинных томов…

А когда Аскель восстановил в памяти всё до последнего слова, то вновь обратил взор на витраж. Тот стал гораздо ярче. Однако его узор по-прежнему был неясным, неразборчивым и загадочным.

«Надо подойти поближе, - подумал кот. – Надо прикоснуться к стеклу».

Аскель прошёл по комнате и запрыгнул на широкий беломраморный подоконник. Лапы неожиданно сильно заскользили по гладкой поверхности. Кот попытался остановиться, но не смог. Он врезался в стекло, и оно пронзительно зазвенело. Оно разбилось, и Аскель полетел вниз. Не к подножию башни, не на зелёный травянистый холм, а в тёмную, мучительно стонущую бездну…


8

Содрогнувшись, цирюльник проснулся и застонал. На стенах горели лампы, хотя сквозь витражи в зал уже проникал солнечный свет. Настало утро. Монахов не было. Некоторые больные спали. Некоторые тряслись в ознобе и стонали. Некоторые лежали молча и двигали только глазами. Некоторые скончались, устремив бессмысленный взор в никуда…

Аскель тяжело сглотнул, ощутив боль в горле и во рту. С трудом шевеля распухшим языком, цирюльник нащупал им две язвы: на щеке и на нёбе.

В глазах помутилось от пелены слёз. «Вот и всё», - подумал Аскель, и ему захотелось вернуться в свою простенькую, но такую родную цирюльню, чтобы снова день за днём стричь и брить людей, слушать их нехитрые речи да созерцать крыши городских домов.

Аскель опять застонал, и тотчас умолк.

«Нет, ещё не всё! – мысленно прокричал он себе. – Монахи варят снадобье по рецепту самого верховного лекаря! Настоятель обещал, что к ночи оно будет готово! У меня хватит сил дождаться его!»

Взгляд Аскеля метнулся к северному витражу.

«И у меня хватит сил добраться до целебного окна! Скорее всего, оно, как и говорил Настоятель, не целебное, но по крайней мере мне будет чем заняться и ожидание пройдёт легче! Довольно валяться никчёмным полусгнившим бревном!»

Глубоко вздохнув, цирюльник сел. Расправил хрустнувшие плечи и согнул колени. Осторожно встал, шагнул вперёд, потом назад и возблагодарил Пресветлого Творца за то, что в ногах и руках не было ни слабости, ни дрожи. Правда, сердце пустилось в галоп, сотрясая грудь и живот.

Подойдя к восточной стене, Аскель внимательно осмотрел её. В гранитной кладке меж грубо обтёсанными камнями хватало щелей. Достаточно широких и глубоких, чтобы просунуть в них пальцы рук и ног.

Подождав пока успокоится сердце, Аскель снял туфли, мысленно попросил Творца даровать ему благословение и полез по стене вверх. Раньше, даже в детстве, ему не доводилось делать ничего подобного, однако до восточных витражей он добрался без особого труда. Цирюльник не устал, но посидел в оконном проёме, дабы получше разглядеть стеклянные картины. Вблизи на них можно было увидеть больше, чем с пола зала. Например, в листве пирамидального древа поблёскивали золотистые грушеобразные плоды, а верхушку кроны венчал белый голубь с жёлтыми глазами и клювом. У круглого древа тоже были плоды, но багряные, похожие на гранаты, а на кроне примостился красноглазый ворон.

Что касается кита, то на его широкой спине обнаружилась зеленохвостая русалка с длинными лиловыми волосами, которые она расчёсывала розовым гребнем.

Аскель никогда не бывал у моря. Он пообещал себе, что, если излечится, то обязательно съездит на побережье. Пообещал и полез по стене вправо, к паре южных витражей. На полпути к ним остановился и посидел на торчащей из стены балке. Он всё ещё не ощущал усталости, но на всякий случай решил не перенапрягать отвыкшее от труда тело.

Те страждущие, что не спали, теперь пристально следили за цирюльником. Некоторые перестали стонать. Аскель помахал им рукой и продолжил опасный путь к исцелению.

Добравшись до южных окон, цирюльник устроился в проёме. Всмотрелся в цветные стёкла, ожидая увидеть что-нибудь новое для себя. И увидел. Алая река не пустовала. По ней плыли мечи, копья, стрелы и другие вещи, сотворённые для убийства. И почти все они были так или иначе повреждены.

А на крыше бурой башни серебрился игловидный шпиль, вонзивший в кучевые облака ветвистую чёрную молнию. Да, сам не зная почему, Аскель счёл, что именно башня выпустила диковинную молнию в облака, хотя по здравому размышлению должно было быть наоборот.

Вдосталь насмотревшись на южные витражи, цирюльник полез к западным. Вновь сделал остановку на балке разрушенной галереи. Затем едва не сорвался со стены, когда один из камней зашатался под его правой ногой. Этого стоило ожидать, но Аскель, преисполнившись уверенности в собственных силе и ловкости, утратил бдительность.

«Осторожнее! – мысленно крикнул он себе. – Осторожнее! Ты не верхолаз, не трубочист, не кровельщик, а брадобрей-мечтатель!»

И Аскель резко ощутил усталость. Конечности разом начали дрожать, а сердце – бешено колотиться. Поэтому на левом западном окне цирюльник просидел дольше, чем на предыдущих. И он, конечно же, как следует разглядел западные витражи. Вблизи выяснилось, что на фиолетовом запечатлена пещера. Фиолетовый фон оказался неоднородным, на нём различались сталактиты и сталагмиты. А белые обелиски без сомнения были кристаллами.

«В такой пещере вряд ли звучали стоны боли, - подумал Аскель. – И вряд ли будут звучать. Там бы я спал годами, а то и веками. Там бы я наслаждаясь добрыми, счастливыми сновидениями…»

На соседнем витраже цирюльник заметил между горами человека. Мужчину в окружении нескольких домашних животных: низкорослой каурой лошади, безрогой белой козы и двух котов – рыжего и бурого. Судя по всему, они чего-то ждали. Наверное, золотых потоков, текущих по склонам…

Итак, сейчас предстояло добраться до северного окна, в коем светился Витраж Исцеления. К сожалению, усталость и дрожь не покинули Аскеля. Зато сердце утихомирилось.

«Я смогу», - подумал цирюльник, на руках свесился с окна, сунул пыльцы ног в щели и пополз вправо. Медленнее, но так же уверенно.

В этот раз он решил не делать привала на балке. К тому же, когда он находился над ней, снизу раздался окрик:

- Эй, что ты вытворяешь!

Аскель остановился и, ощутив обжигающую боль в шее, оглянулся через плечо. Посреди зала стоял монах в коричневой рясе и грозил цирюльнику пальцем.

- А ну-ка спускайся! Слышишь?!

К монаху подошёл Настоятель, положил руку ему на спину и спокойно проговорил:

- Не надо, брат. Не надо мешать ему. Пусть он исполнит, что замыслил. Ему это необходимо.

Аскель с благодарностью кивнул чёрному монаху и полез дальше. Вскоре он добрался до северного окна и, тяжело дыша, сел в его проёме. Упёрся руками в камни стены и подался к Витражу Исцеления.

На чудодейственной стеклянной картине запечатлели некоего святого в изумрудном хитоне и с ярким золотисто-алым нимбом вокруг седовласой головы. Лица же у него почему-то не имелось. Вместо лица было прозрачное, не цветное стекло.

Верхнюю часть витража над святым занимало изображение млечной семивитковой спирали, состоящей из множества семиконечных звёзд.

В руках безликий святой держал раскрытую книгу. На её страницах чернела финальная строфа одного из стихотворений Ольгерда Чёрного, Последнего Скальда Севера:

Тварь не властна
Владеть здесь благом
Долговечным,
Дающим счастье…
Лишь надежда
На дело Божье
Боль утраты
Поможет скрасить…

Однажды, лет десять тому назад, войдя в трактир на перепутье, Аскель услышал, как эти слова, играя на арфе, пела красивая девушка-менестрель.

Цирюльник придвинулся к витражу вплотную. За прозрачным стеклом было пасмурно и грязно. Там, как и в лечебнице, повсеместно царила беда. Во дворе на огромном костре монахи сжигали мертвецов. Тёмно-серый дым, подхваченный гиблым южным ветром, расстилался над мокрыми крышами городских домов, будто гигантский саван. Под ним ни одна из труб даже мало-мальски не курилась. Все флюгера указывали на запад. Обращённые к лечебнице слуховые окна были распахнуты, либо разбиты.

А за городом неведомое войско штурмовало замок, в котором от Мора укрылся король. Воины окружили твердыню, таранили ворота и по длинным лестницам пытались взобраться на зубчатую крепостную стену. Защитники замка сбрасывали на них камни и, наверное, осыпали стрелами, коих Аскель, конечно же, разглядеть не мог. Но люди падали с лестниц на землю и уже не поднимались.

Нахмурившись, цирюльник прижал обе ладони к витражу, к жёлтым страницам книги. Прозрачное стекло головы святого тотчас превратилось в зеркало, отразившее лицо Аскеля. Не обмотанное материей, бледное, изумлённое.

Цирюльник охнул и, забыв, где находится, отшатнулся. Он вывалился из оконного проёма и…


9

На мгновение Аскель словно бы нырнул во мрак небытия. Потом он понял, что, раскинув руки и ноги, лежит на спине на полу зала. Усталость исчезла, ничего не болело, но цирюльнику не хотелось шевелиться. Вокруг его головы по белому мрамору растекалась ярко-алая кровь.

- Я исцеляюсь… - прохрипел Аскель.

Он устремил взор на северный витраж и увидел его так хорошо, как никогда. Увидел во всех подробностях. Теперь у таинственного святого был морщинистый лик Луция. Старик с доброй лучистой улыбкой взирал на младшего друга.

- Я исцелился, - отчётливо проговорил Аскель, тоже улыбнулся и перестал дышать…


__________________________
[1] Послание к Галатам святого апостола Павла 6:14
[2] Бытие 2:8-9